Сказка о царевиче и его коте

      Холодная утренняя роса, поблёскивающая в лучах восходящего солнца, приятно холодит ноги мо́лодца, что прогуливается по лесной поляне – владениям сердца своего. Он подходит к ручью у ключа и ладонью черпает воду студёную, чтобы напиться. Ледяные капли по подбородку на шею текут, пачкая расшитый ворот рубахи. Парень каждой струйкой с благодарностью наслаждается.       Кудри его – рожь да пшеница. Глаза – озёра глубокие, в которых рыбы немерено. Лицо – молоко с ягодой дикой, сочной, алой, что по щекам рассыпана.       Животные со всех сторон подходят к юноше, забираются по жёской ткани портов, прыгают по лёгкому кафтану, цепляясь за расшитые узоры коготками. Илья улыбается с нежностью, когда птенец, совсем небольшой, только освоивший полёт, садится на его макушку.       – Что, милые? – он аккуратно, кончиком пальца приглаживает белку, что забралась на его плечо. – Ждали меня?       В ответ раздаётся довольное щебетание, стрекотание и клацанье маленьких зубов. Всё живое, что в лесу обитает, с особой любовью и нежностью к Илюше относится. Ещё мальчишкой он оказался здесь. Сын не то знахарки, не то королевны, как перешёптывались между собой лисы, не стараясь найти правды, он днями в лесу пропадал, собирая в карманы солнечных зайчиков, а ночами плёл платки из шелеста листвы, как щебетали птицы, наблюдающие за ним с крон деревьев.       Из румяного мальчишки он рослым становится, крепким, как ствол древнего дуба, и звонким, как быстрый ручей. Илюша-мо́лодец, как его местная колдунья лесная кличет, танцует с каплями дождевыми, а зимами суровыми в одной сорочке скачет по замёрзшей реке, подобно бабочке.       Деревенские лес стороной обходят, сочиняя о нём небылицы, будто там черти пируют в оврагах, да только нечисть вся давно изжилась, а тех, кого худо-бедно можно назвать злодеем, не всегда злее обычного человека. Они такие же: настырные, грубые, хитрые, наглые. Только не скрывают за святостью красного угла избы свою натуру.       Илья на траву садится и из цветов на тоненьких стеблях плетёт венок. Он выходит душистым и объемным. Волчата в зубах приносят ветки с первыми ягодами, а птицы несут перья, что Илюша в венок свой вплетает. На кудри пушистые цветы ложатся подобно царскому венцу. Украшенный дарами природы, как самоцветами, Илья вдаль глядит.       Тёмные тучи сгущаются быстро, будто неведомой силой принесённые. Ветер колышет ткани наряда, задирает низ кафтана. Одна из туч вихрем спускается вниз и, как лёгкое пёрышко, Илью подхватывает, унося вверх. Он не боится, лишь раздражённо хмурится и изо всех сил венок к голове прижимает, чтобы ветра не унесли его творения.       Когда босые ноги наконец пола касаются, Илья уже недовольно руки на груди скрещивает, смотря на нарушителя своего покоя. На вороном коне, увешанном золотыми монетами, сидит тот, кто послал порыв ветра за мо́лодцем.       – Не ждал меня, Илюша? – широкая улыбка на лице наездника блестит в полумраке. – Доколе же бегать от меня будешь? Не мил я тебе? А может злата недостаточно?       – Всё твоё злато – лишь баловство, Мишенька, – фыркает Илья, усаживаясь на холодный пень. Когда-то он был берёзой ветвистой, но властитель земель заставил в безжизненный металл его превратиться. – Оно не имеет ценности там, где всё из злата.       – Отнюдь, – он спешивается, и, звонко стуча по золочёной брусчатке каблуками, подходит к Илье вплотную. – Всё это может стать твоим. Но останься со мной. Навсегда моим будешь.       – И ради чего? – Илья ловко уворачивается от чужой протянутой руки. – Я хочу любви, а тебе лишь богатства нужны. Я не твой трофей и не засушенный букет бессмертника. Внутри меня жизнь.       Илья на пятках разворачивается, чтобы вернуться на родную поляну скорее, но чувствует, как внутри всё сжимается болезненно. В спину летят слова, что больнее разящего меча.       – Раз так, – вечно елейный голос Миши становится холодным, как сталь. – Думаю, тебе пойдёт на пользу подумать в одиночестве, так ли важна любовь.       Илью обдаёт то льдом, то пламенем, а сквозь проблески золотой пыли вокруг он видит, что всё вокруг становится таким огромным. Или он уменьшается. Силы покидают, заставляя на колени упасть. Венок, так хранимый, тут же в сторону летит, а цветы на нём вянут стремительно.       – Посмотрим, способен кто-то разглядеть в чёрном коте, вестнике несчастий, что-то хорошее и полюбить крепко да искренне, – он смотрит свысока на то, во что превратился мо́лодец. – Лишь в лунном свете сможешь собой быть, но до первого луча солнечного. Коли не успеешь до восхода в звериную шкуру обратиться или свои меха тёмные потеряешь, слуги мои принесут тебя ко мне, будешь мне прекрасным царевичем, менің алтыным.       Илья, совсем не привыкший к обличию новому, криво пятится на пушистых тонких лапках, по пути врезаясь в камни и коряги позолоченные. Он старается в тени держаться и сбегает из чужого царства. Совсем один, такой маленький и хрупкий котёнок. Илья по сухой траве мечется, стараясь путь найти обратно, но лишь петляет по лесу.       Звери голодные, кажется, со всех сторон настигают на трясущегося от страха кота, что петляет по заросшим тропам. Из ярких голубых глаз, что выделяются на тёмной мордочке, стекает слеза. В маленьком животе урчит от голода. Но Илья не сомневается, он найдет истинную любовь даже таким: потерянным, изголодавшимся и напуганным.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      Молодой царевич ни свет, ни заря, верхом на своей строптивой кобылице вышагивает по двору. С пояса свисают ремни, на которые он пойманных зайцев да куропаток повесит. Отец вечером вчерашним строго наказал сыновьям, чтобы те вдоволь коней своих выездили и дичи к пиру поймали.       Петр терпеливо братьев ждёт, что не торопятся совершенно. Его гнедая лошадь смиренно останавливается, когда девушка к ним подходит совсем близёхонько. Она в платке с цветами и расшитом сарафане, несёт в тонких рученьках узелок.       – Петенька, ты надолго покидаешь нас? – она улыбается, протягивая угощения. – Папенька вас опять в леса отправляет? Страшно же.       – Не бойся, сестрица, – он аккуратно девчушку по макушке гладит, наклоняясь на кобылице чуть вперёд. – Нас от бед берегут крепко. Помолись за нас и дорога будет легче.       – Помолюсь, Петенька, помолюсь, – юная царевна часто головой кивает. – А Ванечка с тобой же будет?       – Коль закончит наряжаться, успеет догнать, – посмеивается беззлобно. – Пойдём мы. Зорьке уж невтерпёж по полям поскакать.       На том и прощается с сестрицей, за врата выходит и пускается в путь. Кобылица сначала чуть ускоряется, а после на рысь с галопом срывается. Длинные волосы царевича на ветру развеваются, путаются, а руки крепко поводья держат. Лошадь, хоть и ручная с Петей, но, когда вольность чует, характер показывать любит. Из стороны в сторону петляет, заставляя наездника её усмирять.       Утренние лучи приятно греют лицо царевича. Впереди густой ельник виднеется, и Петр в ту сторону кобылицу направляет. У самой кромки леса он останавливается и со спины лук снимает и из колчана стрелу выуживает, тут же слегка тетиву натягивая. Под кожаными сапогами опавшие ветки хрустят, но Пете это не мешает.       Он быстро целится и выпускает стрелы, поражая цели – мирно сидящих у поломанного бревна тетеревов. Успевает попасть в парочку, прежде чем другие в страхе разбегаются. Петр к птицам подходит и, перекрестившись, вырывает из маленьких тел стрелы. На ремни крепит за массивные лапы и продолжает охоту. Пусть улов чуть мешает, он не оставляет дичь далеко от себя.       Не заходя вглубь ельника, царевич ловит кролика мясистого и его мехом любуется. Хороша шкурка, из неё для Коленьки портнихи могут добротную шапку сшить. В этих мыслях он шагает дальше, пока в зарослях малины не замечает шевеление. Стрела тут же натягивает тетиву, и Петр готовится выстрелить.       Да только это не зверь дикий, а нечто иное. Тоже пушистое, но больше похожее на небольшую грозовую тучу в зелёной сочной поросли. Петя стрелу обратно в колчан прячет и подходит ближе. На шорохи зверь оборачивается, направляя большие небесные глаза на незнакомца. Он хотел бы сбежать, да только, сколько бы не пытался, не выходит, ведь лапа одна отстаёт от остальных.       – Ну же, не пугайся, милый, – Петр делает широкий шаг вперёд и протягивает руки вперёд. – Я не причиню вреда.       Вблизи понятно становится, что перед царевичем кот с черной, как глубокая ночь, шерстью и огромными напуганными глазами. Про таких слухи ходят нехорошие, мол несчастья приносят да с нечистью дружбу водят. Во дворе Петя часто видел белых и рыжих котов, но чёрных никогда. Батюшкины наказы вспоминает, что нельзя с нечистыми зверями дел иметь, но не может живую душу оставить без помощи.       Несмотря на молчаливое недовольство кота и острые коготки, царевич прячет зверя за борт кафтана и к кобылице возвращается. Солнце на небе скользит к полудню, когда Петр усаживается на поляну у кромки леса и открывает припасённый узелок. В нём сушки и сыр козий. Из-под кафтана слышится голодное урчание, но не собственное.       Кот, всё такой же напуганный, жалобно смотрит на ароматный сыр в чужих руках. Петя на это улыбается с нежностью и, отломив небольшой кусочек, протягивает тот коту. Длинных пальцев сначала касается мокрый нос, а после и шершавый язык. Кот ест с аппетитом, будто давно не мог найти пропитания. Сердце царевича сжимается с болью. Он ещё немного кормит кота и, когда тот под кафтаном сладко засыпает, на кобылицу забирается. Сдерживает стремительную гнедую, чтобы маленькое создание не повредилось

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      Когда лошадь оказывается во дворе, Петра уже встречают дворовые: мясник и кухарки. Они забирают добычу и уходят, делая вид, что не замечают чего-то под кафтаном царевича. Петя старается быстрее в покои свои уйти, но брат младший тоже с охоты возвращается, останавливаясь на своём игреневом коне.       – Петя, ты вернулся уже, – окликает брата Иван. – Чего же не дождался меня, старший братец?       – Зорька требовала галопа, – улыбается и старается прикрыть кафтан руками, что не ускользает от взгляда младшего.       – Чего же ты там так прячешь? – в глазах светлых играют искорки интереса. – Покажи.       – Не важно, – почти срывается с места Петр и в покоях своих скрывается.       Там, в комнате, что пахнет смолой и ладаном, он на лавку усаживается и пояс развязывает, выпуская зверя из плена. Царевич не знает, как батюшка, глубоко верующий мужчина, отреагирует на это пушистое чудо, которого обычные люди стараются за версту обходить.       Но Петя знает, нет зла в этом создании. Просто знает. По глазам всё видно, и в этих озёрах глубоких не плещется вред. Петр кота на лавку выпускает и старается осмотреть пораненную лапу. Всё не так страшно, как можно было подумать – из яркой розовой подушечки заноза торчит. Небольшая совсем, но Пете с ней справиться удаётся, и кот глядит теперь с такой благодарностью, с какой могли бы только люди.       – Интересный ты зверь, – улыбается. – Тогда честно скажи мне, от нечистого ты или от добра?       Кот смотрит долго, не мигая. Не зная, как ещё понять, царевич к красному углу подходит и из бутыля на руку воду крещенскую льёт. Под непонимающий взгляд голубых глаз он капает немного на макушку кота. Тот фыркает от недовольства и на пол спрыгивает. Петр недовольно губы поджимает, но кот просто отряхивается и начинает умываться, лапой стирая с шёрстки влагу и слизывая ту языком.       – Раз уж тебе вода святая непочём, – говорит гордо, ведь добра от зла отличить смог. – Значит можешь остаться. Если хочешь.       На мгновение кажется, что на пушистой мордочке улыбка проявляется. Кот, по-прежнему чуть хромая, подходит ближе и начинает о сапоги кожаные ластиться, тихо урча. Петр присаживается и шероховатой ладонью влажную шерстку приглаживает и в душе надеется, что зверь, как только выздоровеет, не сбежит в леса снова.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      Хоромы в кромешной тьме освещает маленький огарок свечи. Петр, только пришедший с застолья, где стол ломился от яств, приносит в покои аромат сочной крольчатины и всяческих солений. Он аккуратно шагает внутрь и старается во тьме рассмотреть, где находится его гость. Царевичу быстро удаётся найти в ночи зверя – маленький пушистый комочек лежит прямо в центре постели, свернувшись клубком.       Учуяв запахи, он потягивается и быстрыми перебежками к чужим ногам бежит в надежде на лакомства. Петя разворачивает платок, в котором малюсенький глиняный кувшинчик, почти доверху наполненное молоком, расписное блюдце и кусочки мяса в берестяном коробчонке. Кот довольно ластится и под руки лезет, пока Петя яства на пол выставляет.       Зверь ест много и с аппетитом. Чёрная мордочка пачкается молоком, что у царевича смех вызывает. Он платком кошачью морду утирает и кота на руки поднимает, подобно младенцу. Потеряв опору под лапами, кот настораживается и сбежать хочет, цепляясь когтями за дорого расшитый кафтан. Слабое пламя свечи тухнет окончательно, оставляя комнату в темноте, разбавленной лишь каплей лунного света.       Кот к самому лицу Петра забирается и получает короткий чмок в черный носик. В воздухе пыль золотая поднимается, застилая глаза Петины. Котёнок на руках тяжелеет стремительно, но в блеске сплошном царевич ничего разобрать не может, пока сияющий вихрь не стихает. Тогда-то он видит, что на коленях его сидит юноша немногим младше его самого.       Петя смотрит в эти глаза: знакомые, но напуганные безумно. Мо́лодец отстраняется быстро, по полу неуклюже пятясь назад, пока в изножье кровати не упирается спиной. В повадках чужих Петр узнаёт повадки звериные и сердце заходится бешено. Он крестится неистово и без умолку шепчет молитвы.       Напряжение в воздухе, кажется, можно черпать ложкой, столь оно плотное и всеобъемлющее.       – Что ты такое? – Петя пальцами собственный крест на шее нащупывает, так становится чуть легче. – Нечисть али колдун лесной, что по мою душу пришёл?       – Ни то и ни то, – наконец прорезается голос нежный, совсем ещё мальчишеский.       – Тогда кто? – Петр уже жалеть начинает, что порыву сердца доброго поддался и спас чужую жизнь. После уже за эти мысли себя ругает.       – Меня Ильёй кличут, – он подтягивает колени к груди. – Колдун меня таким сделал.       – За что? – брови тёмные сходятся к переносице в непонимании.       – За то, что сердце к нему не лежит, – в голосе дрожь проносится. – За то, что не люблю.       Тишина липким туманом виснет между ними. Это хрупкое “не люблю” разбивается о деревянный пол, а осколки его летят в стену. Петя не понимает ничего. Колдун, любовь, проклятие. От этого болит голова. Он в руках чужих видит кусочек меха, до боли знакомого. Кажется это и есть корень проблем мо́лодца.       – Но не проще ли шкурку эту сжечь, чтобы больше не возвращаться в обличье звериное? – Петя присаживается чуть ближе, но всё равно дистанцию держит.       – Нельзя, – Илья руками машет, прося не делать этого и меховое полотно к себе жмёт. – Никак нельзя. Если к рассвету я вновь не стану зверем, он заберëт меня навсегда. Я сгину там. Если надо, я уйду, но не заставляй вернуться туда.       Петр думает. Он долго думает над чужими словами, переваривая сказанное. Столько всего навалилось на царевича этой лунной ночью. Петя вздыхает и ещё ближе двигается и Илье придвигает кувшинчик молока.       – Ты, наверное, до сих пор голодный, – протягивает еду, а сам отворачивается.       – Не прогонишь? – в голубых озёрах глаз поблёскивает надежда.       – Куда я тебя выгоню? – царевич и сам не знает ответа на этот вопрос. – К святому отцу пойду завтра.       – Зачем? – Илья глоток делает, а густое молоко следы на его губах оставляет. – Не нежить я. Человек.       – Не важно, – Петя в окно смотрит в котором луна стыдливо прячется за облаками, издавая оттуда слабое свечение. – Ложись, утро вечера мудренее.       Илья на этих словах валится на бок также, как и сидел. Он колени к груди поджимает и руку под голову подкладывает, готовясь ко сну. Петя на это смотрит, как на дикость. Как он может гостя, пусть и не самого привычного, оставить так.       – Поднимайся, – Петр на ноги встаёт и протягивает руку. – Негоже гостю на полу, как зверю, спать.       Царевич откидывает пуховое одеяло на собственной кровати и приглашающе кивает Илье. Сам с другой стороны обходит постель и пояс на собственном кафтане развязывает устало. Илья на это искоса глядит, чувствуя внутри что-то премерзко знакомое. Он стоит нерешительно, глядя то на расстеленную постель, то на Петра, что в одной сорочке укладывается в кровать.       – Чего же ты как девица не целованная смущаешься? – хмыкает, не оборачиваясь. – Я же тебя не под венец зову.       А Илья и впрямь не целованный вовсе, ласкаемый лишь ветрами тёплыми, да водами быстрыми, краснеет подобно лесной землянике. Он, сняв лишь кафтан, сильнее в расшитую рубаху кутается, укладываясь спиной к чужой спине. За месяцы скитаний по лесам незнакомым он отвык от мягкой перины полян и собственного небольшого домика в глуши, окруженного густым бором. Того дома, где он вставал с рассветом под пение птиц.       Чужое дыхание за спиной успокаивается быстро, переходя в мирное сопение. Илья ещё долго смотрит в окно на покачивающиеся ветви берёзы, пока не засыпает сам, крепко прижимая к груди маленькую пушистую черную шубку.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      Яркий луч восходящего солнца старательно гуляет по лицу Петиному, заставляя глаза зеленоватые приоткрыть. Голова гудит, как улей в середине лета. Он приподняться хочет, но что-то не тяжёлое, но ощутимое, на живот давит весом своим. Проморгавшись, Петр приоткрывает один глаз на пробу и видит, что поверх его сорочки ночной, удобно лежит чёрный, как смоль, кот.       Острой иглой в память врывается картина прошлой ночи. Кот, что в красна мо́лодца превращается. Кот, что в обличии человечьем говорит так сладко, что слушать без остановки хочется. Кот, что, как девица, смущается делить постель. Приснится же такое. А после в памяти обещание всплывает.       Петя аккуратно, чтобы не разбудить, перекладывает кота на свободную часть кровати и, наскоро одевшись, выходит из дома. Быстрыми шагами он пересекает двор, пока до небольшой колокольни не доходит. Он коротко стучит в деревянную дверь и заходит внутрь. Там, у небольшого алтаря, стоит пожилой мужчина в тёмной рясе. Он возносит свои молитвы с усердием, не пропуская ни слова, ни имени.       – Святой отец, – наконец Петя голос подаёт. – Здравия вам.       – И тебе здравия, Петенька, – на морщинистом сухом лице проступает сдержанная улыбка. – Зачем пожаловал, родненький?       – Помолиться хочу, батюшка, – он ищет глазами икону, которой хочет прошение передать, пусть и сам в эти просьбы верит слабо.       – Благое дело, Петенька, – скрипучий голос старика звучит тихо. – Твой отец часто ко мне заходит, а вот братцы твои…       – Они юны и неопытны, – отвечает Петр. – Со временем и они запомнят путь сюда.       На том разговор и кончается. Петя одну из тонких свеч пальцами берёт и подходит к большой иконе. С неё на царевича глядит старец, суровым взглядом забирающийся под кожу.       – О, преподобный, – начинает он нараспев, с трудом подбирая слова. – Не остави раба Божьего Илью. Избави его от тьмы, запятнавшей его невольно.       Илья. Так он представился во сне. Или то было явью? Не столь важно. Петя шепчет слова молитв и внутри легче становится. Он всегда приходит сюда, к этой самой иконе, когда совсем тяжко становится. Жжёт свечи и возносит молитвы с благодарностью, ведь чувствует, что поможет. Верит безукоризненно и становится легче.       Тонкие пальцы сложив вместе, он крестится и, глубоко поклонившись, выходит из колокольни. Хочет уже назад вернуться и ладонью по тёмному меху провести нежно, да не все случается так, как он задумывает.       – Братец, – раздаётся девичий голос звонко. – Ты тоже молиться ходил?       – Ходил, сестрица, ходил, – отвечает с улыбкой мягкой.       – А чего ты вчера с собой съестное брал? – вопрос не оставляет путей к отступлению. – Мог ведь со всеми подольше остаться да доесть.       – Не мне это, – этой светлой душе врать не может совершенно.       – А кому? – на лице девичьем удивление нескрываемое.       Петру объяснить сложно. Он девушку за руку берёт и за собой ведёт. Поднимается по скрипучей деревянной лестнице и в спальню заводит. Кот, что до этого нежился в солнечных лучах, испуганно прячется за ножку кровати.       – Что это? – смесь непонимания и испуга лёгкого отражаются на юном лице.       – Кот, – отвечает просто, ведь к зверю привык. – Я спас его на охоте.       – Это чёрный кот, Петя, – девушка к двери пятится. – Ты в отчий дом несчастье принёс. О чем ты только думал?       – Он – не несчастье, сестрица, – в момент серьёзнее становится.       – Тогда чего он здесь, а? – фыркает она, смотря на любопытную мордочку, что время от времени выглядывает из-за ножки кровати. – Пусть с остальными котами в хлеву живёт.       – Это мой кот, – говорит он твёрдо.       – Тогда я расскажу отцу, – девушка руки на груди скрещивает.       – Как знаешь, – раздражение сменяется равнодушием на лице царевича. – Но он мой и жить в хлеву я ему не позволю. Пред тобой и Богом говорю.       Илья на это смотрит своими огромными глазами, и что-то внутри сжимается тянуще-сладко. Он поджимает пушистые уши, чтобы не слышать шумные возмущения и сжимается всем телом, когда дверь захлопывается с шумом.       – Не слушай её, – Петя на корточки присаживается рядом с котом и того на руки берёт. – Она хорошая. Только боится. Страх делает с людьми страшные вещи.       Кот ответить не может. Илья выжимает из себя лишь тихое мяуканье.       – А хочешь со мной на Зорьке прокатиться? – спрашивает воодушевлённо. – Мы не будем быстро скакать. До ручья и обратно.       Маленькая пушистая голова кивает согласно. Петр зверя вновь за кафтан прячет и, стараясь ни с кем не столкнуться, к конюшне выходит. Он седлает кобылу и быстро за воротами пропадает, направляясь по излюбленному пути. Илья выглядывает из-под ткани глазами, наблюдая виды вокруг. То, как мимо проносятся деревья и цветы луговые. Так красиво. Почти как дома.       Дом. Как же там его дом? Следит ли колдунья за хижиной его? Наведывался ли туда по обыкновению своему Миша. Илья не знает. Хочет знать и, в то же время, не хочет. Он хочет также, как эта кобылица, бежать по дороге, чтобы кудри его развевались на ветру, впитывая душистые ароматы трав. И хочет, чтобы рядом Петя был.       Лошадь у ручья останавливается и, стоит только Петру спешиться, наклоняется к воде студёной, начиная жадно пить.       – Устала, бедная, – Петя поглаживает по тёмной гриве любимую кобылу. – Пей, не отвлекайся. А ты голоден? – обращается уже к шерстяному комочку под кафтаном.       Илья подаётся вперёд, чтобы зубами выхватить из чужих тонких пальцев кусок вяленого мяса, который Петя только успевает достать. Он жуёт с удовольствием, рыча и причмокивая, отчего Петр смеяться начинает. Беззлобно, мягко, по-доброму. Покончив с мясом, кот принимается чужие пальцы, на которых закрепился аромат, облизывать.       – Щекотно, – смеётся он, одёргивая руку. – Нам пора возвращаться.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      Гнедая кобылица заводит царевича во двор, грациозно вышагивая и стуча копытами по утоптанной земле. Петр едет уверенно, придерживая рукой кота, что у него под кафтаном греется и урчит довольный прогулкой. Только блаженное спокойствие спадает с лица царевича, когда вдали он замечает толпу небольшую, во главе которой стоит отец, за которым сестра стыдливо прячется. Братья и матушка стоят от них по обе стороны, смотря на Петю неотрывно.       Он кобылу в стойле оставляет и уверенно, насколько может, шагает вперёд. Илья мордочку прячет под ткань пугливо, не зная, чего ожидать. Его прогонят? Скормят псам? За месяцы скитаний он многого наслышался о том, что стоит делать с такой нечистью, как он.       – Здравствуй, отец, – Петр прямо в глаза отцовы смотрит. – Матушка, братцы, – следующее он выделяет особо, – сестрица. Вы ждали меня?       – Ждали, Петр, – от полного имени, что срывается с тонких мужских губ, сердце удар пропускает. – Хочешь ли ты рассказать нам что-то?       – Нечего рассказывать, – отвечает он сухо, сильнее к себе кота прижимая. – Сестрица просто слишком верит в сказки и россказни деревенские.       – Не правда, – вскрикивает она, тут же зажимая рот ладонью. – Простите.       – Так расскажи да не утаивай ничего, – мужчина хмуриться начинает, глядя на старшего сына. – Ну, я жду, сын.       Петя молчит и не смеет взгляд опустить. Он руку под кафтан запускает, аккуратно выуживая из-под ткани напуганного кота. Большие голубые глаза из стороны в сторону мечутся, стараясь пути отступления найти, но тёплые ладони держат крепко, успокаивающе.       – И что это? – отец недоверчиво оглядывает зверя в руках сына.       – Отче, – Петр собирается с духом, чтобы начать. – Вы всегда говорили мне: “Люби ближнего своего, как самого себя”. Я вступился за него, спас от смерти и не важно, что о нём другие подумают. Он не приносит несчастий и не принесёт.       – Так ты берёшь за эту маленькую душу ответственность? – тронутая сединой бровь изгибается. – Готов ли ты ответить за это перед собой и Богом?       – Готов, – говорит не задумываясь. – Каждая тварь Божья шанса заслуживает.       Мужчина в словах сыновьих чувствует искренность и уверенность. Несмотря на предрассудки многолетние, он подходит ближе и пальцем узловатым по пушистой щеке проводит. Тяжёлый вздох смирения срывается с губ.       – Как знаешь, сын, – он на пятках разворачивается и удаляется.       Матушка за ним следом уходит, бросив на сына укоризненный взгляд и под руку взяв дочь. Братья же, преисполненные любопытством, подходят ближе, желая рассмотреть кота. Илья к Петру жмётся, но, увидев в его глазах безопасность, поддаётся на осторожные ласки чужих рук. Кажется, всё не так уж и плохо.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      Илья мокрым носиком тыкается в расслабленную руку Петра, что чешет пушистую щёку. Закатное солнце окрашивает деревянные стены в рыжий. Когда луна сменит его на небосводе, молодец обретёт истинное обличие, и Илья ждёт этого всем естеством. Он хочет улечься рядом с Петром, чтобы тот на тонкие пальцы его кудри накручивал, пока засыпает. Хочет чужой запах вдыхать, успокаиваясь.       Он первый, что за личиной зверя несчастий разглядел душу. И это ценнее любых пустых признаний раньше.       Золотые искры вновь окружают маленькое тело плотной пеленой, что, рассеиваясь, возвращает Илье тело. Он неловко сбрасывает сапоги и удобнее на постели устраивается, поджимая колени. Рука, уже ставшая родной, путается в волосах, и Петр наконец засыпает.       – Спокойной ночи, – произносит он тихо, еле шевеля языком.       – Сладких снов, – желает Илья в пустоту.       Он ждёт недолго, пока царевич крепче уснёт, и придвигается ближе, кожа к коже. Петя дышит ровно, его грудь вздымается слабо. Илья аккуратно тянется и ладонь на неё кладёт. В кожу бьют слабые удары. В кудрявую голову забирается мысль.

“Вот бы оно билось и для меня”.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      Дни сменяются ночами. Илья всё более спокойно чувствует себя в постели Петра. Во сне он всё чаще к телу царевича льнёт, обнимает и щекой трётся об острое плечо. К утру забывает обо всём, вновь звериное обличие принимая.       Пётр не спит. Он слушает, чувствует и понять не может, что внутри бушует. Он, аккуратно выбравшись из объятий чужих, ложится на бок, смотря в лицо мирно спящего мо́лодца. Он расслаблен и спокоен. Губы пухлые алыми бутонами цветут на бледном лице. Кудри пшеничные рассыпаны по постели, как широкие поля. А тела изгибы подобны рекам.       Он, подобно девице, ластится, ласкается, отчего внутри Пети всё переворачивается. Это чувство не низкое, не земное, а возвышенное, почти духовное. Длинные тонкие пальцы путаются в кудрявых прядях, собирая их тепло. После, к щеке скользнув, он чувствует бархат чужой кожи. Мысль, до этого роилась в голове, собралась верно, несмотря на свою неправильность.       “Венчаться хочу”, – Петя говорит внутри, без слов. “На тебе, Илья, хочу венчаться”.       Помнит ли Пётр, что церковь такой брак не одобрит никогда? Конечно знает. Волнует ли его это обстоятельство? Совершенно нет. Царевич он или кто? Он не скажет отцу, заставит священника, но всё равно представит Илью перед богом, как своего. Чего бы то не стоило. После ему никто ничего сделать не сможет.       Петя вперёд наклоняется и оставляет поцелуй на чужом холодном лбу. Совершенно невинный, лёгкий, почти невесомый. Илья во сне чуть морщится, но губы его в улыбке изгибаются. Петр в ответ улыбается и, откинувшись на подушку, засыпает крепко.       Утро приходит с пением первых петухов. Солнце ещё не до конца вышло из-за горизонта и лишь отблески на светлеющем небе оставляет. Царевич не знает, сколько ему удалось поспать. Он на кровати тянется аккуратно, чтобы не согнать с постели Илью, вновь в зверя обернувшегося. Да только на грудь давит что-то более тяжелое, чем привычный пушистый зверь.       Петя с трудом глаза разлепляет и видит, что Илья всё также мирно посапывает, уложив голову на чужую грудь. Глаза бегают от восходящего солнца за окном к пшеничной макушке и обратно. Тяжело понять, сон это или явь, но, когда Петя аккуратно касается чужого плеча, он чувствует пальцами бархат чужой кожи, что пышет жаром.       Илья, и без того на грани пробуждения находившийся, тяжело глаза открывает и встречает ошарашенного царевича перед ним. Он рот открывает и, заместо привычного мяуканья, раздаётся неясный хрип.       Оба сонные, до сих пор не осознавшие происходящие, они просто глядят друг на друга непонимающе. Первым эту паузу нарушает Пётр, он тянет Илью на себя и в крепких объятиях сжимает. Обоим скоро жарко становится, но Петя отпускать не намерен. Илья перед ним в лучах рассветных – сон, что стал явью. Самое настоящие чудо, за которое он безмолвно молился по утрам, видя рядом пушистый комочек.       – Почему? – всё, что с губ Малинина срывается.       – Я просил и меня услышали, – шепчет он, укладывая подбородок на пшеничную макушку. – Бог меня услышал.       – Этого не может быть, – из объятий выкручивается и непонимающие озёра глаз на Петра поднимает. – То проклятие может снять лишь одно.       – И что же? – тёмная бровь изгибается недоверчиво.       – Любовь, – он с трудом это слово произносит. – Истинная.       – Значит любовь, – в голосе смирение, смешанное с довольствием. – Любовь, – перекатывает буквы на языке.       – Значит любовь, – улыбка несмело расплывается на довольном лице.