Неповторимый

Запах пригоревшей еды Пятый почувствовал ещё с порога, что было весьма впечатляющим достижением, учитывая степень удалённости кухни от прихожей. Моргнув через узкий дверной проём с кучей пакетов в руках, он прислушался и закатил глаза: из глубины дома доносились совершенно неискренние причитания Клауса, то и дело перебиваемые возмущениями Диего и ласковыми увещеваниями оказавшейся меж двух огней мамы. Что ж, Пятый никогда бы не признался в этом вслух, но он определённо скучал по всему этому семейному дерьму дома Харгривзов. — Клаус опять пытается спалить дом? — проворчала Эллисон, догнав Пятого у порога. Она тоже несла пакеты — целых два, каждый размером с почтовый конверт, и Пятый не желал знать, сколько стоили лежавшие внутри ювелирные побрякушки. К счастью, Эллисон тратила свою личную часть наследства и не имела доступа к остальным долям, и Пятый мог не переживать, что обнищает раньше, чем достигнет очередного физического совершеннолетия. — Он называет это «постигать азы кулинарии», — хмыкнул Пятый, — но да, в твоих словах есть доля правды. Я уже заказал установку новой системы пожаротушения на следующую среду. — Очень… мило с твоей стороны, — удивлённо пробормотала Эллисон. Пятый с деланным равнодушием пожал плечами: — Это всё ещё лучше, чем если бы он опять взялся за старое. Готовка, вязание, ремонт в доме или бог знает, что ещё… Мне плевать до тех пор, пока он в завязке, и шансы случайно наткнуться на его бездыханное тело посреди коридора стремятся к нулю. Эллисон поморщилась — вероятно, тоже вспомнила то прохладное майское утро, когда весь дом проснулся от того, что Пятый, споткнувшийся о похолодевшее тело Клауса на входе в прачечную, чрезмерно эмоционально отреагировал на то, как это самое похолодевшее тело внезапно зашевелилось в его руках. Так они узнали, что Клаус — бессмертный и, по его личным подсчётам, умирал уже четырнадцать раз, включая четыре сердечных приступа в те времена, когда отец ещё пытался развивать его силы, запирая его в склепе на долгие часы, а то и на целые ночи, и семь смертей от передозировки. Во всеобщем чтении нотаций, последовавшем за этим признанием, Пятый не участвовал. От пережитого страха и накрывшей следом злости — на себя за излишнюю мягкотелость, на Клауса за его тягу к саморазрушению и, конечно же, на отца за то, что тот ещё больший ублюдок, чем думалось раньше, — дрожали руки. А ещё ужасно хотелось врезать по озаренному напускным весельем лицу Клауса — так сильно, что Пятый всерьёз опасался не сдержаться. Никто не знал, что именно послужило причиной, — страх перед смертью, беспокойство семьи или что-то ещё, — но все свои запасы наркоты Клаус смысл в унитаз тем же вечером, и с выпивкой в руках его с тех пор тоже больше никто не видел. Спустя пару дней Клаус стал появляться в гостиной со спицами и пряжей. Через неделю — изъявил желание научиться готовить и уговорил маму на уроки под её строгим присмотром. А ещё через месяц он впервые заговорил о том, что их дому не помешает лёгкий косметический ремонт, дабы «привнести больше света в эти унылые мрачные стены, хранящие память о нашем отстойном детстве». Все остальные относились к новым начинаниям Клауса скептически — в детстве он никогда не мог сосредоточиться на чём-либо достаточно долго, чтобы достичь видимых успехов. А Пятый… Пятый уже видел — по очень большому секрету, о чём Клаус предупредил дважды, прежде чем отвести его в свою комнату, — первый связанный шарф. Немного кривоватый, конечно, но в так любимом Диего чёрном цвете, с очень старательно выполненным изображением цифры «два» по одному краю. И если Диего вздумает выразить недовольство своим рождественским подарком, Пятый, возможно, придушит его этим самым шарфом. — Пожалуй, ты прав, — согласилась Эллисон. — Что ж, думаю, пока ты за ним присматриваешь, мы в безопасности. — Несомненно, — улыбнулся Пятый и пропустил её вперёд. Эллисон ободряюще похлопала его по плечу и поднялась к себе. Пятый поморщился — он до сих пор привыкал к посторонним прикосновениям и тому, что за этим не всегда следовала очередная попытка его убить, — и моргнул в свою комнату, чтобы избавиться, наконец, от занимавших руки пакетов. Извечная снисходительность Эллисон ко всем вокруг, включая её собственную семью, порой ужасно раздражала, но Пятый не мог не признать, что в современных веяниях моды она разбиралась прекрасно. Попросить у неё помощи с обновлением гардероба определённо было хорошей идеей, даже если пришлось вытерпеть пять часов хождения по магазинам без возможности просто моргать между торговыми центрами и отделами. Пятый с огромным наслаждением выгреб из шкафа осточертевшие ему костюмы для десятилеток, оставшиеся со времён учёбы, и несколько одолженных у Диего пар домашних футболок и шорт. На освободившееся место он развесил новые костюмы, пиджак и куртки, на полки разложил всё, что не мялось при сворачивании вчетверо, а туфли и кроссовки — Эллисон настояла, что среди его «пижонских дедовских шмоток» должно быть и что-то соответствующее физическому возрасту — убрал вниз, под висевшую на вешалках одежду. К тому времени, как он закончил — и поклялся себе не ходить за покупками следующие полгода, — внизу всё стихло. Пятый переоделся в новые шорты и футболку, распихал старую одежду по освободившимся пакетам, моргнул до мусорных баков за домом и с уже опустевшими руками моргнул обратно в дом, на кухню. Невзирая на распахнутые настежь окна и выветрившуюся дымку, в комнате всё ещё стоял отчётливый запах гари. Однако Клаус, вопреки ожиданиям Пятого, совсем не выглядел расстроенным очередной неудачей. Он сидел за столом и, подперев руками подбородок, влюблённо пялился на тарелку с чем-то, смутно похожим на вишнёвый пирог. По крайней мере, Пятый очень надеялся, что по сильно подрумянившемуся тесту растекался именно вишнёвый сок, а не чья-то кровь. — Выглядишь довольным, — заметил Пятый, прислонившись плечом к дверному косяку. — Есть успехи? Клаус вскинул голову на звук его голоса и расплылся в улыбке: — Мама сказала, что гордится мной, так что да, думаю, это можно считать успехом. — Он опустил руки на стол, сел ровнее и неуверенно предложил: — Хочешь попробовать? Диего категорически отказался, но я клянусь, что это вкусно, даже если выглядит пока не очень. По скромному мнению Пятого Диего не заслуживал свой грёбаный шарф. Но Клаус любил всех своих братьев и сестёр одинаково — иногда совершенно непонятно, за что, — и Пятый ничего не мог с этим поделать. Он знал, что другие старались. История с Ваней не прошла бесследно, каждый вынес из неё свой урок и справлялся с грузом вины и ошибок прошлого по-своему. Но Клаус нуждался в них всех — после утраты Бена особенно сильно, — и Пятый не хотел думать о том, что может произойти, если все они, зарывшись в свои проблемы с головой, упустят ещё и его. Он всё ещё находился на пугающей до дрожи стадии осознания того, как много раз уже терял Клауса, даже не подозревая об этом. И то, что никто из них не понимал границ его новой способности, всё только усложняло: Пятый не мог перестать думать о том, что любой раз мог стать последним. — В сухомятку? — проворчал Пятый, садясь за стол и подтягивая к себе тарелку с пирогом. Клаус с сияющим лицом кинулся к кофеварке, и Пятому потребовалась вся его выдержка, чтобы не прыснуть при виде повязанного поверх футболки и кожаных штанов фартука в мелкую голубую клетку, принадлежавшего маме. Он перевёл взгляд на пирог, чтобы хоть как-то отвлечься от столь провоцирующего зрелища, и замер при виде деления на восемь кусков, два из которых уже отсутствовали. Путём несложных математических вычислений нетрудно было догадаться, что один кусок Клаус съел сам, а ещё один, вероятно, мама захватила для Пого, когда уходила. — Ты приготовил и на Бена тоже? — мягко спросил Пятый, вилкой отделяя ещё один кусок пирога от остальных. Клаус неловко пожал плечами, с преувеличенной сосредоточенностью наблюдая за работой кофеварки: — На семь частей резать неудобно. На языке Клауса это означало что-то вроде: «Я ужасно скучаю по нему, но не хочу об этом говорить, поэтому почему бы нам не притвориться, что пирог — это просто пирог», и Пятый не стал настаивать. Купленная Пятым кофеварка всё ещё не шла ни в какое сравнение с профессиональными кофемашинами в дорогих кофейнях, но, как минимум, справлялась с приготовлением кофе лучше, чем сам Пятый или кто угодно ещё в этом доме. Поэтому, когда Клаус, наконец, поставил перед ним дымящуюся чашку, доверху наполненную крепким ароматным кофе, Пятый не удержался и первым делом отпил немного. И, только посмаковав на языке бодрящий горьковатый вкус, Пятый отломил вилкой небольшой кусок пирога и отправил его в рот. Что ж, это было неплохо. На самом деле, если не принимать во внимание подгоревшую корочку внизу и то, что вишни можно было положить и поменьше, чтобы сладости она давала чуть больше, чем кислинки, пирог получился на удивление вкусным. Пятый запил съеденный кусок и собирался съесть ещё немного, прежде чем что-то говорить, но присевший на соседний стул Клаус — уже без фартука — смотрел так напряжённо, что томить его ожиданием дольше необходимого было бы почти преступно. — Мама ведь уже озвучила все критические замечания, да? — усмехнулся Пятый. — На то она и мама, чтобы быть милосердной к своим детям, — отмахнулся Клаус и, заметно расслабившись, откинулся на спинку стула, свесив с неё одну руку. — То ли дело ты, Пятый, — ни капли снисхождения к чужим чувствам. Пятый неуверенно улыбнулся, не зная, считать ли это комплиментом или оскорблением: — Что ж, раз ты настаиваешь… Он высказал всё, как есть, и невольно засмеялся под конец, когда Клаус драматично схватился за голову и простонал деланно несчастным голосом: «Грёбаная вишня! Так и знал, что эта текущая сука меня предаст, и нужно было выбрать яблоки!». Клаус всё ещё показательно страдал, когда Пятый неспешно доел первый кусок пирога и с сомнением занёс вилку над вторым. С одной стороны, его желудок всё ещё привыкал к тяжёлой сытной пище, хотя, казалось бы, это тело не имело никакого отношения к опыту жизни на консервах и сухпайках в постапокалипсисе. С другой — Клаус выглядел таким счастливым, что Пятый мог бы съесть весь пирог целиком только ради того, чтобы это счастливое настроение сохранилось до конца вечера. С третьей — пирог не просто так поделили на восемь кусков. — Может, захватим пирог в гостиную и что-нибудь посмотрим? — как бы невзначай предложил Пятый, отпивая ещё немного кофе. — Эллисон со своими «Диор» и «Гуччи» высосала из меня все жизненные силы на сегодня. — Ну, ты всегда мог позвать меня, — подмигнул Клаус, — так что пожинай плоды своей непредусмотрительности и не жалуйся. — После чего подхватил тарелку с пирогом и кинулся прочь из кухни с задорным криком: — Чур фильм на этот раз выбираю я! Пятый покачал головой, моргнул к кофеварке, чтобы наполнить чашку по новой, и плюхнулся на диван в гостиной за мгновение до того, как в неё ворвался Клаус с опасно балансирующей тарелкой в одной руке и вяло сопротивляющимся Лютером — в другой. — Смотри, кого я поймал в коридоре, — воодушевлённо заявил Клаус и силком усадил Лютера на другой край дивана, чтобы занять место ровно посередине. Пятый поворчал для проформы, когда бедро Клауса тесно прижалось к его бедру, но и не подумал хоть немного отодвинуться. — Говорит, что собирался спать, но покажите мне хоть одного нормального человека, который ложится в пятом часу вечера. Это же нонсенс и совершенно бессмысленно! Лютер бросил на Пятого умоляющий взгляд, но тот лишь невинно пожал плечами в ответ, мол, «это же Клаус, смирись и терпи, как и положено любящему брату» и протянул ему тарелку с пирогом в качестве компромисса. Клаус, занятый щёлканьем с одного кабельного канала на другой в поисках подходящего фильма на вечер, украдкой покосился на Лютера и улыбнулся, когда тот нерешительно подхватил с тарелки один кусок. Спустившаяся на шум Ваня робко взяла ещё один кусок пирога, надкусила пропитанный вишнёвым соком уголок и удивлённо распахнула глаза. Клаус ожидаемо поплыл от её искренней похвалы. Эллисон спустилась часом позже, когда на экране убили Среду, а Четверг и Пятница переживали одно удивительное открытие за другим, и застыла в дверях, недоверчиво уставившись на облизывающего пальцы Лютера, расхваливающую кулинарные успехи Клауса Ваню и доедавшего второй кусок Пятого. — Будешь? — миролюбиво предложил он, протягивая Эллисон тарелку с двумя оставшимися кусками. — Что ж… — неуверенно пробормотала Эллисон и приняла тарелку из рук Пятого. Было забавно наблюдать за тем, как осторожно она пыталась взяться за пропитавшийся соком рассыпчатый бисквит — всегда слегка излишне брезгливая даже там, где не следовало бы. Но вот Эллисон изловчилась и откусила немного, медленно прожевала, и лицо её посветлело. Она, конечно, была не так щедра на комплименты, как та же Ваня или всегда искренний в своих реакциях Лютер, но Клаус засиял и от простого «очень даже неплохо» с её стороны. Диего пришёл последним и ожидаемо нахмурился при виде почти опустевшей тарелки и подозрительно довольных братьев и сестёр. — Ох, прости, — деланно огорчился Пятый, всё ещё слишком раздражённый его поведением, чтобы так просто позабыть об этом. — Пирог был таким вкусным, что я слегка увлёкся и съел твой кусок. — Да и пожалуйста, — обиженно огрызнулся Диего. — Не очень-то и… Пятый моргнул к нему, схватил его за локоть и моргнул вместе с ним в коридор на втором этаже прежде, чем Диего закончил фразу. — Перестань быть такой задницей, Диего, — с обманчиво ласковой улыбкой шёпотом посоветовал Пятый, прижав Диего к стене. — Нам всем тяжело после всего, что произошло, но мы тут пытаемся стать нормальной семьёй, которой ни у кого из нас никогда не было, если вдруг ты не заметил. Поэтому возьми себя в руки, спустись вниз и съешь чёртов пирог с улыбкой — это меньшее, что ты можешь сделать после того, как все вы просто выбросили Клауса за порог ваших комфортных жизней, потому что он вдруг стал слишком неудобным для вас. Диего открыл рот, чтобы возразить, и ожидаемо не нашёлся, что сказать, — Пятый знал, на какие болевые точки давить. — Пирога больше не осталось, — после небольшой паузы неловко напомнил Диего. — Ты сам сказал. — Остался, — поправил его Пятый, опустив руки и отступив на шаг. — Кусок для Бена. — О. Так Клаус всё ещё… Пятый раздражённо вздохнул: — Да, Клаус «всё ещё». Но если ты выразишь искреннее сожаление, что не успел попробовать ни кусочка, уверен, он сам предложит тебе взять последний. — Иногда ты так меня бесишь, — фыркнул Диего, рассеянно поправляя перекрутившуюся одежду. — Поверь, это взаимно, — заверил Пятый. — Тебе помочь или спустишься сам? Разумеется, Диего выбрал второе — «моргания» Пятого всегда вызывали у него тошноту и головокружение, а уж если моргнуть с ним несколько раз подряд, вполне вероятно, что его попытка съесть пирог закончится не совсем тем результатом, которого бы хотелось. Пятый моргнул вниз первым, занял своё место в первом ряду — слева от обеспокоенного Клауса — и изо всех сил старался выглядеть одновременно и серьёзным, и дружелюбным на протяжении последующих десяти минут, пока спустившийся вслед за ним Диего выпрашивал последний кусок пирога, пытаясь не поступиться при этом своей гордостью. Вышло так себе, но пирог он, конечно же, получил, потому что Клаус был самым добрым и всепрощающим человеком в этой семье. Таким, каким Пятый полюбил его ещё будучи неловким двенадцатилетним подростком. Таким, каким Пятый помнил его на протяжении тех долгих сорока пяти лет одиночества. Таким, каким Пятый увидел его, отыскав, наконец, дорогу домой. Таким, каким Пятый любил его и по сей день. И он собирался сделать всё, чтобы Клаус остался таким — неповторимым самим собой — навсегда.