Экскурсия

Шоё немного нервничает, в последний раз обходя дом и проверяя, не забыл ли уложить в сумки что-нибудь важное, без чего в Токио ну никак не обойтись. Он, конечно, ещё вернётся сюда и не раз — будет навещать маму и Нацу при первой же возможности, — но билеты на поезд нынче дорогие, Шоё не сможет позволить себе приезжать просто так, за позабытыми второпях вещами. Дешевле будет купить новое. На кухне мама гремит посудой, и Шоё со стоном спешит туда: контейнерами с едой одна из сумок забита уже на треть. Не подействовали ни уговоры, ни объяснения, что дорога короткая, да и на месте никто не станет морить Шоё голодом. — Ты уверен, что этого хватит? — обеспокоенно спрашивает мама, изучая содержимое расстёгнутой сумки. В руках у неё ещё один контейнер, который, судя по всему, внутрь уже не помещается. — Я так много наготовила… — Съедите вместе с Нацу, — предлагает Шоё и поспешно застёгивает сумку. Мама разочарованно вздыхает и отставляет контейнер на стол, потом подходит и в бессмысленном жесте приглаживает растрёпанные волосы Шоё. Её руки тёплые и нежные — в последний раз перед долгой разлукой — и Шоё смущённо нежится в этих прикосновениях, запоминая их точно так же, как раньше сохранял в памяти ощущение рук совсем другого человека. — Не хочу тебя отпускать, — со вздохом признаётся мама. — Но раз уж каким-то чудом тебе удалось получить стипендию, было бы грешно упустить такой шанс. — Что значит «чудом»? — возмущается Шоё и раздражённо цыкает на Нацу, не преминувшую вставить своё «Шоё-дурак». — За спортивные заслуги! — Да-да, — послушно говорит мама и убирает руки. — Ты всё взял? Билет? — Шоё кивает. — Телефон? Деньги? — ещё два кивка. — Ох, неспокойно у меня на сердце, — мама качает головой и смеётся под возмущённым взглядом Шоё. — И не смотри на меня так, я хорошо тебя знаю. А вдруг ты перепутаешь поезд или разминёшься со своим другом в Токио? Шоё недовольно сопит и пытается стряхнуть повисшую на плече Нацу, но при этом невольно расслабляется. Вся эта привычная домашняя суета действует на него успокаивающе и, возможно, он даже будет немного по ней скучать. И по Нацу тоже. За последние годы она подросла и отпустила волосы до плеч, превратилась в хорошенькую девчушку, всё такую же озорную и шумную, как и в детстве, и продолжала расти не по дням, а по часам. Возможно, к рождеству Нацу будет совсем не узнать, а может, она приведёт на рождество парня, и Шоё одинаково не нравились оба варианта. — Ты должен звонить хотя бы два раза в неделю, — требовательно заявляет Нацу, щипая его за щёку. Вообще-то это было так же и условием мамы, поэтому у Шоё всё равно нет иного выбора, кроме как согласиться. Но вместо того, чтобы недовольно ворчать, он лишь треплет Нацу по волосам, и она с возмущённым писком отталкивает его руку прочь. — Я помню, — смеётся Шоё, и в груди странно теплеет. Игнорируя сопротивление Нацу, он крепко обнимает её. — Не доставляй маме проблем, иначе мне придётся вернуться, и ты больше не сможешь занимать мою комнату. Отпустив Нацу, он тут же проваливается в тёплые и крепкие объятия мамы, и выбраться из них куда сложнее. Но время поджимает, Шоё рискует опоздать на поезд, и последние наставления мамы он слушает уже на пороге, спешно натягивая кроссовки и жестом прося водителя такси подождать. Такси — тоже идея мамы, чтобы можно было не торопиться со сборами, но в их семье всегда так, и Шоё всё равно немного не успевает. Они неловко прощаются, и Нацу подозрительно всхлипывает, но продолжает широко улыбаться и махать вслед отъезжающему такси. Шоё смотрит в заднее стекло до тех пор, пока его дом не скрывается за поворотом, а потом откидывается на спинку сидения и выдыхает в сложенные домиком ладони — испуганно и поражённо одновременно. Он сделал это. Он уезжает в Токио, и где-то там его ждут новый университет, новая волейбольная команда… и Кенма.

***

Первую половину пути в поезде Шоё спит. Одну из сумок — ту, что потяжелее и с едой, — он запихивает под сидение, а вторую — мягкую, набитую вещами, — втискивает между собой и стеной, используя вместо подушки. Мерное покачивание вагона убаюкивает его почти сразу, сидение напротив пустует, вокруг на удивление тихо, и Шоё проваливается в усталую, нервную полудрёму. В первый раз Шоё просыпается, когда вибрирует под щекой спрятанный в сумку телефон. Кенма сообщает, что немного задержится, и просит подождать на станции. Шоё пялится на эти две строчки несколько минут, задумчиво кусает губы и оправляет в ответ непривычно короткое «Хорошо». Он ждёт ещё немного на случай, если Кенма напишет снова, но телефон молчит, и Шоё засыпает снова. Во второй раз его будит бесстрастный механический голос из динамиков, сообщающий о приближении поезда к одной из промежуточных станций. Шоё вздрагивает, озирается по сторонам, спешно достаёт телефон и успокаивается: ему ехать ещё чуть больше часа, он не проспал, и торопиться никуда не нужно. Новых сообщений от Кенмы нет. Шоё пытается уснуть снова, но люди в вагоне заметно оживляются, пространство вокруг заполняется шумом и разговорами, и остатки сна как рукой снимает. Поезд стоит минут десять. За это время Шоё успевает перекусить булочкой с мясом, с каким-то затаённым блаженством не притрагиваясь к приготовленной мамой еде, чтобы позже поужинать вместе с Кенмой. Осознание накрывает его медленно и осторожно, по крупицам проникает в мысли и добавляет новые детали в привычный уклад жизни. «Поужинать с Кенмой» в привычном понимании Шоё — поесть перед включённой камерой, наблюдая, как Кенма виртуозно совмещает уплетание лапши и игру на геймпаде, и изредка перебрасываясь с ним шутливыми фразами. До Шоё доходит вдруг, что теперь можно не только смотреть и терпеливо ждать, пока между едой и геймпадом у Кенмы найдётся минутка времени и для него, но и отвоевать это время самостоятельно, сев рядом, прижавшись плечом к плечу, коснувшись рукой руки. Шоё прячет смущённое лицо в ладонях, но счастливую улыбку не может спрятать даже от самого себя — чувствует её кожей. О моментах вроде «засыпать вместе с Кенмой» он даже думать боится, опасаясь, что краска не сойдёт с лица вплоть до самого Токио. Кенма не засмеёт, но тоже смутится, и встреча получится очень неловкой. Всё оставшееся время до приезда в Токио Шоё слушает музыку в наушниках, нарочно выбирая дурацкие, энергичные песни: под такие особо не пофантазируешь о странных вещах. Непрошенные мысли всё равно лезут в голову, и Шоё то и дело отчаянно краснеет и силится отвлечься на виды за окном, на плетение шнура от наушников в причудливые узлы, на размышления о том, какие вещи и куда пристроит на новом месте. Квартиру для съёма они с Кенмой выбирали вместе, поэтому Шоё помнит и обстановку, и расположение комнат, которые видел через экран телефона. Спальню — одну на двоих — Шоё тоже вспоминает, и этот способ отвлечься оказывается абсолютно провальным. Поэтому из поезда он выходит покрасневшим до кончиков ушей. На станции многолюдно и шумно. Шоё поправляет сползающую с плеча сумку, перехватывает поудобнее другую и растерянно оглядывается по сторонам. От мелькающих туда-сюда разноцветных пятен одежды слегка рябит в глазах, и Шоё, отыскав взглядом свободную скамью, спешит туда, неловко проталкиваясь сквозь людской поток и извиняясь вполголоса перед всеми, кого задевает сумками. Он позволяет себе расслабиться, лишь растянувшись на жёсткой скамье и пристроив сумки поблизости, и вздрагивает, когда громко пиликает переложенный в карман джинс телефон. «Почти на месте». Шоё перечитывает сообщение несколько раз и прячет телефон в ладонях, так ничего и не написав в ответ. Пальцы слегка подрагивают от предвкушения — так нестерпимо хочется, наконец, увидеть Кенму не через экран, а вот так, на расстоянии вытянутой руки. Увидеть — и прикоснуться. Не как в последнюю встречу на зимних каникулах, когда даже за руки подержаться удалось лишь украдкой, а о поцелуях или чём-то большем и речи не шло. Нет, хочется прикасаться по настоящему — обнять крепко-крепко, очертить ладонями гибкую спину, зарыться пальцами в отросшие волосы, ещё чуть светлые на концах, сцеловать с тонких губ неловкие слова приветствия… Шоё нервно постукивает носком кроссовка по бетонному полу и пытается не слишком отчаянно высматривать Кенму в пёстрой толпе. Телефон в руке снова пиликает. Шоё неохотно отвлекается на него, пробегается взглядом по новому сообщению — «Не пялься так на людей, выглядишь жутко», — с тихим смешком печатает в ответ застенчивое: «А на тебя можно?» и отправляет прежде, чем передумает. Это не ново для них — флиртовать вот так, по переписке. Они, если уж говорить начистоту, и более бесстыдные вещи по переписке делали, потому что когда у вас двухлетние отношения на расстоянии, и вы — ещё почти подростки в самом расцвете сил, выбирать не приходится. Шоё до сих пор помнит, как сгорал от смущения, когда Кенма впервые предложил перейти в видео-чат, и каким красным потом был сам Кенма — не только от смущения. Но когда вы находитесь на расстоянии в триста километров друг от друга, можно позволить себе в любой момент отложить телефон в сторону, развалиться на всю постель и минут десять таращиться в потолок, пребывая в шоке от собственной смелости. А когда до встречи лицом к лицу остался десяток-другой шагов, всё воспринимается совсем иначе. И это то, к чему Шоё ещё предстоит привыкнуть. Он поглядывает на людей вокруг, на экран телефона, но Кенма всё равно застаёт его врасплох — подкрадывается из-за спины, со стороны восточного выхода на станцию, и бесшумно подсаживается на скамью слева от Шоё. — Можно, но не здесь, — ворчливо бубнит Кенма и весьма болезненно щипает Шоё за бедро чуть выше колена. Шоё растерянно ойкает, потирает пострадавшее место и изо всех сил старается не пялиться на Кенму, но получается так себе. Потому что Кенма невозможно красивый, когда смотрит на Шоё вот так, сияющим тёплым взглядом. Они виделись буквально вчера — по видеозвонку, во время которого Кенма с ленивым недовольством вносил корректировки в тщательно продуманный Шоё список предметов первой необходимости. Но сегодняшний Кенма — неуловимо другой. От сегодняшнего Кенмы у Шоё перехватывает дыхание и хочется сделать с ним столько всего и сразу, что просто сидеть и пялиться на него — самый безобидный вариант развития событий. Шоё сглатывает, на всякий случай лишний раз напоминает себе, что целоваться в общественном месте — плохая идея, которую Кенма точно не оценит, и тихо выдыхает: — Привет. — Привет, — так же тихо — и очень, очень понимающе, отчего Шоё краснеет ещё сильнее, чем уже наверняка был, — вторит ему Кенма. — По глазам твоим бесстыжим вижу, что не зря вызвал такси ещё на улице. Шоё со стоном прячет лицо в ладонях: — Прекрати, пожалуйста, ты не помогаешь! Кенма притягивает его к себе за плечи — Шоё почти забыл, насколько крепкая и уверенная у него хватка, и это определённо не та вещь, о которой стоит думать прямо сейчас, — и с приглушённым смешком бормочет в его растрёпанную макушку: — Прости, не удержался. Ты был таким… Можешь посидеть так, пока не приедет такси, я тебя прикрою. Обычно из них двоих именно Кенма — тот, кто следит за тем, чтобы они оба вели себя прилично в общественных местах, в то время как Шоё с лёгкостью идёт на поводу у своих эмоциональных порывов. Схватить Кенму за руку и потянуть его за собой с целью показать что-то интересное, обнять его, потому что он внезапно сделал что-то ужасное милое, игриво пощекотать его в отместку за подшучивание, прижаться губами к его надутой в притворной обиде щеке — всё это Шоё делает, не задумываясь, хоть и честно старается контролировать себя. Кенма другой. Ему некомфортно проявлять чувства на публике, потому что это всегда неизбежно привлекает внимание посторонних, а Кенма больше всего на свете не любит именно это — привлекать к себе ненужное внимание. Поэтому Шоё невольно на мгновение замирает в его объятиях — вдруг Кенма одумается и оттолкнёт, — и расслабляется, только когда этого не происходит ни пару секунд спустя, ни через минуту. — И за сумками присмотришь, — обиженно ворчит Шоё, спрятав лицо у него на груди. Кенма по-прежнему немного выше, и обычно Шоё непременно поворчал бы по этому поводу, но в нынешнем положении небольшая разница в росте как нельзя кстати. — И за сумками... — послушно соглашается Кенма. — Постой, а почему вещей так много? Мы же составили список. — И я ему следовал! — защищается Шоё. — А потом в маме проснулась мама, и её уже было не остановить. Наготовила с собой столько, что нам и за три дня не съесть. — Он недовольно цокает языком. — Я почти уверен, что это она не обо мне так пеклась. Шоё чувствует, как Кенма осуждающе качает головой — наигранно, потому что грудь и плечи его подрагивают от беззвучного смеха, — и со вздохом прикрывает глаза. От Кенмы пахнет чем-то приятным, он весь — сплошь натренированные мышцы в худом и крепком теле, но при этом очень тёплый, почти горячий, несмотря на то, что на улице самый разгар весны и прохладно. Если бы Шоё попросили описать Кенму одним словом, он бы выбрал слово «комфорт». С ним комфортно молчать, комфортно говорить о глупостях или серьёзных вещах, комфортно обниматься или просто лежать рядом. Комфортно целоваться, прикасаться к нему и ощущать на себе его прикосновения — всегда странно осторожные и напористые одновременно, будто Кенма никак не может решить, чего же ему хочется сильнее: быть нежным и податливым или подмять Шоё под себя. Шоё нравится и так, и так — с Кенмой ему хорошо всегда. Шоё мысленно стонет и проклинает себя за неспособность хоть ненадолго перестать думать. К счастью, именно в этот момент, наконец, на телефон Кенмы приходит уведомление. — Наконец-то, — бормочет Кенма себе под нос, взглянув на экран телефона. Мягко отпихнув Шоё, он поднимается со скамьи, разминает спину и с лёгкостью подхватывает с пола одну из сумок. Уши у Кенмы красные, и на Шоё он почти не смотрит, но терпеливо ждёт, пока тот возьмёт вторую сумку, а потом крепко хватает его за запястье и уверенно, даже слегка чересчур поспешно тянет за собой сквозь оживлённый людской поток. Шоё рывком поправляет сползающий с плеча ремень сумки и с улыбкой послушно следует за Кенмой, потому что да, ему тоже очень хочется поскорее попасть домой. И дать, наконец, волю своим фантазиям — так, как Кенма захочет.

* * *

В такси, пропихнув одну сумку на заднее сидение между собой и Кенмой — во избежание соблазна, — Шоё торопливо звонит маме и успокаивает её: да, он хорошо доехал, нет, не перепутал станции, да, Кенма его встретил, да, он ещё позвонит им с Нацу завтра, когда разберёт вещи, отдохнёт и немного освоится. Кенма, отвернувшись, смотрит в окно на мелькающие мимо дома и витрины магазинов, но Шоё уверен, что он слышит — и слушает — каждое слово и, наверняка, ухмыляется своему отражению в стекле. Потому что они оба прекрасно понимают: никакие сумки Шоё сегодня разбирать не будет, и отдых ему тоже в ближайшее время не светит — Кенма об этом позаботится. Шоё отключает звук на телефоне, убирает его и прислоняется лбом к прохладному оконному стеклу. До дома, в котором Кенма — точнее, теперь они оба, — снимают квартиру, ехать минут двадцать, но это будут очень, очень долгие двадцать минут.

* * *

— Итак, — выдыхает Кенма, прислонившись спиной к захлопнувшейся двери. Сумка соскальзывает с его плеча и с глухим стуком падает на пол. — Это прихожая. Там, — указывает он на дверь справа по коридору, — ванная комната. Там, — показывает за спину Шоё, — кухня. А там… — Спальня, — дрожащим голосом заканчивает за него Шоё и бросает свою сумку к стене, чтобы не мешалась под ногами. Кенма медленно кивает, отталкивается от стены и подходит вплотную. — Хочешь в душ? — неуверенно спрашивает он, зачем-то поправляя ворот толстовки на Шоё. — Или пообедаем сначала? Я мог бы разогреть, пока ты моешься… — Кенма, — с нежным раздражением перебивает Шоё его неуклюжую — как всегда, когда Кенма волнуется, — болтовню. — Заткнись и поцелуй меня. По глазам твоим бесстыжим вижу, что только об этом и думаешь. Кенма хрипло смеётся, обхватывает его шею раскрытой ладонью и делает, как ему велели, — целует жадно и глубоко, с тихим стоном проскальзывая в покорно приоткрытый рот Шоё языком. Шоё торопливо целует в ответ, с нажимом ведёт ладонями вверх по бёдрам и пояснице Кенмы, задирает вверх его толстовку вместе с поддетой под низ футболкой и впивается пальцами в гладкую обнажённую кожу. На вкус Кенма как сладкая газировка, губы у него мягкие и горячие, и цеплять их своими губами, посасывать и покусывать — сплошное удовольствие. Но этого недостаточно. После стольких месяцев разлуки, после мучительно сладких и горьких видео-чатов, в которых Кенма выглядел сексуальнее, чем любое порно, которое Шоё когда-либо смотрел, просто целовать его — недостаточно. — Снимай, — требует Шоё и тянет толстовку с футболкой ещё выше, до самых плеч Кенмы. Тот послушно задирает руки и выныривает из верхней одежды. Шоё заворожено очерчивает кончиками пальцев покрытую лёгким румянцем грудь, ведёт ими вниз по подтянутому животу с едва заметно очерченным прессом, к низко висящим на бёдрах джинсам с широким ремнём. Кенма вздрагивает — мышцы его живота красиво сокращаются прямо под пальцами Шоё, — цепляется за плечи Шоё и слегка подаётся бёдрами вперёд. Шоё придерживает Кенму за бёдра, прижимается раскрытым ртом к ямочке над ключицей, влажно целует шею и острый кадык, коротко лижет языком нежную кожу под подбородком и ловит губами очередной тихий, почти беззвучный стон. Толстовка ползёт вниз по плечам — Кенма настойчиво тянет её своими цепкими пальцами, — и Шоё неохотно отстраняется на долю секунды, чтобы выпутаться из широких рукавов. Футболка неприятно липнет к влажной от пота спине, и Шоё рывком стягивает её вслед за толстовкой. — В спальню, — бормочет Кенма, обхватывает ладонями лицо Шоё и не столько целует, сколько ласково трётся о его губы своими губами. — Сейчас. Шоё бездумно кивает и следует за Кенмой как привязанный, не в силах перестать его целовать. Где-то на пороге спальни Шоё запоздало вспоминает, что всё ещё в кроссовках, и вслепую поочерёдно наступает на задники, чтобы не возиться со шнуровкой. Заметив его возню, Кенма с тихим смешком избавляется от своих кед — один из них с глухим стуком во что-то врезается, — и валится спиной на заправленный одеялом широкий футон. Шоё неловко падает сверху, они с Кенмой стукаются зубами, и короткая вспышка боли на долю секунды отрезвляет обоих. После небольшой паузы, потребовавшейся им, чтобы убедиться, что все зубы на месте, Кенма почти виновато — с плохо замаскированным весельем во взгляде — кается: — Не лучшая была идея. — Да, — соглашается Шоё, нависнув над ним. — Но начало мне понравилось — получилось горячо. Кенма шутливо бьёт его в плечо, и они дружно смеются — над собой и друг другом, — потому что это и правда забавно. Секс в реальной жизни вообще не очень похож на все эти красиво поставленные сцены из фильмов или завуалированные описания из художественных книг. Чаще всего он именно такой — немного неуклюжий и очень, очень грязный. Стесняться этого глупо, расстраиваться из-за неудачных моментов — тоже. Они затихают, отсмеявшись, и замирают, уставившись друг на друга. Кенма ужасно, просто невыносимо красивый — лежит под Шоё весь такой расслабленный, щёки и шея пылают румянцем, грудь тяжело вздымается, волосы разметались по обнажённым плечам и одеялу. Шоё медленно нависает над ним, целует его приоткрытые раскрасневшиеся губы и проскальзывает языком глубже в рот. Кенма глухо стонет, подаётся навстречу Шоё всем телом и зарывается руками в его короткие волосы, болезненно оттягивая пряди на затылке. Вот так, кожей к коже, почти больно, но вместе с тем очень, очень хорошо. Шоё жалобно хнычет — невыносимо сильно хочется большего, — и после недолгой возни, сумев перенести вес на одну руку, дотягивается второй рукой до застёжки ремня на джинсах Кенмы. Расстёгивать её вслепую ужасно неудобно, и Кенма, занятый поцелуями и попытками потереться о бедро Шоё своим твёрдым членом, не то чтобы помогает. Но Шоё со своей целеустремлённостью и упрямством справляется и с рёмнём, и с молнией за рекордно быстрое время и, едва ослабив пояс на джинсах, ныряет ладонью сразу под два слоя ткани. Кенма со стоном вскидывает бёдра вверх, жадно толкаясь в подставленную ладонь, и на какое-то время полностью утрачивает связь с реальностью — стонет, всхлипывает и безмолвно требует ещё и ещё, жадно двигаясь в такт с нажимом скользящей по его члену руке. И ох, как же Шоё по этому скучал — по возможности прикасаться к Кенме вот так, кожей к коже, слушать его сбитое дыхание, ловить ртом его задушенные стоны, смотреть, как он, взмокший от пота, с прилипшими ко лбу и вискам волосами, рассыпается на части в руках Шоё. Никакие звонки и видео-чаты не могли компенсировать и сотую долю этих ощущений. — Подожди, Шоё, подожди, — хрипло просит Кенма, зачем-то понизив голос почти до шёпота. Шоё неохотно замирает с рукой на его члене. Между пальцами липко и мокро, под пальцами — пульсирует твёрдое тепло, и всё это очень мешает сосредоточиться на том, что говорит Кенма. — Не хочу вот так, чтобы только я... — Кенма подрагивающей рукой цепляет пряжку его ремня. — Какого хрена ты ещё одет? Ругающийся Кенма — это Кенма, с которым лучше не спорить. Особенно когда Кенма ругается в постели. После недолгой совершенно не сексуальной возни, в процессе которой Шоё стягивает с Кенмы джинсы вместе с бельём и, почти свалившись с футона, раздевается сам, они возвращаются к тому, на чём остановились. Шоё наваливается на обнажённого Кенму, коленом отводит его бедро в сторону и притирается к его влажному от смазки члену своим. Покачивается над Кенмой в неспешном темпе, с каждым разом подаваясь вперёд чуть резче, создавая восхитительное, почти болезненно приятное давление. Кенма впивается пальцами в бедро Шоё, запрокидывает голову и хватает ртом воздух. Глаза у него чёрные-чёрные, почти гипнотизирующие, покрасневшая кожа на шее похожа на натянутое белое плотно, по которому разлили краску. Шоё пробует эту красноту на вкус — прикусывает напряжённую жилку на шее, зализывает место укуса, выцеловывает путь к подвижному кадыку и прикусывает и его тоже. Кенма всхлипывает, тянется рукой вниз, коротко сжимает оба их члена вместе и накрывает ладонью истекающие смазкой головки, создавая ещё больше трения, ещё больше давления. Между их перепачканными животами тесно и скользко, двигать рукой, наверное, ужасно неудобно, но и небольших, прокручивающих движений, которые получаются у Кенмы, достаточно, чтобы всего этого — трения между их бёдрами, жара от прикосновений, тихих стонов, прерывистого дыхания сквозь смазанные поцелуи и давления раскрытой горячей ладони — очень быстро стало слишком много. Шоё протискивает свою руку вплотную к руке Кенмы, обхватывает оба члена чуть ниже его сомкнутых пальцев, делает пару резких движений вверх-вниз и с глухим долгим стоном кончает. На секунду или две перед глазами становится темно, и Шоё не сразу понимает, что это он просто зажмурил глаза от неожиданной интенсивности ощущений. Осознав, что дрожащий под ним Кенма ещё не кончил, Шоё виновато прижимается губами к его шее и торопливо додрачивает ему — резкими оттягивающими движениями от основания члена до головки, намеренно чуть цепляя большим пальцем уздечку. Так, как Кенме нравится больше всего. Кенма кончает почти сразу — с беззвучными стоном, царапнув плечо Шоё ногтями, — и обессилено откидывается на футон. Липкую руку вытереть нечем — не валяющимися же рядом джинсами, в самом деле. Шоё незаметно обтирает ладонь об край одеяла, которое всё равно уже безнадёжно испачкано, и падает рядом с Кенмой, прижавшись к нему сбоку. Они оба липкие от пота, но Шоё всё равно, и он знает, что Кенме это — все эти грязные сентиментальные тисканья после секса — тоже нужно, даже если он никогда об этом не просит. Шоё перекидывает руку через тяжело вздымающуюся грудь Кенмы, прижимается щекой к его плечу и устало бормочет: — Хорошая получилась экскурсия, мне понравилось. Теперь я согласен на душ и обед. Кенма лениво приобнимает его в ответ и тихо, немного хрипло смеётся. Потом на мгновение замирает, напряжённо приподнимается на локте и со стоном валится обратно на футон. — Я только что понял, — выдавливает он сквозь смех, — что уронил сумку с едой твоей мамы. Как думаешь, твоя мама упаковала всё на совесть или?.. — Я думаю, — возмущённо щёлкает его по носу Шоё, — что тебе лучше проверить это прямо сейчас. И если мамину еду уже не спасти, то лучше бы тебе раздобыть что-то на обед, пока я буду мыться, потому что без подзарядки единственное, на что меня хватит сегодня вечером — это спать. — Справедливо, — со вздохом кивает Кенма и выбирается из-под Шоё, бесстыдно сверкая перед ним своей крепкой спортивной задницей и блестящими от подсыхающей смазки бёдрами. Потому что Шоё прав, и Кенма это знает. Секс — дело не только грязное и неловкое, но и очень энергозатратное, а у них обоих большие планы на вечер, ночь, утро и всю последующую жизнь.