Выбор
30 июня 2026 г., 21:14
Фадиме чувствует каждый удар своего сердца. Гулким стуком оно бьется о грудную клетку, и с каждым новым сокращением мышечного каркаса отмеряет последние мгновения её и так короткой жизни. Кровь, что должна дарить клеткам драгоценный кислород, превратилась в ледяную воду, заставляя органы цепенеть. Липкая паника сжимала горло девушки, и она задыхалась от ужаса, происходящего вокруг. Всю плоть покрывает мелкая неприятная испарина. При каждом движении в хрупкое девичье тело всё сильнее врезаются веревки, оставляя мерзкие отметины, как напоминание о беспомощности перед судьбой. В ней уже не осталось слёз, а из глотки выходило только сиплое хрипение. Она не осмеливалась взглянуть в глаза брата, ведь в них она могла найти свой приговор. Сожаление. Бескрайнюю любовь. И прощание.
Девушка понимала, что Адиль поставлен в тупик. Некая глупая задачка из школы про вагонетку стала вдруг реальностью. Каждый выбор был хуже предыдущего. Любимая женщина. Любимая дочь. Любимая сестра. Нет, она явно в этом раскладе не является главным приоритетом. Умом она осознавала, что правильный выбор будет Элени. Самая невинная душа. Самый прекрасный человек в этом мире. Как однажды сказал Адиль: «Ангел». Но внутри Фадиме был маленький червячок обиды. Её снова предавали. Каждый раз она выбирала своего брата. Выбирала его злость, его ненависть, его справедливость, его видение жизни. И каждый раз этот выбор ломал её. Ломал её жизнь. Она как будто проживала не своё. Находясь вне поля влияния своего брата, она чувствовала, как внутри неё может быть не только гнев. Там может быть радость. Надежда. Счастье. Любовь…
Закрыв глаза, Фадиме пыталась успокоиться и вспомнить что-то хорошее напоследок. Папины сильные руки. Убаюкивающий голос мамы. Аппетитные запахи с кухни. Переливы бусинок в её девчачьих косах. Мурчание пушистого котенка. Пестрое платье её единственной куклы. Сладость леденца с базара. Горный сильный ветер. Соленый вкус моря. Нежное прикосновение губ к ладоням. Тепло объятий, обволакивающее душу. Бездонные синие глаза. Глаза, чкоторые еще несколько часов назад смотрели на нее с такой любовью. С таким всепоглощающим пониманием. Принятием любого её решения. Ни капли осуждения или несогласия. И болью. Девушка видела, что ему было больно за неё. Он хотел забрать всю её печаль. Всю злость. Снять груз с её плеч. И если ему будет в стократ хуже, он готов был всё вытерпеть, ради слабой, призрачной надежды, что она сможет выбраться из этой темноты. Темноты, в которую её толкнули незаслуженно.
Фадиме горько усмехнулась тому, что подсознание под конец решило ей подбросить воспоминания о человеке, которого она пыталась всеми силами презирать и ненавидеть. Она поклялась, что даже в мыслях его имя не проскользнет. Она сгорала от обиды. От ярости. От… от любви. Глупое сердце всё никак не унималось. Пыталось оправдать поступки, решения мужчины. И в какой-то момент она даже поймала себя на этом. Поймала на рассуждении, что он не мог поступить иначе. И в эти мгновения появлялась прежняя Фадиме, которая новой волной ненависти свирепо сжигала робкие, наивные надежды. А сейчас… сейчас она даже позабавилась, как судьба отзеркалила их. Еще вчера вечером мужчина покорно сидел связанным на стуле, а сейчас она оказалась в таком же положении. Только была ли здесь справедливость? Была ли здесь карма? Нет. Это вообще не шло ни в какое сравнения. Ведь она не собиралась убивать его. Два пистолета, принесенных с собой за пазухой, были лишь очередной пощечиной для мужчины. Как и платье. Как и сгоревшие бусины. О последнем глубоко внутри она горько сожалела. Пытаясь задеть его, уничтожить, растоптать, она кидала в это пламя и всю себя целиком. Выйдя после из мастерской, она не понимала для чего ей дальше жить. А изгнание Ильве и Гезепа всколыхнули новый всплеск отчаяния и голод, который требовал отмщения. Эти сильные чувства заставили её ворваться в мастерскую, где она буквально выплевывала всю накопленную обиду на единственного человека, который беспрекословно принимал эту обиду. Принимал и не спорил с ней. Давая ей возможность выплеснуть эмоции.
Позже опустошенная, она сидела на узкой кровати в своей старой девичьей комнате. В руках она крутила тонкий золотой ободок, что был символом их связи. Почему она не бросила и его в огонь, девушка не могла теперь себе ответить. Но снять его с пальца, а уж тем более выбросить, она была не в состоянии. Это была последняя ниточка, последнее доказательство того, что ей это не приснилось. Что они были вместе. Что они были счастливы. Что они любили. «Глупая, глупая Фадиме. Что же ты делаешь? Почему не можешь заставить своё сердце больше не любить его?». Ковыряясь в своей израненной душе, она всё дальше и дальше уходила в размышления «кто всему виной». Кто начал, а кто продолжил. Не усидев на постели, она вскочила и стала мерить маленькую комнату тяжелыми шагами. Руки начали активно жестикулировать мыслям. А если бы… а если бы он сразу ей рассказал. Она бы поверила? Она бы простила? Она бы не погналась к брату с важной новостью? Нет. Она бы несла в себе ещё одну тайну от брата и возможно была бы изгнана сегодня из Кочари вместе с Гезепом. Но добровольно толкать брата в пропасть она никогда не решится. А если бы Ильве рассказала правду после подмены теста ДНК? А если бы Оруч не стал обманывать возлюбленную и признался, кто действительно являлся её матерью? А если бы молодая и глупая Эсме всё же набралась смелости и призналась во всём Адилю? А если бы Адиль оказался проворнее и хитрее всей Фуртуны и смог бы привести девушку в свой дом, не побоявшись гнева отца? А если бы они не сбегали? А если бы не влюбились? Ох уж эта глупая, невыносимая любовь! В сердцах Фадиме пнула рядом стоящий стул. Боль, что незамедлительно появилась в ступне, заставила мысли собраться. Нет. Она не будет винить брата в том, что её любовь разваливалась на кусочки. Он и так многое пережил, многое потерял. Шериф. Вот кто виноват во всем. Вот кто своим эгоистичным желанием обладать чужой девушкой запустил цепь событий, приведших их всех в этот перекресток. Перекресток, где у каждой дороги могла оборваться жизнь в любую секунду.
Фадиме снова качнулась в своих воспоминаниях и наконец позволила разуму уступить. Позволила говорить сердцу. Она вдруг резко ощутила тяжесть и болезненность любви, заполняющую её без остатков. С неимоверным трудом она отпустила ненависть и злость. Буквально оторвала от себя. В последние минуты жизни девушка не хотела упиваться обидой и жалеть себя. Она хотела почувствовать будто наяву его прикосновения. Хотела представить тепло его шепота. Хотела снова испытать нежность и ласку, что дарили бескрайние голубые озера. Она сжала до побеления пальцы, в попытках удержать в них ощущение мягкости его волос. Как же много они упустили. Из-за глупой вражды. Из-за действий своей родни. Из-за жестоких решений. Из-за горячности юности. Из-за упрямой гордости. Фадиме зажмурилась и на секунду представила, что не было этого ничего. Ни крови. Ни мести. Ни предательств. Только они. Внутри неё колыхнулся маленький росток надежды: «А вдруг?». А вдруг он сейчас появится и спасет? Она тут же бросится к нему, обнимет так крепко, так сильно, насколько сможет. И больше никогда не отпустит. Но в эти розовые мечты снова ворвалась злая Фадиме, которая как бы между прочим напомнила, что она перед отъездом снова заперла его в мастерской с документами на развод. «Подписал ли он их?», тоскливо подумала девушка. Сейчас оглядываясь назад, она вдруг остро осознала, что его любовь, её доверие, их совместные планы на будущее изменили её. Она больше не прежняя Фадиме, что пряталась за колючками и толстыми стенами. Но она и не та Фадиме, что была всего несколько дней назад. Эта новая девушка была для неё незнакомкой. Она не до конца понимала, что и как ей делать. Фадиме было бросилась к знакомым и проверенным паттернам. Закрыться. Спрятаться. Вырыть новые пропасти вокруг. Задеть. Нажать на больное. Но после она не чувствовала долгожданного облегчения и спокойствия. Нет. Внутри неё рождались новые противоречивые чувства. Она начинала осуждать себя. Заставляла сомневаться. Отговаривала от мести. Сожалела о сделанном, о сказанном. Злилась и плакала. И снова злилась. Ходила как по тонкому льду. Как по минному полю. «Один неверный шаг и ты останешься в дураках, Фадиме», однажды за игрой в шахматы сказал ей Адиль. Адиль, Адиль. Почему же ты не просчитал свои шаги наперед? Почему за новым витком мести ты не заметил, как попал в свою же ловушку? Как осуждая людей за их выбор и порой играя их судьбами, ты сам оказался перед неразрешимой дилеммой. Судьба-злодейка решила испытать тебя за громкие слова. За непоколебимость своих верований. За то что в мире полном красок ты всё равно делил на черное и белое.
Фадиме чувствовала приближение огромного большегруза за своей спиной. Земля под ней дрожала, а спину обдавал жаркий удушливый воздух. Она решительно открыла глаза ровно в ту секунду, как Адиль рванул с места к Элени. «Что ж, так и должно было быть», с горечью подумала Фадиме. Она посмотрела на Эсме и увидела, как женщина благодарно закивала головой и смиренно закрыла глаза. Видимо это всё. И снова девушка упрощала ему задачу с разводом. В голове всплыло тихое и проникновение: «плохо». Она будто перенеслась на многие недели назад, в ту светлую больничную палату, где с вызовом задавала ему по сути глупый вопрос: «Умерла бы и разводиться не пришлось, плохо что ли?».
Вдруг всё разом стихло. Даже птиц не было слышно. На мгновение ей показалось, что она уже умерла. Но бешено колотящееся сердце убеждало в обратном. Мир остановился будто по команде. Она ещё чувствовала тепло двигателя машины, что стояла практически впритык к ней. Волосы развевались от резкого торможения фуры. Припухшие глаза резали лучи яркого солнца и оседающая дорожная пыль. В горле пересохло. Все конечности разом затекли и начали пульсировать. Фадиме видела замешательство, застывшее на лице Эсме и Адиля. На Элени почему-то Фадиме не могла за всё это время ни разу посмотреть. Внутри неё разливались противоречивые чувства к племяннице. Она была бесконечно рада и счастлива воссоединению семьи. Но в то же время, она чувствовала уколы ревности. За которые она себя презирала.
— Что ж, Адиль Кочари, я вижу ты сделал выбор. Дороже сестры и возлюбленной тебе оказалась недавно обретенная дочь. Я если честно, даже не знаю, что сам выбрал, — высокомерно говорил Тимур. Он был доволен устроенным представлением. Он упивался полученной властью и тем, как легко смог раздавить противника. — Что, Адиль, не по зубам я тебе оказался, да? Ты верно решил, что сможешь воспользоваться моей добротой и кинуть гнить в тюрьме? А сам при этом счастливо будешь жить в райском саду? — с противным русским акцентом продолжал Волков. — Я верил, ты человек слова. Но ты на поверку оказался пустышкой. Своим мнимым превосходством над всеми, ты решил будто со мной так можно и в ответ ничего не будет? Знаешь, я теперь окончательно убедился в том, кто тебе дороже всего на свете. Твоя Ахиллесова пята, так сказать, — мужчина противно хохотнул, довольный своим остроумием. — Сам ты женился. Сестра твоя замужем. А вот дочь сидит не целована и не сватана. Хорошая партейка моему сыну, как думаешь, а? Элени, пойдешь за моего сына? И будем счастливо жить да поживать, — вдруг громко загоготал мужчина.
Фадиме видела, как Адиль было дернулся к Волкову с кулаками, как его люди вскинули оружие, и брат резко остановился.
— Значит так, Кочари. Деньги твои, активы твои, бизнес твой я забрал, пока ты за свадебным столом подпись ставил. Особняк твой, да и вся деревня твоя сейчас наверно из космоса заметна. Больно уж ярко пылает в огне, спичку для которого ты сам зажег. Ни денег. Ни дома. Ни дочери. Ни семьи. Всё что было я забрал. Надумаешь дочь спрятать или ещё что, убью всех, а тебя оставлю одного в живых. А сейчас проваливай, да готовься к новой свадебке. Мои люди пока с тобой будут. Мало ли, глупость новую совершить надумаешь.
С последними словами Волков подмигнул Адилю, затем развернулся и уверенным шагом направился к черной бронированной иномарке. Стоило машине уехать, как и часть его людей поредела. Фуры сдали назад, развернулись, и как будто не было всего ужаса, что надвигалось на них. Адиль спешно развязывал Элени, потом поспешил к Эсме. К Фадиме он подошел последней. Эта мысль снова кольнула её знакомой болью, но девушка отмахнулась. Потом. Сейчас она всё никак не могла переварить смысл монолога Волкова. Что-то неприятное шевельнулось в ней, и в душе снова начала нарастать паника. Что-то она упускала. Что-то упорно не могла уловить. Наверное переволновалась. Размяв затекшие конечности, на ватных ногах она поднялась и подошла к Эсме. Сейчас среди всех людей только в ней она видела островок здравомыслия. Рядом появилась Элени, и Эсме крепко обняла их двоих, гладя мягко по волосам. Никто не мог вымолвить и слова. Все были словно не здесь. Кто знает, что каждый пережил за последний час? Фадиме хотела только одного: смыть с себя этот день, выпить горячий чай и спрятаться под мягким одеялом, не думая ни о чем. Может она позволить себе хоть один вечер полного отупения и не решать ничего? Домой. Она просто хотела домой. И в этот момент пазл сошелся.
— Дом! Наш дом горит! Что говорил Волков? Вся деревня Кочари в пламени! Срочно нам нужно туда! Там люди! Там… там… там Исо! — с ужасом затараторила девушка.
Адиль крутанулся к машине, бойко залетел внутрь, завел мотор. Они же втроем только успели залезть на соседние сиденья, закрыть двери, как пикап рванул в сторону Кочари. Фадиме трясло мелкой дрожью. Теперь в ней поднималась новая волна паники. Она боялась не успеть. Боялась опоздать навсегда. Только пару минут назад она чуть было не попрощалась с жизнью, как сейчас снова рисковала её потерять. Она понимала, что если они не успеют, если он… если он уйдет, её душа отправится за ним. Новая угроза расставила всё на свои места. Потом она будет злиться на него. Потом она спросит у него за каждую слезу. Потом она выслушает его. Потом они будут пытаться решить навалившиеся проблемы. Потом они снова найдут дорогу друг к другу. Но сейчас… сейчас она молилась лишь об одном: чтоб снова увидеть белокурые завитки, взглянуть в столь полюбившиеся голубые глаза, почувствовать такой уже родной запах. В глазах вдруг резко защипало, а на языке появился вкус гари. Горло стянуло едкими парами. И перед глазами развернулась ужаснейшая картина. Столько огня она никогда в своей жизни не видела. Они жгли с Адилем чайные плантации и взрывали с Гезепом склады Фуртуны, но этот жар, эти столпы пламени поглощали всё живое и не живое на своем пути. Кажется такой яркий красно оранжевый цвет навсегда отпечатался в памяти её сетчатки. Закрой в кромешной тьме она свои глаза, как всё вокруг будет освещено этими пылкими колючими язычками. Эсме и Элени тихо плакали, держа друг друга в объятиях. В их глазах Фадиме видела отражение и своего кошмара. Везде сновали люди, они пытались сбить пламя водой, покрывалами. Крики. Плач. Всё смешивалось в какую-то почти абсурдную картину. Самый счастливый день её брата превращался в уродливую насмешку всё той же судьбы. Казалось будто всё, что раньше делал Адиль, карикатурно и преувеличенно обернулось против него. Ставил людей перед выбором или осуждал за их выбор? На получи. Сжигал плантации и тем самым лишал работы или даже жизни ни в чем не повинных людей? И здесь распишись. Осталось ещё под коз бросить и на барже в круиз укатить, и список полон. Фадиме истерично фыркнула своим мыслям. Она понимала, что это говорит в ней усталость, страх пережитого и неизвестность будущего. Что никогда в жизни она не пожелает брату и доли того, что он сейчас проживает. Только в голове вдруг начала формироваться мысль: «каждое насилие порождает ещё большее насилие». Мог ли он остановиться хоть раз и не делать сгоряча? Мог хоть раз дать людям высказаться, объяснить свои поступки? Мог хоть раз попробовать хоть капельку понять человека? Фадиме осознавала, что у брата есть проблемы с гневом и прочей ерундой, о которой пыталась им втолковать Элени. Но тогда она безропотно, без сомнений верила, что Адиль всегда прав. Только вот за последние месяцы вера эта поколебалась. И сейчас уже не так и хотелось мстить. Хотелось отдать всё в руки правосудия и жить. Наконец-то просто жить. Просыпаться. Засыпать. Обедать в кругу семьи. Выбирать постельное белье в новый дом. А не ждать нового удара судьбы. Ненависть ослепила их, даже наивную и неконфликтную Элени. Она завязала им глаза, закрыла уши и повела за собой во мрак.
До Фадиме отдаленно доносились обрывки разговора по телефону Адиля. Он куда то звонил, ругался, требовал. Снова звонил. Она сбилась со счету. Да и неважным всё это казалось ей сейчас. Она лишь хотела снова увидеть Исо. Убедиться в том, что он цел и невредим. Что он дышит. Что улыбается ей. Что ловит её руки в движениях и прижимает к своему сердцу. Машина ехала уж больно медленно, испытывая её терпение. Она была уже готова выскочить из неё и побежать, как Адиль, будто прочитав её мысли, остановил одним взглядом: «сидеть». Фадиме отвернулась от него и в этот момент перед глазами появился их дом. Вокруг была куча людей. Они тушили очаги. Пожарные машины подъезжали настолько близко, насколько позволяла гористая местность. Девушка цепко пробежалась по дому, остановившись взглядом на дверях мастерской. Сквозь дым она силилась рассмотреть, были ли двери закрыты. В момент вся её надежда рухнула, потому что двери были закрыты точно так, как она их оставила. И самого Исо девушка нигде не видела. Не став больше возиться с братом, девушка резко отстегнула ремень безопасности и выскользнула из едва успевшей притормозить машины. Ноги сами понесли её к особняку. Стало безумно жарко. Горло вмиг пересохло. А из глаз побежали едучие слезы. Девушка была готова перепрыгнуть через все ступени и наконец-то вызволить из ловушки любимого, как её больно за плечо удержал один из пожарников.
— Там Исо!!! Нужно вытащить! Он там!
Мужчина строго посмотрел на неё, обернулся на подбежавших за ней Адиля и Эсме:
— Оставайтесь здесь. Где парень?
— В мастерской, — запыхавшись указал на двери Адиль.
Молча пара пожарных начала пробираться через дым и преграды, сбивая языки пламени. Фадиме казалось, что прошла целая вечность. В голове пролетали сотни мыслей. Она перебирала слова всех молитв, которые знала. И в конце не выдержав, просто рухнула на землю, смешанную с пеной от пожарных рукавов, сгребая грязную траву в своих ладонях, повторяя одно и тоже: «не уходи». Пепел кружился в воздухе, словно снег. Он был горьким и обжигающим. Небо над головой заволокло черным дымом, багровые отсветы пламени плясали на его клубах, превращая день в адский закат. Слова срывались с губ сами собой, бессвязные, хриплые, перемешанные со всхлипами. Она просила небо, Всевышнего, судьбу. Всё, что могло слышать. Только об одном: «Только живи. Прошу тебя, только живи...». В голове вдруг вспыхнули горькие ядовитые слова свекрови: «ты можешь потерять мужа». Нет! Не может! Ещё не всё кончено!
Несколько часов назад они стояли друг напротив друга, и её слова, словно кинжалы, летели прямо в его сердца. Она ушла, хлопнув дверьми, а теперь они полыхали огнем. И вся злость, вся обида показались такими мелкими, такими никчемными перед лицом этого ревущего пламени. Сейчас в мире осталось только одно желание: видеть его живым. Вдруг стены мастерской покачнулись, пожарные ловко выбили оставшиеся целые деревяшки и на мучительно долгие секунды исчезли в клубившемся дыму. Она не видела ничего вокруг, не обращала внимание на Адиля, который принялся помогать другим мужчинам погасить огонь. Не обращала она внимание на Элени, которая по долгу своего призвания бросилась осматривать пострадавших, благо и машины скорой помощи были уже здесь. Не обращала она внимание и на Эсме, разрывающуюся между помощью Элени и попытками сдержать Фадиме, чтобы последняя не бросилась за пожарными искать Исо. Её свадебное платье выглядело почти слепящим белым пятном посреди багрового месива. Так неуместно оно было сейчас здесь. Наконец-то из черной бездны вынырнули пожарные, их силуэты казались призраками из другого мира. А между ними бесчувственное тело. Его тело. Ее любимый, которого она проклинала еще утром, а сейчас боялась даже вздохнуть.
Исо вынесли на свет. Лицо было бледным, как мел, веки сомкнуты, и он казался неестественно спокойным, словно просто уснул. Только сажа на щеках и запах гари, въевшийся в одежду, выдавали ужас того, что произошло.
— Сюда! Быстрее! — раздался резкий голос.
Она хотела броситься к нему, но ноги отказывались слушаться. Она видела, как медики вместе с Элени, опустились рядом с ним. Один из них ловко наложил прозрачную маску на его лицо, и с шипением в легкие парня вошел живительный кислород. Тишина длилась вечность.
— Пульс есть! — выдохнул врач.
По щекам девушки покатились слезы, горячие, смывающие с лица копоть. Счастье. Огромное, всепоглощающее. Он жив! Сердце билось, и это было чудом. Но радость померкла почти сразу. Врачи переглянулись, началась непонятная ей суета, шушуканье. Фадиме окликнула Элени:
— Что с ним?
— Он сильно надышался гарью. Нужна срочная госпитализация.
Она не ответила, только судорожно наконец-то поднялась с земли. Ее трясло. Пока носилки загружали в машину скорой помощи, девушка не сводила глаз с его груди. Она видела, как она вздымается, еле заметно, но ровно. Фадиме забралась внутрь, села рядом, и нерешительно взяла его холодную руку в свои дрожащие ладони и прижала к губам. Машина тронулась, оставляя позади пепелище. Сейчас не было слов, не было обид. Было только биение его пульса под ее пальцами и одна-единственная молитва, которую она шептала теперь ему, а не небу:
— Я здесь, Исо, слышишь? Я рядом. Только дыши, заноза, дыши.
Машина скорой помощи ловко виляла по улицам, обгоняя спешащие по своим делам автомобили. Сирена противно пиликала. Медики копошились вокруг Исо. Задирали рукава некогда белоснежной рубашки, чтобы поставить пару катетеров. Срезали пуговицы, чтобы обеспечить доступ для наложения каких-то датчиков. Фадиме сместилась практически на самый край скамейки, чтобы не мешаться, переместившись ледяными пальцами с руки на его испачканные сажей волосы. Она беспорядочно водила по ним, то поглаживая, то зарываясь. Из глаз всё ещё бежали слезы, почти черные. Они чертили дорожки на её лице, срывались и капали на руки, которыми она бережно водила уже по лбу и шее Исо. Она не могла не насмотреться на него. Разглядывала каждую деталь, чутким слухом пытаясь уловить его слабое дыхание. Вскоре машина начала притормаживать, они приехали в больницу. Слаженными движениями медики вытащили каталку с Исо и покатили её внутрь приемного покоя. Фадиме была рядом, как могла поспевая за ними. Тут же возникла женщина во всем белом, «видимо она здесь главная», подумала Фадиме.
— Так это кто?
— Исмаил Фуртуна, случился пожар в деревне Кочари, он надышался гарью, — выпалила поспешно девушка.
Медики стрельнули на неё взглядом, недовольные её вмешательством.
— Так, а что здесь делают посторонние?
— Я не посторонняя, я жена, — слабо прошептала девушка.
— Так жена, ждем здесь, дальше Вам нельзя, а коллеги и молодой человек за мной.
Не успела Фадиме возразить, как вся делегация укатила за прозрачные двери, оставив её в коридоре. Ей стало вдруг резко одиноко и так холодно. Обхватив себя руками, она стала расхаживать по коридору, бормоча себе под нос, что она не посторонняя. Ведь так? Они ведь ещё женаты? А даже если Исо подписал документы, те всё равно сгорели. Но она потом с него спросит за это. Вдруг её разум зацепился за что-то. В соседнем кабинете врачи обсуждали другого пациента. Огнестрельное ранение. Обильное кровотечение. Сейчас стабилизирован, но в тяжелом состоянии. Фадиме показалось очень важным узнать о ком говорили медики. Она почти потянулась к двери кабинета, как взгляд наткнулся на сидящего в углу Чакыра. Голова его была опущена вниз, а руки сильно стягивали волосы. Парень слабо качался из стороны в сторону.
— Чакыр? — слабо позвала его девушка.
Парень встрепенулся, поднял голову и встретился с ней взглядом. Быстро оглядев её с ног до головы, он резким движением поднялся и подошел:
— Фадиме, что с тобой? Что ты здесь делаешь? Ты вся в саже.
— Чакыр, столько всего произошло за последнее время. Ты скажи мне, Оруч здесь? Он жив? Про него медики говорили?
— Да, я успел его довезти. А дальше врачи забрали и увезли. Сказали, что живой. Остальное нельзя, я ведь не родственник. Теперь ты.
— Я с Исо приехала. В Кочари пожар, он чуть не сгорел в мастерской. Живой, без сознания, медики его куда-то увезли и ничего мне не сказали.
— Пожар? А Акча?
— Аллах всемогущий, Чакыр, я не знаю. Когда мы приехали, вся деревня была в огне.
Парень быстро достал телефон и стал набирать номер телефона жены. Не прошло и пару секунд, как она ему ответила:
— Акча, ты в порядке? Ты где сейчас? Ага, хорошо, я скоро буду, жди меня, — сбросив вызов, Чакыр снова посмотрел на Фадиме, — Акча оказывается сегодня уехала в город, сейчас там, я поеду заберу её и посмотрим, что там в Кочари. Фадиме, ты будешь здесь?
— Да, буду ждать новостей.
— Пожалуйста, как будут новости хоть про Исо, хоть про Оруча, позвони мне, хорошо? — взмолился парень.
Девушка утвердительно кивнула, удивляясь как Чакыр проникся братьями Фуртуна. Похоже только он один оставался в здравом уме и видел всю ситуацию целиком и полностью и не одобрял методов Кочари. Парень ободряюще сжал её плечо, быстро проговорив, что всё будет хорошо, и поспешил к жене. И снова Фадиме осталась одна. Сжав ладони, она почувствовала, как золотой ободок впивается в кожу. Это хоть немного, но привело её в чувства. Найдя по указателям туалет, она посмотрела на себя в зеркало. Последние часы отразились на ней голубой усталостью и болью. В глазах ещё оставались отклики пережитого ужаса. Губы потрескались. Все лицо было испачканным слезами и копотью. Она повернула кран и холодной водой принялась смывать гарь с кожи. Вскоре ей стало немного лучше, правда вся одежда пахла пожаром, но было всё равно. Она вдруг вспомнила, как спалила пиде, и они с Исо проветривали кухню в доме Оруча. Пытались замести следы неудачи. Тогда между ними была пропасть из-за вековой вражды, предубеждений и недопонимания. Сейчас это казалось таким далеким. Лучше бы это была самая большая проблема в их семейной жизни. Но чем ближе они становились, тем сильнее испытания им выпадали. Оборачиваясь назад, девушка понимала, что больше не может представить свою жизнь без Исо. Они стали как ниточка с иголочкой: куда один, туда другой. Прежняя Фадиме плюнула бы Исо в лицо, осталась бы в Кочари помогать, обвиняя в новых несчастьях всю Фуртуну, а особенно его. Но новая Фадиме стало противно даже от мысли, что она может сейчас уйти. Исо сказал ей тогда: «выберем нас». Что ж, между ними больше не было секретов, не было мести, не было шантажа и прочей белеберды, что мешало раньше. Зато была зияющая рана от пережитого обмана и подорванного доверия. Но если она сейчас с Исо, а не с Адилем, значит она и вправду начала выбирать «их».
Она вернулась вовремя, женщина в белом искала её и как увидела подозвала к себе:
— Итак, госпожа жена. У вашего мужа сильное отравление угарным газом, сейчас он в реанимации, состояние тяжеловатое, но стабильное. В принципе все важные органы в порядке, ему поставили пару капельниц, ночь понаблюдаем за ним, если всё будет хорошо, утром переведем в палату.
— А можно мне к нему?
— В таком виде нельзя. От Вас сильно пахнет гарью, в реанимации не положено.
— Нет, я обещала, что буду рядом. Если я переоденусь, можно будет?
— Что же мне с Вами делать, девушка? — врач задумчиво постучала пальцем по подбородку. — Как зовут то хоть?
— Фадиме… дорогой доктор, я ведь не для себя прошу, а для него. Понимаете, мы сильно поругались перед пожаром, я не хочу, чтобы когда он очнулся, меня рядом не было. Ему будет больно… — Фадиме пыталась достучаться на женщины в белом.
— Ладно, поищу тебе какую нибудь одежду, жди здесь, госпожа жена. Ох уж эта молодежь, чуть что так сразу в обиды, а знаешь, что нужно для крепкого брака? — женщина дождалась вопросительного кивка Фадиме и продолжила, — разговор. Обычный, без криков и эмоций. Где ты это ты, а он это он. Вы выбрали друг друга, это главное, — медик было пошла за вещами, как Фадиме откликнула её:
— Извините, здесь оказывается ещё один мой родственник, Оруч Фуртуна. Огнестрельное кажется. Как его состояни? Нужно будет объяснить семье, — Фадиме почти прикусила язык на последнем слове. Были ли они семьей? Станут ли ей?
— Сейчас гляну, подождите, — женщина неохотно развернулась, зашагала в сторону ближайшего компьютера, что-то долго там печатала, смотрела, у Фадиме уже начало кончаться терпение, как наконец врач вернулся к ней. — Он после операции, кровотечение остановили, пулю извлекли, он сейчас тоже в реанимации, восполняют кровопотерю. Завтра его осмотрит хирург, если рана будет стабильна и показатели анализов тоже, переведут в палату, сможете навестить.
Фадиме лишь благодарно покивала. Что ж в этой глупой и бесконечной войне снова расплачиваются сильнее всех самые невинные. «Когда же всё закончится», простонала Фадиме про себя. Девушка стояла у двери, чувствуя, как стеклянная перегородка отделяет её не просто от палаты, а от целой вселенной, где Исо ещё есть. Спустя время, врач принес ей что-то похожее на хирургический костюм и впустила внутрь. В палате реанимации пахло озоном и страхом. Этот запах въелся в стерильные простыни, в пластик трубок, в сам воздух, которым она боялась дышать. Исо лежал на койке, бледный, как мрамор, но живой. Живой. Это слово стучало в висках, заглушая писк аппаратов. На его лице, обожжённом и чужом, ещё теплился отблеск того пламени, которое едва не забрало его у неё навсегда. Фадиме сделала шаг, второй, и рука сама потянулась к его руке. Она боялась прикоснуться, словно он мог рассыпаться пеплом у неё под пальцами.
— Исо... — прошептала она, и голос сорвался.
Слёзы навернулись, но она не дала им упасть. Она не имела права плакать. Она должна быть сильной. Так учил Адиль. Всегда держать спину прямо, всегда контролировать эмоции, всегда знать, что правильно, а что нет. Но сейчас внутри Фадиме всё кипело, как та смола, в которой едва не погиб он. Она смотрела на его грудь, которая едва заметно поднималась и опускалась, и чувствовала, как в ней самой разрывается что-то важное: «Боже, я чуть не потеряла тебя. Я почти сгорела вместе с тобой, ещё до того, как пламя коснулось твоей кожи.». Бесконечный день подкосил её слабые ноги,и девушка опустилась на заботливо оставленный стул. Почему-то сейчас перед глазами появился образ брата. Взгляд Адиля тяжёлый, любящий, но давящий. Он всегда знал, как лучше для неё. Он воспитал её, заменил отца, стал её миром. Но этот мир, такой привычный и надёжный, сейчас душил её. Решения Адиля, его планы, его мнение… они больше не были спасательным кругом. Они стали цепями.
Она посмотрела на Исо, на его обожжённые руки, которые держали её так нежно, когда она позволяла себе быть слабой. Он рисковал собой не для семьи Кочари. Он рисковал собой для неё. Просто для Фадиме. Той Фадиме, которую она сама почти забыла.
— Прости меня, — прошептала она, сжимая его пальцы так крепко, будто хотела передать ему частичку своей жизни. — Прости, что я не слушала своё сердце. Прости, что я позволила страху и гордости быть сильнее любви.
Внутри неё боролись две женщины. Та, которую воспитал Адиль: послушная, гордая, правильная. И та, которую разбудил Исо: живая, отчаянная, готовая сгореть за своё счастье. И сейчас, глядя на него, на этот живой дышащий комочек боли, который был её вселенной, Фадиме поняла: она устала выбирать между этими женщинами. Пусть уже подружатся.
Адиль останется её братом. Она всегда будет любить его, будет благодарна за всё, что он сделал. Но она больше не может быть его тенью. Она видела, как загорелись глаза брата, когда он воссоединился со своей возлюбленной, когда он нашёл свою дочь. Он строил свою семью. Он был счастлив. Но в этом его счастье для неё оставалось всё меньше места. Не потому, что он разлюбил её. Просто у каждого должна быть своя жизнь. Своя судьба. И если Фадиме не хочет прожить чужую жизнь, она должна отсепарироваться от брата.
— Я не хочу жить твоими мечтами, Адиль, — прошептала она в пустоту, обращаясь к брату, которого здесь не было. — Я хочу строить свои. С ним. Даже если это страшно. Даже если это неправильно.
Она снова посмотрела на Исо. На его закрытые глаза, на тени под ними. Она боялась довериться ему снова. Боялась, что он уйдёт, что предаст, что обманет, что боль снова разорвёт её сердце. Но страх жить без него оказался сильнее. Она поняла это сейчас, в этом стерильном аду, где каждая секунда могла стать последней. Фадиме поднесла его руку к своим губам и поцеловала обожжённую кожу, чувствуя солёный привкус своих слёз и его крови.
— Живи, — прошептала она ему, словно заклинание. — Живи, Исо. Потому что без тебя это море переполнится моими слезами.
Всю ночь она не сводила с него глаз, каждую секунду проверяя дышит ли он. На лице Исо всё ещё была кислородная маска. Медсестры приходили каждый час, чтобы проверить состояние больного, меняя растворы в капельницах, набирая в пробирки кровь для новых бесконечных анализов. Девушки подбадривающе ей улыбались. Запах в палате смешался. В нем угадывался горький привкус антисептиков. А ещё едкая, въевшееся в кожу и волосы, гарь. Глаза невыносимо пекло, и они упрямо жаждали закрыться. Но Фадиме упрямо прогоняла дрему. Она должна дождаться его пробуждения. Ей нужно было увидеть синеватый блеск, как подтверждение его жизни. А потом она сможет на секунду расслабиться и поспать. Она видела, как привозили новых пациентов в соседние палаты реанимации с различными ожогами и отравлением от угарного газа. Кочарийцы. Она даже мельком узнала, где лежит Оруч. Она хотела ненавидеть и его, но устала от всей этой злости и обиды. Она чувствовала себя выпотрошенной. Им бы всем радоваться жизни, что они вместе, что Шериф наконец-то за решеткой, что Элени оказалась потерянной дочерью Эсме и Адиля, что брат женился, но вместо этого они выбрали путь отмщения. И за это сегодня они все получили от судьбы наказания. Победивших не оказалось. Ее размышления прервал звонок телефона. Адиль. Девушка виновато посмотрела на Исо, крепко сжала его ладонь и отошла подальше к окну, чтобы не беспокоить никого.
— Алло, — тихо проговорила Фадиме.
— Фадиме… — брат вдруг запнулся, но потом собрался с духом, продолжил, — как Исо?
— Он в реанимации, лежит без сознания, медики каждый час проверяют, ждут утра. А там ясно будет. Но прогноз положительный, — она услышала вздох облегчения на другом конце. Воцарилось неловкое молчание. Девушка понимала, что брат чувствовал угрызения совести и вину за случившееся, но она не могла сейчас возиться ещё и с этим. — Адиль, Оруч тоже здесь. Пулю вытащили, была операция, большая кровопотеря. Сейчас тоже около него носятся.
— Да, Чакыр мне рассказал. На парне лица нет. Ходит как заведенный… день конечно выдался у всех ужасный…
— Адиль, как Кочари? Пожар смогли потушить? — перебила его девушка.
— Да, слава Всевышнему. Сейчас все разъехались, завтра будем разбираться со всем. Элени и Эсме с утра пойдут в медпункт, я буду оценивать ущербы, надо теперь думать как помочь людям.
— Вы сейчас где? — она слышала, как брат замялся, и нехотя, ответил:
— В Фуртуне, в домике старосты. Фадиме, я…
— Потом, Адиль. Всё потом. Я сейчас не могу. Я… я хочу отказаться от мести, брат. Я чуть не потеряла себя и его сегодня, — голос девушки надломился и понизился до шепота, но брат её услышал, — я останусь с ним. Будем восстанавливать потерянное. Я не знаю даже за что взяться. Мы как будто плывем в лодке с пробоинами, вычерпываешь воду, а она всё поступает и поступает. И тянет на дно. Я хочу жить, — резко призналась Фадиме.
— Я понимаю тебя. Правда. Возвращайся к Исо, будь на связи. Об остальном пока не думай. Я люблю тебя, сестренка.
— И я тебя…
Закончив тяжелый разговор, девушка вернулась к Исо. Он всё ещё крепко спал. Она вслушилась в ровный писк кардиомонитора. Исо дышал. Ровно, тяжело, но дышал. И каждый его вдох был для неё обещанием. Сев обратно на свой наблюдательный пост, девушка провела рукой по волосам любимого, а другой крепко сжала ладонь мужчины. Голову снова начали заполнять хаотичные мысли. Одна в ней закрепилась очень четко. Больше она не хочет быть «Фадиме Кочари». Она хочет быть просто Фадиме. Женщиной, которая не боится любить. Женщиной, которая научиться усмирять свой буйный характер. Женщиной, которая найдет в себе силы снова довериться и открыться возлюбленному. Женщиной, которая готова идти наперекор всему миру, если этот мир пытается отнять у неё того, кто стал её воздухом. Девушка наклонилась и поцеловала Исо в уголок губ. Осторожно, боязливо, но с такой нежностью, от которой, наверное, даже аппараты должны были засбоить.
— Ты только поправляйся, — прошептала она ему в самое ухо. — А я буду рядом.
И в этот момент, ей показалось или нет, но его пальцы чуть шевельнулись в её руке. Очень слабо, почти незаметно. Но она почувствовала. Сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что, казалось, эхом разнеслось по всей больнице.
— Я здесь, — сказала она, прижимая его руку к своей груди. — Я никуда не уйду. Слышишь, Исо?
А потом случилось то, чего она ждала с таким отчаянным страхом, что боялась даже дышать, чтобы не спугнуть это мгновение. Его веки дрогнули. Сначала Фадиме подумала, что это ей причудилось. Что её измученное сознание, истерзанное ожиданием и болью, просто рисует ей то, чего ей так отчаянно хочется. Она замерла, вцепившись в его руку так, что побелели костяшки, и смотрела на него в упор, боясь моргнуть. А затем он открыл глаза. Мир перестал существовать. Исчезли белые стены, исчез писк аппаратов, исчез запах лекарств и собственной тревоги. Остались только они: его глаза, мутные, затуманенные болью и медикаментами, но такие родные, такие живые. Они встретились взглядами. И в этот самый миг Фадиме почувствовала, как с её плеч сваливается гора, которую она тащила на себе весь этот адский день. Такая огромная, такая неподъёмная, что она даже не замечала её тяжести, пока та не исчезла. Её дыхание перехватило, и она вдруг поняла, что всё это время почти не дышала. Она делала короткие, поверхностные вдохи, боясь, что если вдохнёт полной грудью, то он умрёт. Суеверная, глупая, безумная фобия. Исо моргнул. Медленно, тяжело, словно веки налились свинцом. И снова посмотрел на неё. И в этом взгляде, ещё не осознанном, ещё плывущем, она увидела узнавание.
— Фадиме... — прохрипел он, и голос его звучал как скрежет ржавого металла. Но это был его голос. Живой. Настоящий.
Девушка не выдержала. Слёзы, которые она так героически сдерживала, наконец прорвали плотину и хлынули по щекам. Она не пыталась их вытереть, не пыталась скрыть. Она плакала, глядя на него, плакала и улыбалась одновременно. Так нелепо, так по-детски, так искренне, что самой себе казалась смешной.
— Ты... ты идиот, — прошептала она сквозь слёзы, и в голосе её дрожала такая любовь, что могла растопить лёд. — Ты меня с ума сводишь, слышишь? Я тут уже похоронила тебя тысячу раз, а ты просто лежишь и...
Она осеклась, потому что его пальцы снова шевельнулись в её руке. Он попытался сжать их в ответ, и хотя это вышло почти неуловимо, она почувствовала этот слабый импульс. Его попытку сказать ей: «Я здесь. Я с тобой». Фадиме наклонилась к нему, прижимаясь лбом к его лбу, чувствуя жар его кожи, слыша его дыхание. Он всё ещё пах гарью, но для неё это был самый прекрасный запах на свете, потому что это был запах жизни.
— Не смей больше так делать, — прошептала она, закрыв глаза, чувствуя, как её собственное сердце постепенно успокаивается, синхронизируясь с его. — Не смей уходить от меня. Не смей оставлять меня одну. Я не переживу этого ещё раз.
— Я... не уйду, — выдавил он с трудом, каждое слово давалось ему с болью. — Я обещал тебе.
Она отстранилась, чтобы снова посмотреть в его глаза. Они уже были яснее, в них просыпалась та самая искра, его упрямая, бесшабашная искра, за которую она его так любила и так ненавидела одновременно.
— Знаю, — выдохнула она с такой смесью облегчения и нежности, что голос сорвался на шёпот. — Знаю, Исо. Поэтому я здесь. И никуда больше не уйду.
Он попытался улыбнуться, но это вышло скорее гримасой. Но Фадиме увидела эту улыбку. Она видела её в его глазах, в том, как дрогнули уголки его губ, в том, как он смотрел на неё. Так, будто она была единственным светом в этой палате. Она сидела и смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не то болезненное, тревожное тепло, которое сжигало её изнутри последние часы. А другое. Глубокое, спокойное, надёжное. Он дышал. Он смотрел на неё. Он был жив. Она провела пальцами по его щеке, осторожно, боясь задеть ожоги, и прошептала:
— Спи, Исо. Я буду здесь. Я всегда буду здесь.
Он уже проваливался в сон, но его губы беззвучно шевельнулись, и она поняла: он говорит её имя. Как молитву. И Фадиме улыбнулась сквозь слёзы, чувствуя, как её сердце, наконец, перестаёт разрываться от боли и начинает потихоньку срастаться в единое целое с его сердцем, бьющимся где-то рядом в такт аппаратам.
Ночь побежала быстрее. Девушка, задремав, сидела на жёстком стуле рядом с его койкой, вцепившись в его руку, как в якорь. В палату продолжали заходить медсестры, а под утро стали всё чаще появляться врачи. Они что-то говорили, проверяли показатели аппаратов, осмотравили Исо, делали записи в документах. Фадиме смотрела на них пустым взглядом, кивала, но не слышала. Весь её мир сузился до размеров этой койки, до этого бледного лица, до этого слабого сжатия пальцев.
Наконец-то пришел заведующий. Высокий, уставший, с сединой на висках. Он долго осматривал Исо, проверял зрачки, слушал лёгкие, изучал ожоги. Фадиме встала, когда он повернулся к ней, и в глазах её застыл немой вопрос, такой отчаянный, что доктор даже вздохнул.
— Жить будет, — сказал он негромко. — Ожоги заживут, даже шрамов не должны оставить. Парень вдыхал дым, но лёгкие чисты. Молодой организм, крепкий. Дня через три-четыре сможет вставать. Сейчас переведём в обычную палату, наблюдение продолжим.
Фадиме выдохнула. Так глубоко и так шумно, что доктор улыбнулся краешком губ.
— Вам бы самой поспать, девушка, — посоветовал он. — Вы выглядите хуже него.
— Я посплю, когда он проснётся, — ответила она твёрдо, и в голосе её была сталь, которая не терпела возражений.
Доктор только покачал головой и вышел. Перевод в палату занял около часа. Исо не просыпался, его перекладывали, перевозили, подключали к новым аппаратам. Фадиме шла рядом, держа его за руку, не отпуская ни на секунду. Она чувствовала взгляды медсестёр, их понимание и даже улыбки, но ей было всё равно. Пусть смотрят. Пусть знают: она здесь. Она будет здесь всегда. Его перевели в светлую палату. Здесь пахло не так остро, как в реанимации. Пахло чистотой и свежестью, и солнце уже пробивалось сквозь жалюзи, рисуя золотые полосы на белых простынях. Фадиме придвинула стул к самому изголовью, села и снова взяла его за руку.
Мужчина открыл глаза только к полудню. Когда он очнулся, первое, что он увидел было её лицо. Бледное, осунувшееся, с красными от бессонницы глазами и растрёпанными волосами. Но он смотрел на неё так, будто перед ним сидела богиня. Будто она была единственным светом в этом мире.
— Ты... всё ещё здесь, — прошептал он хрипло. Голос его звучал лучше, чем ночью, но всё ещё был слабым.
— А куда мне было уйти? — ответила она с лёгкой улыбкой, которая не скрывала её усталости. — Я же сказала: я буду рядом. Всегда.
Он попытался приподняться на локте, но его тело ещё не слушалось. Фадиме мягко надавила ему на плечо, укладывая обратно.
— Лежи, — строго сказала она. — Врач сказал, тебе нужен покой.
— Я не хочу покоя, — пробормотал он, но послушно опустился на подушку. — Всё что я хочу сейчас, это поговорить.
Она замерла. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. Она знала, что этот разговор неизбежен. Она боялась его почти так же сильно, как боялась потерять его в огне. Но она понимала: если они хотят начать сначала, если они хотят построить что-то настоящее, они должны сказать друг другу всё. До конца.
— Ты прав, — выдохнула она. — Если ты в состоянии, поговорим.
Он смотрел на неё с такой болью в глазах, что у Фадиме сжалось сердце.
— Я знаю, что подорвал твоё доверие, Фадиме — сказал он тихо, с трудом подбирая слова. — Я знаю, что ты заслуживала от меня правды, но я... я испугался. Я боялся, что возложу на твои плечи ещё одно бремя. Что замалчивая про истинную причину нашего брака, ты можешь сломаться под ещё одной жестокой реальностью. А ещё я боялся, что если расскажу тебе всё, ты выберешь брата, и я тебя потеряю навсегда.
Фадиме сглотнула ком в горле. Она не отводила взгляда, хотя каждое его слово отзывалось эхом в её душе.
— Ты был прав, — сказала она честно. — Я бы выбрала брата. Тогда. Я не умела иначе. Я всю жизнь жила так, как учил меня Адиль. Я думала, что его решения - это мои решения. Я думала, что если я пойду против него, я потеряю себя. А на самом деле... я потеряла себя, когда начала слушаться его во всём.
Она замолчала, собираясь с мыслями. Пальцы её сжимали его руку, ища опору.
— Я чуть не умерла вчера, Исо, — продолжила она, и голос её дрогнул. — Нас подкараулил Тимур Волков… он поймал Адиля в ловушку. Он хотел заставить Адиля страдать. Он поставил его перед выбором: Элени, Эсме или я. И Адиль выбрал Элени. Он был готов пожертвовать мной, чтобы спасти её.
Она сказала это, и вдруг поняла, что внутри больше нет той острой боли, которая была раньше. Есть только спокойная горечь и принятие. Она видела, как глаза Исо расширились от ужаса, как он хотел подскочить, но помотала головой в стороны, останавливая его.
— Я не виню его, — добавила она тихо. — Это ужасный выбор. Он только воссоединился со своей семьей. Только начал дышать свободно. Элени его будущее. А я... я просто часть его прошлого. И сейчас я поняла, что если я хочу жить, я должна жить для себя. Я должна выбрать свою судьбу. Пойти своей дорогой. И я выбрала тебя. Нас.
Исо смотрел на неё с такой смесью любви и боли, что у него перехватило дыхание. Он протянул руку и коснулся её щеки, скользнул пальцами по её скуле, стирая невидимую слезу.
— Я думал, что умру, — сказал он, и голос его стал глубже. — В той мастерской. Я был заперт. Я видел, как огонь подбирается ко мне, как дым заполняет лёгкие. Я отключился. Но перед этим... я думал о тебе. Только о тебе. О том, что не успел. О том, что потерял.
Он замолчал, собираясь с силами.
— Я блуждал в сознании, Фадиме. Мне казалось, что я иду по коридору, бесконечному, тёмному, и в конце была ты. Я шёл к тебе, я хотел вернуться к тебе. Я хотел просить у тебя прощения за всё, что я сделал и не сделал. Я хотел сказать тебе, что готов ждать столько, сколько нужно. Что я готов заслуживать твоё доверие заново, каждый день, до самой смерти, если ты позволишь мне быть рядом.
Слёзы снова потекли по её щекам, но она не пыталась их скрыть. Она наклонилась к нему, прижимаясь лбом к его лбу, чувствуя его дыхание на своих губах.
— Это будет непросто, Исо. Я простила тебя, — прошептала она. — Я хочу начать сначала. Я хочу быть с тобой, Исо. Я хочу строить нашу жизнь. Вместе. Но у нас много работы. Потому что я ужасно боюсь. Мне так страшно. Будущее… оно такое туманное сейчас. Ты должен кое-что знать, — Фадиме прикрыла глаза, собираясь с силами. — Оруч... он тоже в больнице. Он ранен. Огнестрельное. Но ему уже лучше, мне сказали. Это вышло случайно, глупо. Оруч пытался забрать пистолет у Чакыра, и тот неожиданно выстрелил, — увидев беспокойство на лице мужчины, девушка крепко сжала его ладонь. — Твой брат сильный, Исо.
— Весь наш род сильный, — горько усмехнулся он, и в усмешке этой была боль. — И весь наш род - в руинах.
— Адиль... — начала она, но осеклась, — Адиль отомстил. Шериф сейчас за решеткой. А ещё брат отправил Зарифе, Шеринум и Хиджран на барже в неизвестном направлении. Я не знаю куда. Я не знаю, живы ли они. Я не знаю, что теперь будет с нашими семьями, с нашей землёй, с нами. Волков поджег всю Кочари, там не осталось целого дома, всё в пепелище. Вчерашний день был самым худшим днем в каждой семье Кочари и Фуртуны. Мы так увлеклись всей этой враждой, что чуть всё не потеряли… — голос девушки сорвался, а из глаз побежал новый поток слёз. Она боялась, что Исо возненавидит её сейчас. Что оттолкнет. Фадиме закрыла глаза. Она чувствовала эту тяжесть, этот груз прошлого, который давил на них обоих.
— Исо, я так запуталась. Я потерялась среди всего этого кошмара. Я не знаю, что будет завтра. Я пойму, если ты сейчас зол и прогонишь меня… Но я хочу быть с тобой, Исо. Я хочу выбрать нас. Так, как мы планировали раньше. Помнишь?
Он кивнул, и в глазах его блеснула влага.
— Помню, — прошептал он. — Каждый вечер. Каждый час. Я помню всё, что мы планировали, о чем говорили.
— Тогда давай сделаем это, — сказала она твёрдо. — Давай построим наше собственное будущее. Из пепла. Из боли. Из всего, что у нас осталось. Я не хочу больше жить ошибками прошлого. Я хочу жить тобой.
Он смотрел на неё долго, так долго, что ей показалось: он видит её насквозь. Внутри мужчины бушевал ураган от услышанного. Он переживал за брата. Сходил с ума из-за незнания о том где сейчас женская половина семьи Фуртуны, живы ли они. Миллион вопросов что сейчас делать, за что хвататься. Нависшая угроза в лице Тимура Волкова. Мир готов был схлопнуться. И несмотря на всё это, Фадиме сейчас сидела перед ним, ждала его решения. Сжималась и становилась всё меньше под его взглядом. И он осознал. Он сможет всё выдержать, всё выстоять, найти решения, если она и дальше будет держать его за руку. Если и дальше будет выбирать их. Он мог бы начать требовать ответы, позвонить Алилю, выпытывать его про маму и бабушку. Побежать проверять состояние брата. Но остановил себя. Он всё это ещё успеет. Надо обдумать план, выстроить стратегию, обсудить всё с ней. Да. Теперь он будет всё честно обсуждать с ней. Никакой лжи. В его приотрететах теперь она прочно занимала первое место. И Исо улыбнулся ей. Слабо, больно, но искренне.
— Ты самая сильная женщина, которую я знаю, — сказал он. — И я клянусь тебе: я больше никогда не сделаю тебе больно. Я не позволю тебе сомневаться во мне. Я буду доказывать тебе каждый день, что ты сделала правильный выбор.
От его слов, девушка как будто проснулась. Стало тепло. Не долго думая, Фадиме наклонилась и быстро поцеловала его в губы. Осторожно, нежно, чувствуя вкус слёз, лекарств и надежды. И когда она отстранилась, в её глазах горел тот самый огонь, который они оба несли в себе. Живой, несгораемый, настоящий.
А еще Фадиме вдруг осознала, что ей страшно. Не за себя, не за будущее, не за то, что решит брат или мир за окном, а страшно от того, насколько всё это похоже на сон. Слишком хрупкий, слишком неправдоподобный. Она сидит здесь, держит его за руку, слышит его голос, чувствует его дыхание, а внутри всё сжимается от мысли: а что, если я сейчас проснусь? Что, если я всетаки умерла тогда? Что, если я в аду, а это моя награда или наказание? Она судорожно вдохнула, сильнее сжала его пальцы, почти до боли, и прошептала:
— Скажи мне, что это реально.
Исо удивлённо приподнял бровь, но увидев её глаза, огромные, влажные, полные такого отчаяния, что у него самого перехватило дыхание. Он понял. Он понял всё без слов.
— Это реально, — сказал он твёрдо, с трудом, но так убедительно, что в голосе его зазвенела сталь. — Я здесь. Я живой. Ты живая. Мы вместе. Это не сон, Фадиме. Это наша вторая попытка.
Она хотела улыбнуться, но вместо этого всхлипнула и уткнулась лицом в его плечо, там, где не было ожогов. Исо медленно поднял здоровую руку и положил ей на затылок, гладя её волосы, путаясь в них пальцами. Она чувствовала, как дрожит его рука. От слабости, от боли, от всего, что они пережили. Но она была здесь. Тёплая. Настоящая.
— Я так боялась, что не успею, — проговорила она в его плечо. Голос глухой, сдавленный. — Что я слишком долго сомневалась. Что моя гордость и мой гнев будут стоить мне тебя навсегда. Когда мы подъехали к особняку, всё было в огне и дыму. Увидев, что двери мастерской закрыты, а тебя нигде нет… я думала, что сойду с ума.
Исо прикрыл глаза, слушая её. Он чувствовал, как её слёзы пропитывают больничную рубашку на его плече, и это было странное, почти священное чувство. Он выжил ради этого момента. Он боролся за воздух в той проклятой мастерской только для того, чтобы сейчас держать её в своих руках.
— Всё позади, единственная моя, — сказал он хрипло. — Ты защищалась. Ты выживала. Я понимаю это, даже если тебе кажется, что я не понимаю. Я видел, как ты смотрела на меня тогда, перед моим уходом. Ты хотела верить, но не могла. И это была не твоя вина. Это была моя.
Фадиме подняла голову, посмотрела на него заплаканными глазами и покачала головой.
— Хватит, — сказала она твёрдо. — Хватит брать всю вину на себя. Мы оба ошибались. Мы оба боялись. Но теперь... теперь у нас есть шанс. И я хочу, чтобы ты знал: я не буду больше искать оправдания для своего страха и злости. Я не буду говорить себе, что я «не готова» или «это неправильно». Это правильно, Исо. Мы - правильно. Я не хочу больше цепляться за наше прошлое и фамилии. Теперь я Фадиме. Просто Фадиме. Твоя Фадиме. А ты Исо. Мой Исо.
Он улыбнулся. Впервые за эти сутки по-настоящему, тёплой, живой улыбкой, которая озарила его бледное лицо и сделала его снова тем самым Исо, которого она полюбила.
— Знаешь, что я понял в том огне? — спросил он, и голос его стал тише, почти заговорщицким. — Когда я отключался, когда дым застилал глаза, и я уже не чувствовал своего тела... я понял, что не хочу умирать с мыслью о том, что мы не договорили. Что я не сказал тебе самого главного.
Фадиме замерла, глядя в его глаза.
— Я люблю тебя, — произнёс он. — Так сильно люблю. Не так, как любят удобство или привычку. А так, как любят воздух, которым дышат. Я не знаю, что будет завтра, Фадиме. Я не знаю, сможем ли мы отстроить наши дома, вернуть наши семьи, примирить наши роды. Но я знаю, что если ты будешь рядом, я справлюсь с чем угодно.
Она слушала, и её сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она знала, что он любит её. Но слышать это сейчас, после всего, что случилось, после огня и крови, после почти прощания, было по-другому.
— Я тоже люблю тебя, — ответила она, и голос её дрожал, но не от страха. От силы. — И я больше не хочу прятать это. Я хочу жить с этим. Я хочу, чтобы ты был моим домом. Потому что мой прежний дом сгорел. Я хочу построить новый. С тобой.
Исо хотел что-то ответить, но дверь палаты открылась, и в проёме показалась медсестра с подносом. Она улыбнулась им, застав их в объятиях, и ни слова не говоря, поставила поднос на тумбочку, затем вышла, деликатно прикрыв дверь. Фадиме чуть покраснела, но не отпустила его руку. Она даже не подумала отстраниться.
— Нам нужно поесть, — сказала она, глядя на тарелку с бульоном, но с места не сдвинулась. — Ты слабый, тебе нужно восстанавливать силы.
— Я не голоден, — честно признался он, но она лишь фыркнула.
— Я тоже. Но если мы хотим строить будущее, нам нужно сначала выжить. А выживают те, кто ест, пьёт и спит, а не те, кто умирает от нежности на больничной койке.
Он усмехнулся, и в усмешке этой проскользнула его прежняя насмешливая искорка.
— Ты командуешь мной, как будто мы женаты уже лет пятьдесят.
Фадиме замерла, и на её щеках вспыхнул румянец. Она отвела взгляд, но он заметил, как дрогнули уголки её губ.
— Кстати об этом… — она вдруг разволновалась. — Те бумаги, Исо, ты подписал их? — как бы невзначай спросила девушка.
Исо сощурился и попытался поймать взгляд девушки:
— Не повезло тебе, Фадиме, — цокнул мужчина. — Ты всё ещё моя жена. Но если ты так хотела развода, подождала бы немного. Я бы умер и разводиться не пришлось, плохо разве?
Девушка вспыхнула и тут же зло толкнула его плечо:
— Совсем что ли, заноза?! Покайся!
— Так разве плохо? — не унимался Исо.
Она вдруг осознала к чему он клонет. Вот и противный же.
— Плохо, — прошептала Фадиме.
Исо перестал дышать на мгновение. Он смотрел на неё, на эту невероятную, сильную, такую хрупкую и одновременно стальную женщину, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и большое, что не помещалось в его израненном теле.
— Уверена? — спросил он.
Она подняла на него глаза, и в них не было ни тени сомнения. Только тихая, спокойная уверенность.
— Я никогда не была так уверена, как сейчас, — ответила она. — Я хочу быть твоей женой, Исо. Я хочу, чтобы у нас был дом. Я хочу, чтобы мы проснулись однажды утром и поняли, что весь этот кошмар - просто прошлое. И что у нас есть будущее. Наше будущее.
Исо смотрел на неё, и слёзы навернулись ему на глаза. Фадиме вдруг вытащила из маленького кармашка брюк его обручальное кольцо, которое ей отдали, когда она заполняла многочисленные бумаги. Мужчина протянул руку, и девушка медленно, аккуратно вернула золотой ободок на место.
— Там где и должно быть, — выдохнула Фадиме. Она взяла тарелку с бульоном и поднесла ложку к его губам, — а теперь ешь, — сказала она с той непоколебимой уверенностью, от которой он не мог отказаться. — Потому что у нас ещё много дел.
Он послушно открыл рот и сделал глоток, чувствуя, как тёплый бульон разливается по телу, принося жизнь. И глядя на её серьёзное, сосредоточенное лицо, он понял - это начало. Настоящее начало. После всего: огня, крови, ненависти, потерь, они наконец-то начинают свой путь. И он будет длиться столько, сколько они захотят. А они хотели - вечность.
