Завтра наступит новый день

Впервые Танджиро почувствовал это в то прохладное ранее утро. Предрассветное небо — иссиня-чёрное полотно, небрежно расписанное густыми мазками багрянца и золота, — выглядело невероятно красиво даже сквозь влажную пелену слёз. Всё тело Танджиро болело так сильно, будто в нём не осталось ни единой целой кости. В воздухе резко пахло кровью, дымом и пеплом. Пахло болью, горечью и сожалением. А ещё пахло смертью. Пахло так сильно, что дышать было почти невыносимо. Каждый глоток воздуха вставал комом в горле, Танджиро задыхался, захлёбывался этим угнетающим осознанием — пониманием того, сколь огромную цену им всем пришлось заплатить за победу. Сколько истребителей дожили до рассвета? Сколько из них встретили первые лучи солнца с улыбкой, зная, что этот день станет первым днём новой эпохи? Сколько из них смогут увидеть своими глазами мир, построенный на земле, пропитанной их кровью, усыпанной обломками их мечей? А Муичиро? Выжил ли он? Танджиро хотелось бы верить, что да, но сердцем он чувствовал обратное. Сердце кровоточило так, будто из него выдрали когтями целый кусок, и оттого слёзы из глаз лились ещё сильнее, и яркое рассветное небо смазывалось в одно сплошное мутное пятно. И это горе — скорбь по едва разгоревшейся, но уже безнадёжно утраченной любви, по погибшим друзьям и соратникам, — было столь сильным, что за ним Танджиро не заметил самого главного: смертью пах и он сам.

* * *

У большинства павших хашира не осталось живых родственников, которым можно было бы передать тела для захоронения, и всех, кроме Мицури, похоронили на кладбище за Поместьем Бабочек — рядом с местом, так или иначе служившим домом для каждого из них. Истощённый травмами, Танджиро провёл в беспамятстве больше двух недель, и к тому времени, как он очнулся, со всеми похоронными церемониями уже было покончено. — Мы хотели дождаться тебя, — пробормотала Незуко виновато. Она выглядела растрёпанной, бледной и ужасно усталой — должно быть, дневала и ночевала у постели Танджиро всё это время в ожидании, когда он откроет глаза. — Но ты так долго не приходил в себя, а тела… они… Тела имели свойство разлагаться и гнить. Незуко не хватило смелости произнести эту уродливую, жестокую правду вслух, но Танджиро всё понял и так. — Он был среди них? — спросил он едва слышно. Думать о Муичиро как о «теле» — пустой безжизненной оболочке, зарытой на два метра вглубь рыхлой земли, — было невыносимо страшно и больно. Танджиро хотел бы ещё хоть раз увидеть его нежную добрую улыбку, почувствовать на себе его тёплый лучистый взгляд, подержать в руках его такие изящные, но такие сильные руки, покрытые мозолями от постоянных тренировок с мечом, услышать его искренний смех. Хотел бы сказать ему ещё хоть раз: «Я так сильно тебя люблю» и сцеловать ответное признание с его податливых мягких губ. Но Незуко накрыла левую руку Танджиро — ту, которая пострадала в бою с Мудзаном и больше не двигалась и ничего не чувствовала, — своей рукой, слегка сжала её и так же тихо ответила: — Был. Танджиро прерывисто всхлипнул, зажмурил глаза так сильно, что по внутренней стороне век заплясали разноцветные пятна, но слёзы всё равно потекли по щекам — крупные, горькие и отчаянные. Он так мало просил у жизни — почти всегда для других и ничего для себя, — но и то единственное, что Танджиро эгоистично пожелал сохранить рядом с собой навсегда, у него безжалостно отняли. Будто в прошлом он принёс недостаточно жертв. Будто бог, если он и в самом деле существовал, за что-то его наказывал снова и снова. Будто Муичиро — прекрасный, светлый Муичиро, сотканный из нерастраченной нежности, яростной храбрости и неумолимого упорства, — заслуживал такого конца после всего, что ему уже довелось пережить. — Я даже… даже не смог с ним попрощаться, — выдавил Танджиро, низко склонив голову, роняя слёзы на скомканное одеяло. — Я знаю. — Незуко тоже всхлипнула, придвинулась к Танджиро и обняла его крепко-крепко, позволяя на время спрятаться от всего мира в своих ласковых тёплых руках. — И мне так жаль! Токито-кун был прекрасным человеком, — шептала она дрожащим голосом, поглаживая Танджиро по голове, пока он цеплялся за неё здоровой рукой и давил всхлипы и рыдания в промокшем от слёз вороте её кимоно. — Он всегда выглядел таким счастливым рядом с тобой… Таким умиротворённым… Танджиро не знал, сколько они так просидели. Он плакал и плакал, изредка затихая ненадолго, когда от сдавливающего грудь горя перехватывало дыхание, и втайне надеялся, что рано или поздно слёзы иссякнут и заберут часть этого горя вместе с собой. А Незуко всё говорила и говорила, борясь со своими собственными слезами. О том, какими глупыми и очевидными Танджиро и Муичиро выглядели со стороны с самой первой их встречи. О том, что Муичиро непременно понравился бы их маме и отлично поладил бы с их младшими братьями и сёстрами. О том, каким добрым Муичиро был к Незуко и как уверенно заплетал ей волосы в совершенно ужасные и смешные косы, когда Танджиро не мог сделать это сам. И Танджиро хрипло смеялся сквозь слёзы, потому что косы у Муичиро и правда получались ужасно, а потом плакал ещё сильнее — по всем тем чудесным моментам, которых у них с Муичиро больше никогда не будет. В какой-то момент с тихим скрипом открылась дверь, кто-то пересёк комнату быстрым бесшумным шагом, и Танджиро на мгновение вздрогнул, почувствовав спиной тяжесть чьего-то тела — меньше всего ему хотелось показывать своё заплаканное лицо кому-либо, кроме Незуко. Но грубоватая поначалу тяжесть быстро превратилась в неуклюжие осторожные объятия, в воздухе потянуло грозой, и над ухом тихо всхлипнул Зеницу, не умеющий утешать, но отлично умеющий плакать за компанию. Наверное, все вместе — рыдающий Танджиро, причитающая над ним Незуко, и всхлипывающий над ними обоими Зеницу, — они выглядели нелепо и странно. Если бы следом в комнату ввалился Иноске, он обязательно обсмеял бы всех троих. Но каким-то образом, тесно зажатый между двумя близкими людьми, разделяющими его горе, Танджиро почувствовал себя чуть-чуть легче. Он плакал, пока совсем не обессилел, а потом забылся тревожным сном в надёжно поддерживающих его руках.

* * *

Три последующих дня Танджиро провёл в отчаянном нежелании мириться с действительностью — он отказывался думать о Муичиро так, будто его уже нет. Танджиро не видел, как он умер, не видел его тело, не был на его могиле. Всё, что у него было, — слова и рассказы других людей, и отсутствие физических доказательств смерти Муичиро позволяло Танджиро жить в отрицании до последнего. На четвёртый день Танджиро почувствовал себя достаточно окрепшим для короткой прогулки на улицу. Понимая, что так не может продолжаться и дальше, Танджиро собрался с духом и попросил Зеницу отвести его на кладбище — сам он пока передвигался с трудом, и каждый шаг неизменно отдавался болью в сломанных рёбрах. Там, перед ровным рядом свежих могил, Танджиро долго стоял в молчании, снова и снова вчитываясь в высеченные на каменной плите иероглифы — «Токито Муичиро». Он пытался почувствовать хоть что-то — боль, горечь, сожаление, — но вместо этого ощущал внутри себя лишь всепоглощающую пустоту. Хотелось плакать, но слёз не было. Хотелось сказать так много всего, но мысли отказывались складываться в слова. Хотелось уйти и больше никогда не возвращаться в это место, но Танджиро уже знал, что будет здесь частым гостем. Зеницу неловко мялся чуть в стороне от Танджиро, будто и хотел дать ему немного уединения, и опасался надолго оставить его одного. От него пахло всё той же грозовой сыростью и печалью — он тоже скорбел по всем, кто погиб, и тоже совсем недавно потерял очень близкого ему человека. — Ты скучаешь по нему? — помедлив, спросил Танджиро. — По своему дедушке. — Очень, — ответил Зеницу, не раздумывая. — Каждое мгновение. Он единственный верил в меня от начала и до конца, и теперь, без него, мир кажется каким-то… неправильным. Танджиро, пошатываясь, обернулся к нему: — И как ты справляешься с этим чувством? Когда… — он запнулся, прочистил враз охрипшее горло. После недавнего срыва разговоры больше двух фраз подряд давались с трудом. — Когда мою семью убили, у меня была Незуко, и я двигался дальше ради неё. А сейчас… — А сейчас у тебя всё ещё есть Незуко-чан, — неожиданно жёстко перебил его Зеницу. — И я. И даже этот придурок Иноске. Мы все теперь твоя новая семья. Ты можешь плакать в подушку по ночам — можно в чью-нибудь из наших, можно даже в моё хаори, — и скорбеть столько, сколько потребуется. — Танджиро открыл рот, чтобы возразить, но под строгим взглядом Зеницу тут же его закрыл. — Но однажды утром ты проснёшься, чтобы увидеть, как Незуко-чан наряжается в самое красивое кимоно на свете и выходит замуж — желательно за меня. А потом ты проснёшься, чтобы впервые увидеть и подержать на руках своего племянника или племянницу. А потом — чтобы вместе с нами посмеяться над глупыми попытками Иноске ухаживать за Аой-чан и помочь ему в этом безнадёжном деле. И если однажды ты приведёшь домой кого-то, кого полюбишь так же сильно, как Токито-куна, — это будет замечательно. Но и если нет — ладно. Главное, чтобы ты был счастлив, потому что если ты не заслуживаешь счастья, то я не знаю, кто вообще заслуживает! — Зеницу запнулся и торопливо поправил сам себя: — Ну, кроме Незуко-чан, конечно. Он замолчал, переводя дыхание после своей длинной и пламенной речи, а Танджиро всё не мог перестать удивлённо пялиться. Он так часто не спал ночами, пытаясь придумать, как донести до Зеницу и Иноске то, как сильно ими дорожил, а Зеницу просто взял и выдал это как данность: может, их долгая утомительная битва с демонами и закончилась, но они сами и их дружба — нет. Зеницу, казалось, даже не рассматривал вариант, при котором он, Танджиро и Иноске разойдутся каждый своей дорогой, и если с Танджиро его так или иначе связывало желание жениться на Незуко, то Иноске… Иноске он просто считал своей семьёй.  — Скажи уже что-нибудь, — внезапно заныл Зеницу, заломив руки, и от прежней его серьёзной строгости не осталось и следа, — а то мне так неловко, что я сейчас сквозь землю провалюсь! — Ты потрясающий, — честно сказал Танджиро и улыбнулся — пока ещё слабо и неуверенно, но искренне. — Сказал именно то, о чём я думал уже очень давно. — Да? — растерялся Зеницу. — Тогда ладно. Так мы… э… прошли ту часть, в которой тебе требуются утешения? Потому что я исчерпал свой лимит сентиментальных речей на сегодня и могу только ещё раз поплакать вместе с тобой, а за утешениями нам лучше пойти к Незуко-чан. Танджиро фыркнул — смеяться, стоя посреди могил, казалось кощунственным, — но почти сразу не выдержал и тихонько рассмеялся, морщась от простреливающей рёбра боли. Зеницу тут же подскочил к нему, в панике вопрошая, где болит, и подставил своё плечо в качестве дополнительной опоры. И тогда Танджиро почувствовал это снова. В окружении могил, источавших запах смерти на многие мили вокруг, Танджиро ясно осознал, что одним из источников этого запаха был он сам. Будто тело его, отравленное неизвестным ядом, медленно гнило изнутри и в любой момент могло перестать функционировать. — Что-то ты как-то побледнел, — обеспокоенно заметил Зеницу и решительно развернул Танджиро обратно к тропинке, ведущей к Поместью Бабочек. — Давай-ка я отведу тебя обратно в палату и позову девочек, чтобы они тебя осмотрели. — Я просто немного устал, — вяло возразил Танджиро, послушно переставляя ноги в нужную сторону. — Тем более пора обратно, — проворчал Зеницу. — А то как я потом в глаза Незуко-чан смотреть буду. Признав этот аргумент достаточно весомым — Незуко нельзя было огорчать ни в коем случае, — Танджиро окончательно расслабился. Возможно, он никогда не узнает, что с его телом не так: Мудзан ли оставил ему прощальный подарок, подкосила ли его какая-то болезнь или тело Танджиро просто не выдержало чрезмерных нагрузок и сдалось прежде отмеренного ему срока. Всё это не имело значения, потому что Танджиро не боялся смерти. Смерть пугала лишь тех, кому было о чём сожалеть. Танджиро не сожалел ни о чём и собирался прожить всё отведённое ему время как в красивых речах Зеницу — скорбя по утраченному и радуясь тому, что удалось сберечь.