Бремя свободы

Это было так странно — чувствовать себя лишней деталью в чётко налаженном механизме мира прошлого, нынешнего и грядущего. Странник помнил, как вырвал себя из этого механизма с корнем, спаял вместе концы повреждённых проводов, залатал дыру в корпусе. И его жертва, наверное, должна была что-то значить, но мир, казалось, не заметил ни поломки, ни грубой, неуклюжей попытки всё починить. Время неумолимо текло вперёд, и для него не имело значения, в какой из реальностей это делать — в той, где Странник в безумстве своём рвал полотно мира на лоскуты, неся боль и страдания всем вокруг, или в той, где Странника не существовало, и полотно, нынче целое, пестрело совсем другими узорами. Механизм работал как должно, а Странник — ненужная деталь — не понимал, почему он всё ещё здесь. Почему Ирминсуль сохранил его бессмысленную жизнь. — Если Ирминсуль счёл тебя достойным, значит, так оно и есть, — ответила Нахида, когда Странник решился обратиться с вопросами к ней, поступившись ненадолго своей гордостью. Они коротали последний час перед закатом на вершине холма за городскими стенами. В вечернем воздухе сладко пахло свежесорванными падисарами, из которых Нахида плела венок. — Прими его дар и проживи эту жизнь так, чтобы впредь ни о чём не сожалеть. Легче от её объяснений не стало. Странник провёл почти пять сотен лет в стремлении во что бы то ни стало достичь поставленной цели. Всё, что от него требовалось, — строго следовать своему безумному плану, изредка отвлекаясь на устранение возникающих на пути препятствий. Теперь, когда цели не было, Странник остался один на один с огромным едва знакомым ему миром, не зная, чем себя в этом мире занять, куда в этом мире идти и кем в этом мире быть. Даже имени — и того у Странника больше не было: от старого он отрёкся сознательно, а новое так и не получил. «Будет лучше, если ты выберешь себе имя сам, когда придёт время», — сказал Путешественник. А когда это самое время придёт, конечно же, не объяснил. — Я не знаю, с чего начать, — неохотно признал Странник. Нахида улыбнулась ему поверх почти законченного венка: — Таково бремя бытия человеком. — «Бремя свободы», ты имела в виду? — поморщился Странник. Общение с Нахидой походило на игру в шарады: она говорила пространно и образно, будто строчками из заумных философских трактатов, и требовалась недюжинная сноровка, чтобы успешно читать истинный смысл между озвученных ею строк. — Потому что я не человек и никогда им не буду. — Но это не так, — мягко возразила Нахида, сосредоточенно продевая стебель очередного цветка между другими плотно сомкнутыми стеблями. Получалось у неё так себе: кое-где она стянула стебли слишком туго, кое-где — наоборот, и венок забавно перекосило на один бок. Странник, перебиравший остатки сорванных цветов в поисках самых пышных и красивых, с достаточно длинными для плетения стеблями, не сразу осознал, что именно сказала Нахида — настолько буднично звучал её голос. А когда осознал — поражённо замер. — Что?.. — Ммм? — отстранённо откликнулась Нахида, всё ещё полностью поглощённая своим занятием. Лишь прочно закрепив новую петлю, она подняла взгляд на Странника… и мгновенно переменилась в лице. — Постой… Ты что же, не знал?.. Странник нервно рассмеялся. — Это невозможно! Для Архонта мудрости ты несёшь какой-то бред! Он рывком содрал жёсткие наручи с левой руки, оставив на коже краснеющий след. В месте, где запястье плавно переходило в кисть, отчётливо виднелась тонкая розоватая полоса — сочленение двух деталей вокруг почти полностью скрытого внутри руки подвижного шарнира. Странник коснулся этой полосы дрожащими пальцами и горько улыбнулся: — Видишь? Ничего не изменилось. Нахида отложила венок в сторону, дотянулась до оголённой руки Странника и осторожно сжала её своей маленькой тёплой рукой. Будто боялась причинить ему боль. Будто этому телу вообще могло быть больно. — Ты ошибаешься. Прислушайся к себе. Разве ты не чувствуешь? — Нахида коснулась второй рукой груди Странника — там, где под кукольным каркасом, искусно имитирующим человеческое тело, искрило электрическими импульсами ядро. Первым порывом было немедленно отстраниться — времена, когда прикосновения к телу ассоциировались с чем-то приятным, остались в далёком прошлом, сменившись на отвращение, взращенное в Страннике мерзким ощущением копошившихся внутри корпуса цепких пальцев Дотторе. Но Нахида — не Дотторе. Под её терпеливым ободряющим взглядом Странник заглянул вглубь себя, в сосредоточие сотен проводов и мелких деталей, питавших его тело жизнью, дотянулся до замыкавшего всё на себе ядра и с удивлением обнаружил… пустоту. Ядро, прежде хранившее в себе остатки дарованных Эи сил, больше не несло в себе ни капли божественной сущности. — Я… не понимаю, — растерянно пробормотал Странник. Нахида отстранилась: — Ты пожелал быть стёртым из этого мира, и Ирминсуль выполнил твоё желание. Всё, кем ты был, исчезло из этого мира бесследно. Больше нет создания Эи Райдэн, наделённого божественными силами. Остался только Странник — возрождённая Ирминсулем душа в её естественной физической оболочке. К сожалению, Ирминсуль способен лишь хранить и видоизменять информацию. Создать новое из ничего ему не по силам. — Поэтому я… такой, — подытожил Странник. — И что теперь? — спросил он невесело, надевая наручи обратно. — Прощай, вечная жизнь? В один прекрасный день я просто развалюсь на осколки или заржавею настолько, что ни один мастер не сможет меня починить? — Возможно. — Нахида тяжело вздохнула. — Я не могу сказать, как это будет. Ты никогда не постареешь — твоё тело не способно на возрастные изменения, — и, вероятно, проживёшь дольше, чем способен прожить любой другой человек. Но да, рано или поздно твоё тело износится как изнашиваются даже самые дорогие одежды, придёт в негодность, и твоё существование подойдёт к концу вместе с ним. Странник ошеломлённо молчал. — Я понимаю, — продолжала Нахида, — как страшно это, должно быть, звучит для прежде бессмертного существа. Но это — ещё одно бремя бытия человеком: жить, помня, что жизнь конечна, и нужно ценить каждое её мгновение. Она выглядела расстроенной тем, что, сама того не ведая, принесла Страннику дурную весть. Позабытый венок утопал в густой траве — осталось лишь надёжно скрепить вместе концы. Странник дотянулся непривычно голой без наручей дрожащей рукой до рассыпанных по траве цветов, выбрал среди них падисару с самым крепким и длинным стеблем и протянул её Нахиде. — Ты ошибаешься, — сказал он едва слышно, не до конца доверяя собственному голосу. — Это совсем не страшно. Для кого-то другого, может, и да, но для меня… Он замолчал, не в силах подобрать правильные слова, не уверенный, что ему вообще стоило говорить об этом. В повисшей над холмом тишине Нахида вплела в венок последний цветок и сделала ещё два-три оборота, чтобы прочно скрепить края. Странник опустил взгляд на наручи в своей руке и, помедлив, всё же надел их обратно. Он не стеснялся своей искусственной сути — осознал и принял её уже давно. Но постоянно видеть напоминание о том, какой искусственной, насквозь фальшивой оказалась и вся его первая жизнь, — к этому он был не готов. Это больно било по самолюбию. На макушку легла приятная тяжесть. Странник вздрогнул, на ощупь коснулся раскрытого цветка падисары, мазнувшего лепестком по виску, и хмуро посмотрел на Нахиду. — А что такого? — невинно спросила она и, подавшись вперёд, поправила венок на его голове. — Тебе идёт. — Ну конечно, — фыркнул Странник. Нахида наигранно надулась: — Смеешь сомневаться в словах Архонта мудрости? — Нет, о, великий Архонт, — со смешком покаялся Странник, не спеша избавляться от венка. Волосы потом придётся отмывать от попавшего на них растительного сока, но Странник решил, что светлая улыбка Нахиды стоила этого небольшого неудобства. — Как я могу оспаривать ваше величие? — То-то же, — важно кивнула Нахида. Взгляд её смягчился — как всегда без предупреждения, не оставляя Страннику ни единого шанса избежать очередного раздражающе-трогательного момента, и прежде, чем он успел бы возвести обратно стены своей внутренней крепости, Нахида добавила: — Я рада, что ошиблась. Если для тебя это и в самом деле милость, ты непременно придумаешь, как ею распорядиться. Странник поджал губы и нахлобучил шляпу прямо поверх венка, скрыв лицо за низко опущенным широким полем. Ему больше нравилась смешная маленькая девочка Нахида, чем терпеливая и сострадательная малая властительница Кусанали. Но Странник скорее отрезал бы себе язык, чем признался бы в этом вслух.

* * *

Когда пришло время двигаться дальше — когда уродливые сколы вокруг разъемов на спине затянулись и превратились в грубые шрамы, прохладные весенние ветра сменились тёплым летним бризом и двери храма малой властительницы Кусанали впервые отворились для всех желающих выразить ей почтение, — Странник всё ещё не знал, с чего начинать свой путь. Прощаясь с ним у городских ворот, Нахида посоветовала ему «меньше думать и больше слушать зов сердца», но у Странника никогда сердца не было — только ныне бесполезное пустое ядро вместо него. Он так и сказал, втайне надеясь хоть раз уличить самоуверенного Архонта мудрости в неверном суждении, но Нахида лишь посмотрела на него как на глупца и снисходительно улыбнулась с высоты своего маленького роста. — Сердце есть у любого живого существа, — сказала она. — То, что твоё сердце выглядит иначе, чем моё или сердце цапли, обитающей в пруду за южной стеной, не делает его неправильным. — Звучит очень по-философски, — скривился Странник. Он не имел ни малейшего желания ввязываться в спор о законах бытия с тем, кто знал о них более всех прочих живущих. — Как Архонт мудрости я не склонна к философии, — возразила Нахида. — Всё, что я говорю, правдиво в той или иной степени — в зависимости от того, насколько эту правду готовы принять. Странник нахмурился: — А я, значит, не готов? Нахида покачала головой. — Может быть, не сейчас, — мягко ответила она, — но скоро будешь. А теперь иди, путь предстоит неблизкий. Она говорила так, будто имела хоть какое-то представление о том, что ждало его впереди, тогда как сам Странник понятия не имел, где окажется к ночи, — не то, что завтра, через месяц или даже через год. Может быть, так оно и было. Может быть, Нахида и в самом деле что-то знала, но считала, что Странник ещё не готов к этой правде, и предпочла оставить её при себе. Странник решил, что это к лучшему. Он хотел бы иметь новую цель — это сделало бы всё проще, — и знание о будущем могло бы стать этой целью. Но цель так же означала новые запреты и ограничения, а Странник больше не желал жить так — подобно марионетке на ниточках, безвольной, обречённой идти, куда скажут, и делать то, что велят. Он попрощался с малой властительницей Кусанали, так и не сказав ей «спасибо», потому что никогда не просил для себя спасения и не считал нужным нести ответственность за чужие решения. Но Нахиде — маленькой девочке, такой же одинокой, как и он сам, — Странник всё же коротко махнул рукой на прощание прежде, чем отвернуться и лениво зашагать вниз по пыльной тропе. За спиной постепенно стихал городской шум, впереди — раскинулся широкий древесный мост, поросший мхом, и шумел, плевался ледяными брызгами водопад. В воздухе пахло сыростью и чем-то цветочным, с востока слегка тянуло дымом костров, слышалось пение птиц вдалеке. По другую сторону моста, насколько хватало взгляда, простирались покрытые густой зеленью холмы и скалистые горы, иссечённые извилистыми пропастями рек и глубокими провалами озёр. Возможно, впереди ожидало что-то хорошее. А может, и нет. Был лишь один способ узнать это наверняка, и Странник, надвинув шляпу пониже, чтобы солнце не слепило глаза, ускорил шаг, желая встретиться с этим чем-то прежде, чем его тело окончательно развалится на части.