сшитые имена

когда впервые под кожей появляются неведомые ранее ощущения, в груди что-то ёкает – это не боль, это не паразиты, это нечто иное, абсолютно необъятное. подобные чувства не являются нормой, они душат и заставляют корчиться от них, выгибая тело. словно миллион иголок одновременно пронзают кожу, стягивая её нитями, а после разрывая на мельчайшие лоскуты. избавившись от оболочки, проникают глубже, в мышцы и органы, сдавливая их настолько, что хочется умереть. и однажды эта нить, точно струна, натягивается до яркого звона, и эдди оборачивается. режущая боль в районе сердца, и это точно не инфаркт – что-то гораздо глубже медицинских терминов. харрингтон стоит в нескольких шагах от него. он не ожидал увидеть вместо затылка лицо, и эта смена вида заставляет вздрогнуть. стоит взглядам пересечься – и нить снова стягивает, пронзая иглой позвонки. они не говорят и не соприкасаются друг с другом, точно небесное и земное. стив был птицей высокого полёта, мансон же – корнем, что пробивает подземелья внутри себя. душа словно рыхлая земля, и она требует засеять её чувствами. но эти чувства запретны, неправильны и оскорбительны. карие глаза короля школы – свежевырытая могила, в которую хочется лечь без гроба. глаза главного фрика школы – коньяк, пьянящий и сносящий голову не хуже гильотины. но ни шага вперёд, ни звука, который застыл в гортани огромным комом, что не выблевать и не проглотить. этот ком хочется передать из губ в губы, разделить на двоих. найти покой в общей тишине, что сшита неумело и криво, стежками, что вот-вот разойдутся. но судьба затягивает этот шов, точно открытую рану. и этот шов, что держит их на расстоянии вытянутой руки, оказывается самым коротким путём. эдди чувствует, как сердце харрингтона бьётся где-то в его собственном горле – чужой, маятниковый ритм, от которого ломит зубы. стив же не может сделать вдох, потому что лёгкие мансона раздуваются у него под рёбрами, вытесняя кислород прелой землёй и дешёвым табаком. они стоят так долго, что время рассыпается в пыль между ними. кто-то должен сделать шаг. вперёд – чтобы разорвать эту нить, раздавить её каблуком, заставить себя дышать отдельно. назад – чтобы порвать окончательно, захлебнуться собственной свободой, которая вдруг стала пресной и совершенно ненужной. мир вокруг них сужается до звонкой пустоты. ни музыки из динамика, ни шёпота толпы, ни даже ветра, что мог бы пронестись между ними, разрезая этот узел. только взгляд во взгляд – и потоп в этом круговороте чувств, таящихся под радужкой. стив дёргает кадыком, – это судорожное, беспомощное движение – и эдди чувствует этот спазм где-то в основании собственного черепа, словно удар хлыста. губы харрингтона приоткрываются, и мансон уже знает, что сейчас услышит то, чего не переживёт. или то, что заставит его жить неправильно, жадно, с оглядкой на чужое дыхание. — ты... — голос стива осекается, превращаясь в выдох. ничего больше. ни имени, ни проклятия. просто звук, адресованный ему одному. эдди чувствует, как в груди что-то лопается – не сердце, нет. что-то более хрупкое. та самая нить, что сшивала их позвонки, вдруг идёт разноцветными трещинами, как старое зеркало, в которое страшно смотреть, но невозможно отвернуться. он мог бы ответить. сделать шаг. протянуть руку – и тогда, возможно, этот шов затянулся бы навсегда, спрятав под кожей то, что не имеет имени. но мансон лишь медленно, по миллиметру, отводит взгляд в сторону. туда, где нет харрингтона. где есть асфальт, грязь под ногтями и пожизненный срок одиночества в собственной голове. стив сглатывает. разворачивается. уходит. а нить, что должна была лопнуть, лишь натягивается туже, врезаясь им обоим в шеи. и сколько бы они ни отрицали, сколько бы ни бежали в разные стороны – она не рассосётся. заживёт грубо, криво, намертво срастив то, чему не положено быть единым. и не найти им покой никак. ни в этой жизни, ни в следующей. ни в тишине – тягучей, как смола, и такой же непроглядной, что навсегда поселилась между ними.