Пир

С наступлением ночи верхушки вечнозеленых елей и алых кленов окрасились темной сталью — цветом неба за ореолом полной луны. Вот только луны за облаками не видать, как и звезд, как и вершины горы, которую полностью накрыл туман. Густой и тягучий, он медленно сползал по склону, огибая его, окутывая кроны деревьев, просачивался сквозь ветви, плавно покачивая их и срывая наземь иголки и листья — застилая сырую почву мягким ковром. Такого тумана век не видали — еще бы, не каждому смертному дано прожить срок длиною в сотню лет. Словно поток, точь-в-точь горный ручей, туман тек все ниже, извиваясь змеем, но не простым — пусть с высоты птичьего полета тихим, даже безмолвным, а подойди поближе и услышишь, как он поет, увидишь, как танцует. А подходить не стоит. Особенно если ты не птица или зверь, а человек. Ведь туман этот не из мира людей. За плотной дымкой скрываются Духи. Не злые и не добрые, как привыкли нарекать их люди, ведь Духи — существа, следующие своим желаниям. И кто знает, каковым будет их желание, повстречай они тебя? В одну лишь эту ночь — самую долгую, самую лунную — они проходят сквозь врата и идут на пир, который им уготован. Идут к далекому свету рукотворных фонарей. Сокрытые в тумане уже у подножья, а впереди ждет мост: тот самый, что служит последней ступенью облачения духовной сущности в плоть, которую может узреть человек. А за мостом город, увы, уже не тот, что был прежде: меньше света — меньше зажженных праздничных огней, а значит, и меньше людей, помнящих о давнем празднестве — о клятве, принесенной тысячи лет назад человеком, что сам именовал себя мостом. Но Духи клятв не забывают. Вечна их жизнь и вечна их память. Как вечно и желание: у каждого свое, будь то жажда, алчность или похоть. И сегодня они спустились с горы, чтобы его исполнить. Любознательный ворон сорвался с ветви и подлетел ближе, увидев кружащих над мистической дымкой собратьев. Но те крылатые были иными: с глазами белыми, словно незрячими, однако зреющими за пределы леса и гор. А те, что были в тумане... Нельзя сказать, что они шли: кто парил, не касаясь тропы; кто плыл, неведомо как создавая под собою волны; кто летел на сорванном с ветви листе; кто вообще ног не имел. Были они существами разных размеров и форм: громадными и крохотными, кто с клешнями, кто со звериными лапами. И вели себя по-разному: кто смеялся заливисто, кто рычал и зубы скалил, кто на флейте играл, кто на роге Цунги, кто в барабаны бил, кто плясал, кто пел, кто выл. И возвышался над всеми Дух самый темный, самый изворотливый, подобный насекомому: он, с лицом-маской, перебирал, будто в нетерпении, своими сорока лапами, да приговаривал: — Впереди столько новых лиц... Столько эмоций... Впечатлений... — И как давно ты, Кох, не пополнял свою коллекцию? — рыком-смешком спросил у него Дух с головой кабана и телом человечка: невысокого, точно ребенок, но крепкого, с руками кузнеца. — По людским меркам? Вот уже три века минуло. Недурна была девица, — Кох сменил маску на лицо женщины: смуглокожей, голубоглазой, черноволосой. — Недурна была... избранница аватара Курука? — Хороша. А следующая будет и того краше! — громогласно прорычал Кабан, поднимая короткой мускулистой ручонкой глиняный сосуд, и отпил из него под одобрительные выкрики. — А тебе бы только тосты выкрикивать, да пить, — бросил парящий над землею бледно-зеленый Змий. Кабан блеснул маленькими черными глазками, оскалил пасть, выпятив бивни, намереваясь огрызнуться, но замер, услышав в гуще леса шорох. Могучими поросшими щетиною ноздрями втянул хряк воздух, принюхиваясь, и ухмыльнулся шире прежнего: — Так-так, кто к нам пожаловал? Неужто человеческий детеныш? И впрямь, меж можжевеловых зарослей показался мальчишка лет восьми, не старше: тощий, ссутулившийся, в страхе вжавший голову в плечи — уши поджал, словно бездомный шелудивый пес, нарвавшийся на стаю волков. — Вы кто? — спросил он, теряя голос. После выпрямился, нахмурился, снова заговорил, стискивая маленькие кулачонки: — Я папе расскажу, что в лесу чужие! Духи засмеялись хором: кто хрюканьем, кто лаем, кто птичьим щебетом. Многие пошли себе дальше, но были и те, что остались. — Что скажешь ты отцу, малец? — склонился к мальчику Кабан, из пасти капая слюной. — И что забыл ты в этой чаще в поздний час? — Неужто и впрямь видит нас, еще не пересекших мост? — полюбопытствовал за его спиной Дух-обезьяна. — Коль смотрит прямо на тебя, то точно видит, — чинно кивнул белый, точно созданный из лунного света, волк. Его слова, то всем было понятно — вот только говорил Дух-волк, не размыкая пасти. — Мост уже рядом, — пропел парящий Дух-дракон. — Его фонари проливают на нас свою магию. Сейчас мы тени для него, не более. — Как интересно, — подступился ближе Кох. — Дайте мне взглянуть на его переполненное страхом маленькое личико... — Довольно! — раздался голос, звонкий и хлесткий. На вид то женщина, но красоты неземной: кожа белая, словно мрамор, волосы черные как смоль, губы алые, а в глазах горит огонь. И человеком можно счесть, если бы не белоснежный лисий хвост, выглядывающий из-под слоя длинных серебристых юбок. Красавица шагнула вперед, царственно держа осанку и вздымая подбородок, да взмахнула тонкой гибкой рукой: — Оставь его. — Отчего же? — заворчал Кабан. — Ох, понял... понял... Неужто пожалела? Вспомнила своего отпрыска? Которого зачала от человека? Того самого... — Мой сын не твоего ума дело, — отмахнулась красавица. — Мне и самой до него дела нет. — Еще бы, — улыбнулся Кох устами невесты аватара. — Погиб он уж лет сто как, или больше? Теперь его потомки правят... — Молчать! — приказала красавица, вот только таковою больше не была: лицо вытянулось в лисью морду, обнажая острые клыки, и тонкие нежные руки обернулись лапами с когтями. Увидав ее, мальчишка бросился наутек, а Духи снова рассмеялись, теперь уж ему вслед. — А хвост-то распушила! — прохрюкал Кабан, отмахиваясь от угрозы, и снова пригубил из сосуда. — Ладно, пусть малец бежит обратно к папочке. Не та сегодня ночь, чтобы тратить ее на распри. Верно я говорю? — И верно мыслишь, — согласилась красавица, вновь вернув себе облик, близкий к человеческому. — Этот босоногий бродяжка приведет меня к тому, кто повкуснее будет. Пройдем же по его следу, — скомандовала она, и из зарослей тотчас показались с десяток пар лисьих глаз: блеснули и пропали, уводя свою госпожу в темную чащу. — На папашку позарилась, — шепнул оставшимся Кабан. — Запутает, обманет, ночь в его постели проведет... — заулыбался Кох устами женщины из Племени Воды. — Поиграет прежде, чем пожрать. Обмолвилась однажды: «вожделение для меня лучшая приправа». — Воистину плутовка, — хрюкнул Кабан. — Хах, глядишь, в скором времени появится у нас еще один «отмеченный пламенем». Верно говорю? Выпьем! — Не распыляйся так, — отвернулся белый Волк, махнув хвостом, — не перед кем. И впрямь, все, кто обычно хором отвечал на его призыв, уж были на мосту. — Так спешили, что меня позабыли? То-то им не терпится, хах. Но Духу-кабану и самому хотелось как можно скорее попасть на празднество, ведь ночь так коротка, даже по меркам смертных. Им, Духам, сотня лет — мгновенье, чего уж говорить о нескольких часах? Но и спешить не хотелось, ведь когда еще он насладится этим ночным небом, где сквозь облака проглядывает стальной диск луны? Как скоро сможет вновь набрать полную грудь чистого горного воздуха, пропитанного сыростью земли, влажностью тумана, свежестью леса: коры деревьев, поросшего на них мха, травы, грибов, пожухлых листьев? Как скоро вновь ощутит на языке вкус земной выпивки, будь она сварена из хмеля или выдержана из ягод? Всего лишь век. Век томительного ожидания. И вот он мост: непримечательный для человека, но столь ценный для существ из иного мира. Какой-то десяток метров по деревянным доскам, окрашенным в судьбоносный красный. Пусть обшарпанный за годы, пусть скрипучий, он вел их... — Грядет час веселья! — проорал Кабан во всю мощь своего широкого торса. — Верно я говорю?! — Верно! — единогласным криком, ревом, рыком подтвердили его собратья. А как же иначе? Ведь все они чувствовали то же самое, собрались с единой целью. Все они ждали, считая годы, дни, минуты, и вот... — Время пришло, — тихо прорычал Кабан сквозь сомкнутые зубы, однако Духи услышали его и возликовали, да так громко, что птицы сорвались из гнезд и взмыли ввысь. А ворон, тот что наблюдал процессию еще до спуска, пусть распушил перья, но крыльев в страхе не поднял, не улетел прочь, а последовал за ними — пришлыми из другого, неведомого ему мира. Шаг за шагом, доска за доской, Духи преодолевали свой путь, оставляя туман в темноте леса, обретали формы и краски. Парящий зеленый Змий, ранее почти прозрачный, вдруг вытянулся, стал на ноги обутые в сандалии, обрядился в праздничный изумрудного цвета халат, сгорбился под тяжестью бороды, и вот он для людей почтенный мудрый старец. Дух, что на волнах передвигался, обратился женщиной: не красавицей, не дурнушкой, не тощей и не тучной — невысокой ростом дамой средних лет в небесно-голубом одеянии. Кабан почти не изменился: коренастый, бородатый, в халате простом, широко распахнутом, с густой порослью волос на груди, руках и ногах, и неизменным сосудом с выпивкой. И голос его остался тем же рыком с хрипотцой: — Эдак ты принарядился! — воскликнул он, приметив обличье Коха. — Видать, нацелился на редкую красотку? Кто б заподозрил в нем гигантскую сороконожку? В нем: светлокожем, ясноглазым, высоком, стройном, с грацией дворянина? Он — то живое воплощение героя из легенд, которому в финале достается честь и слава. — А как по-твоему мне удавалось покорять их? — с улыбкой льстивой и нахальной развел руками Дух коварства и обмана. — Этой ночью я намерен заполучить лицо с эмоцией, которой прежде не имел. — Мать не одобрит, — произнес, не размыкая пасти, Волк. Уже не Дух, но и не человек: из всех возможных принял он обличье пса, пусть и похожего на волка. — Матери здесь нет, — пожал плечами красавец-Кох. — Как и тебя быть не должно. — Ну-ну, не нужно нам семейных ссор, — отмахнулся Кабан. — Глядите, мост почти прошли, впереди город. Чуете? Лже-человек и лже-пес принюхались, но Кабан ответил за них: — Еда! Выпивка! Порох от праздничных хлопушек! — И смрад их тел, — брезгливо повел носом Волк. — Их пот, плоть, кровь и вожделение! Да-а-а, — Кабан сделал еще глоток, перевернул пустой сосуд и отбросил, разбив на сотни осколков. — Их накопленные за годы знания и умения. Их память, каждая прожитая минута жизни... Мы поглотим все это. И даже больше. Верно я говорю? — Верно! — откликнулась хором толпа, и не угадать теперь: люди то были или Духи, притворяющиеся ими. Разве что по нарядам разноцветным, так выделяющимся среди сплошь зеленых и алых одежд горожан. Ворон уселся на карниз самой высокой крыши — понаблюдать, как они разбредаются кто-куда. Гостей отовсюду подзывали да заманивали: горячими блюдами, холодными напитками, праздничными товарами, украшениями, всяческими развлечениями. «Кто выловит рыбку, исполняющую желания?» «Кто попадет в мишень из лука?» «Найдется ли умелец подковать коня быстрее кузнеца?» «Посетите представление! Лучшие актеры побережья!» На празднике каждый найдет себе развлечение по душе. Вот «гости» и разошлись, минуя песчаную насыпь, вышли на выложенную века назад мостовую. Кто свернул направо, кто налево, кто прямо к площади побрел, где любовались фонарями у фонтана. Разошлись — кто к прилавку с запечными в карамели яблоками, кто в очередь за горячей острой лапшой или сливовой настойкой. Кто рыбок ситом ловил, кто заколки да бусы примерял, кто маски... Коха в толпе узнать нетрудно, он статен и красив, потому и ловит на себе любопытные, порой восторженные взгляды. Меж рядов три девицы: смотрят на незнакомца смущенно, шепчутся, смеются, пряча накрашенные ротики за маленькими ладошками да веерами. То дочери зажиточных господ, жадные до мужского внимания и привыкшие получать желаемое. Но их заигрывания не более чем приманка на рыболовном крючке, а Кох же — древний мудрый Дух, и фальшью сыт не будет. Ему нужно иное, редкое, особенное... — Господин, примерьте! — подозвал красавца-незнакомца юноша за прилавком. Лицо сплошь укрыто веснушками, глаза зеленые с золотом, улыбка искренняя, открытая, честная, совсем невинная. — Отцу помогаешь в лавке? — заинтересовался Кох. — Матери, господин. Это все ее работы. Каждую маску сделала сама. — И в каждую вложила душу. Я такие вещи подмечаю. Юноша предложил гостю лик, вырезанный из дуба, окрашенный рыжей и алой охрой, щедро натертый воском. — По нраву мне, — примерив, лукаво улыбнулся Кох, глядя на юношу сквозь прорези для глаз. Смотрел пристально, зачаровывая — от такого взгляда не отвернуться: в нем таится магия, людям неведомая, а потому и средства от нее нет, даже пожелай они воспротивиться. Вот и юный торговец пошел за Кохом, стоило только поманить. Всего-навсего взгляд, и слов больше не нужно. Ворон встрепенулся, услышав уж знакомый ему громкий рык и смех толпы. Там, по другую сторону от входа в город, в харчевне под открытым небом за одним из столиков сидел Кабан. Он ел, но больше пил, то и дело выкрикивал «неси еще!», «эй, поживее!», и молодые девушки и юноши в передниках выставляли перед ним все больше подносов с яствами и сосудов со сливовым да рисовым вином. И всем он щедро платил золотою монетой, и каждого подзывал разделить с ним веселье. И охотники находились. Таковы уж люди: всегда есть те, кто с радостью принимают дары и по наивности своей верят, что в ночь праздничную никто не взыщет платы. А если уж посмеет заикнуться, то за поясом всегда висит кинжал, которым можно решить спор. А Кабану и в радость, что стол с ним разделили уже шестеро. Он говорит, те слушают, он шутит, те смеются, он вина подливает, те пьют с благодарностью. Да прохожих подзывают: кто соседа, кто кузена, кто до сей минуты лютого врага. — За моим столом всем найдется место! — выкрикнул Кабан, ударив мясистым кулаком по дереву, отчего доверху наполненные кружки задрожали. — А коли тесно станет, мы столов добавим! Верно я говорю?! — Да! — хором ликовала толпа, так же стуча кулаками, хлопая в ладоши да присвистывая. Другие же Духи растворялись в толпе, притворяясь людьми, проживали свои минуты в удовольствии, что в том, неземном мире, недоступны. Глядя на них, ворон думал, что и сам бы поклевал яблоко в карамели, да не прочь бы стащить позолоченную безделицу, так красиво искрящуюся в свете фонарей. ...Не прочь бы прожить эту ночь существом иным, которому доступны все блага людского мира и чары существа мира духовного. Кто отказался бы обратиться до восхода солнца мужчиной или женщиной внешности любой на выбор, в одеянии богатом или же более простом, обладать взглядом гипнотическим или бездонным кошелем? Город утопал в свете, шуме и веселье, никто не думал, что там: за чертой, за мостом, за бурным горным ручьем. Никто не вспоминал мальчишку, блуждающего в тумане меж терновых кустарников да колючих ветвей. Если и был при нем фонарь иль факел, давно погас он или был потерян, куда ни глянь — лишь листья да иголки, как ни зови в ответ шелест и шорох. — Эй! — крикнул уж в который раз. — Эй, кто-нибудь? Руно? Айю? Хазон? — Что ж не зовешь отца? — раздался из тумана голос нежный, мелодичный, но пробирающий до дрожи, наводящий страху пуще темного леса. — Хазон! Руно! — крикнул мальчик снова, пятясь от незримого, но несомненно на него надвигающегося. — Ох, чую... Сирота... Мелкий лгунишка. Казалось, голос раздается отовсюду: со стороны западных гор, южной пустыни, восточной бухты, северной речной долины. Мальчишка озирался вслепую, а туман все подступал ближе и ближе, окружал его, окутывал, запутывал в лесу, знакомом с самого рождения. Неестественно холодный для этих мест, липкий, смердящий гнилой плотью. — Задумал обмануть Духа? Так поплатись же за свою дерзость! «Беги!» — гласно гаркнул человеческому детенышу ворон... И тот, будто его понял, побежал. Побежал, не разбирая дороги, не смотря под ноги, не обращая внимания на колющие лицо ветви и царапающие щиколотки заросли можжевельника. Прочь от тумана, от темноты, от ужаса, что дышал ему в макушку. А Лисица все смеялась. — Глупое дитя, тебе не скрыться, — сладостный голос ее был все ближе, почти шептал на ухо. Мальчишка в ужасе обернулся и едва не упал, но вовремя заметил торчащий из земли корень. Подпрыгнул высоко, приземлился на обе ноги, юрко увернулся, снова сорвался на бег. Так быстро, как мог, дыша рвано, крича до хрипоты «Айю, Руно, Хазон!», почти что задыхаясь... — Ловкий и шустрый, — промурчала Лисица довольно. — Ты развлечешь нас с сестрами. Только она сказала, и меж зарослей прошелся лающий смех да засияли два десятка хищных глаз. Вот звери те, что и не звери вовсе: лисицы цвета серебра с глазами — отражением луны. Они — тот шелест меж ветвей, ступающий по мху бесшумно, они — та дымка, тот туман, пропахший магией и страхом. Они — тот холод, проникающий под одежду и жалящий кожу. Вестники смерти, что вышли на охоту. — Не убежишь, — шептала Лисица. Теперь ворон увидел ее: красавицу в светлых одеждах, неспешно мягко ступающую в белоснежных туфлях по сырой земле. Чарующая, пленяющая, грациозная, как ни одна земная женщина. И в то же время опасная, как самый лютый дикий зверь. Мальчишка все бежал и уже видел свет от фонарей, что были развешаны по всему городу, но лисицы были быстрее. Словно бледные тени, они сновали средь можжевельника, крушины и шиповника, то шипя по-звериному, то по-человечьи заливисто хихикая. То приближались, то отдалялись — забавлялись... Пока одна из них, таких одинаковых на вид, не прыгнула на мальчишку, прокусив горло. Хлынула кровь, окрасив прибрежную светлую гальку в редкий бургундский, послышался стон, и мальчик рухнул под иву у ручья. Не сдался так сразу, прополз до воды, вытянул руку, будто там, в горном потоке, мог найти спасение. «Хи-хи-хи», — по-людски смеялись лисицы, щуря глаза-луны в перевернутые полумесяцы. Окружали его, выходя из тени леса, но ближе положенного не подступали — ждали свою госпожу. — Еще живой? — нахмурилась красавица, а подняв взгляд лишь дернула плечом и улыбнулась. — Нам же вкуснее. Да будет пир, сестрицы! Только молвила она и обернулась монстром: гигантским, четырехлапым, сплошь покрытым шерстью цвета серебра. И первой испробовала, каков на вкус юный сиротка, дерзнувший ее обмануть. Такое ворон уже видел: и хищников, и жертв, павших от острых клыков и когтей. И мягкую, еще теплую плоть, по кусочку отрываемую от тела, и кровь, пропитывающую шерсть, вместе со слюной стекающую и капающую наземь. И знал, что после того, как насытятся хищники, начнется пир для них — для воронов. И помнил вкус, что ничем не хуже яблока, запеченного в карамели. — Нашла кого искала? — раздался голос над рекой. Голос мужской, сильный, звучный, полный гордости. Вот только говорил им пес... не размыкая пасти. Конечно, то был белый Волк, застывший на берегу по ту сторону реки. — Нашла ли я любовника на эту ночь? — оскалилась Лисица. Одно мгновение — и она вновь грациозная прекрасная девица, вот только губы алые уже не от помады, а тонкие холеные пальчики сжимают окровавленный платок. — Нет, — отбросила красавица перепачканную тряпицу. — Сиротка лгал, за то и поплатился. — Жизнью? — неодобрительно нахмурился Волк. — Дитя был загнан вами... — Как некогда были загнаны мы! Ее крик полон боли и ярости неумолимой, всепоглощающей, сжигающей изнутри. В глазах огонь, пылающий ярче самого жаркого погребального костра, но то всего на миг, а после — снова на губах лукавая улыбка: — Хватит об этом. Лучше скажи, есть в городе кто более достойный? Подобный тебе: честный, бескорыстный, преданный словно... пес? Сказав это, Лисица засмеялась. Ее смех, звонкий, мелодичный, раздался над долиной и вознесся выше, разлетелся дальше — за пределы гор. Столь громкий и пронзительный, он и до города дошел, был бы услышан каждым, если б не ритуальных барабанов бой. «Бам... бам... бам...» — доносилось за рекой, за частоколом. Звук глубокий, гулкий, грозный, подобный раскатам грома или рокоту из самих недр земли. То нарастал, то утихал, как дыхание, как биение сердца. Он призывал их, оповещал о долгожданном заветном событии. Он заглушил собой все прочие звуки, все мысли, кроме одной: — Началось, — молвили хором древние Духи. Пробил их час. Пришло их время. То знак, что до рассвета несколько часов. — Ты будешь моим спутником, — заявила Лисица, не прося — приказывая. — Стань же на ноги, выпрямись как полагается, яви мне во всей красе всю ту доблесть своего племени, которой так гордишься по сей день. — То более не мое племя, — безразлично ответил Волк, отворачиваясь. — А гордость давно растоптана. Я здесь по приказу Матери, а ты... Иди на праздник, может, и найдешь себе кого достойного. Но поспеши — ночь коротка, а умельцев ее скрасить еще поискать. Лисица яростно зашипела, кинулась вперед, но сделала не более двух шагов: остановилась у кромки воды, будто то был край обрыва. — Неужто ножки промочить боишься? — дразнил Волк, вильнув хвостом. — Идти тебе в обход. Или, так и быть, перенесу через ручей, если попросишь? Не попросила: топнула ногой, ругаясь и крича проклятья, на том ворон вспорхнул с ивовой ветви, и вот глаза его высматривали уж других. Взлетел он выше черепичных крыш, чтобы лучше разглядеть... Нет-нет, не праздничное шествие ряженых на площади, не чучело дракона, коим двигали умелые актеры. Кружа вокруг фонтана под радостные выкрики и свист толпы, высматривал он то грядущее, что уготовили Духи жителям. Таким беспечным в этот час веселья людям — маленьким, незначительным, забытым здесь, в глуши средь леса и гор. Вот Кабан и его свита — их трудно не заметить: шумные, раскрасневшиеся, изрядно захмелевшие. Ранее веселые, теперича они спорили, ругались, даже дрались: кто на кулаках, кто на мечах. Одни на ногах едва стояли, другие держались твердо, а Кабан каждого подбадривал, раззадоривал: — Давай-давай! Бей, да посильнее! Настоящие воины познаются делом, а не словом! Бились серьезно, размахивались наотмашь, а если попадали, то сваливали противника с ног, лишая сознания. Тяжелы были их кулаки, но мечи куда тяжелее: кто царапиной отделался и сдался, кто бился до победного конца. А ворон все кружил над городом, то снижался, то выше воспарял, искал, и вот — нашел, и даже приземлился на уступ под козырьком, да только узрел совсем не то, что ожидал. В проулке, узком и темном, куда почти не попадал свет, Дух с ликом человека прижимал к стене юнца. Еще мальчишка: рыжеватый, конопатый, с одеждой, широко распахнутой на бледной молодой груди, штаны приспущены и губы приоткрыты... А взгляд прикован к нему, к существу прекрасному для его взора — к Духу корыстному, жадному до новых впечатлений, вжимающего его в каменную стену, вынуждающего отвечать стонами на каждое движение бедер. — Го-господин, — сбивчиво охает юнец, а Кох в ответ только и шепчет: — Вот так. Покажи мне его. Покажи свое истинное лицо. С нечеловеческой силой Кох удерживал его навесу, двигаясь все быстрее и быстрее. Бледная кожа раскраснелась от жара, покрылся испариной лоб, на узких юношеских бедрах следы, но не пальцев, не ногтей даже — царапины более длинные, глубокие до крови. А взгляд затуманен, разум замутнен. — Го-господин, — только и повторяет продавец масок, охая при каждом толчке. Облизывает пересохшие губы, и дышит рвано, смотрит в немой мольбе. Он просит его, шепчет ему, касается нежно и неуверенно, клянется сделать все, что тот пожелает. И Кох примет все без остатка. Как же иначе? Ведь юнец полностью в его власти. Очарован, заворожен, почти полностью поглощен. Почти... — Да, — отзывается Кох своим истинным голосом — протяжным и потусторонним голосом алчного Духа. — Этого я и хотел. Уже недолго... Еще... Еще... Еще! И вот на каменной стене тень уже не человеческая: громадная, извивающаяся, с сорока короткими острыми лапками. Несколько из них касаются лица юноши, и он кричит... От наслаждения ли, от боли или страха? Ворону то не понять. Одно он знает точно — Кох получил желаемое. Дело за другими. Вон идет Лисица: то же лицо и то же платье, хвоста разве что не видать. Ведет ее под руку воин рослый и могучий, одет в меха, на перевязи меч, а в глазах лед. Он смотрит по сторонам выискивающие, порой с осуждением, она же улыбается лукаво, прижимается к нему, словно влюбленная девица. Зеленый Змий, он ныне старец с длинной бородой, на доску все глядел, передвигая плоские фигурки. Игрой в пай-шо увлекшись, ничего вокруг не замечал и будто барабанов зов не слушал. Дух дамы неприметной так у лавки и крутился, наряды примеряя, жадно хватая украшения. И без того в волнистых волосах с пяток заколок золотых, украшенных каменьями — одна блестит ярче другой, да сразу три атласных пояса под грудью. И все ей было мало, все не шло под цвет румян. Кабан все там же, а столов все больше. Больше и людей хмельных, кто подле с полной кружкой, кто на ногах и готов к бою. Одни едят, пьют, и горланят песни, другие хвастают победой в поединке и вызывают тех, кто смелый, на другой. И сбиты кулаки, и лезвия мечей покрыты кровью, и сражено соперников достаточно, но разве ж это повод состязание завершать? — За честь семьи! — крикнул один. — За воинскую доблесть! — За гордость рода моего! — тотчас откликнулся второй, первого вызов принимая. — Три пива по цене одной монеты! — хрюкающим смехом заливается Кабан. — За девичью невинность! Да хоть за навоз той страусовой клячи... Бейтесь не жалея сил! — Да! — громогласно отвечает ему толпа, поднимая выше голов кружки. — Бейтесь ни на жизнь, а на смерть! — велит Дух, и вот уж снова слышен звон металла о металл. И яростные крики, воинские кличи, хрипы, стоны. Два дурака, иначе не назвать, друг друга режут, колют, бьют эфесами, локтями. Не рыцарская пляска то: лишенная манер, достоинства, воинского искусства — а драка неумелая. Потеха да и только. А кукловод и рад, он не задумывал иного. — Давай-давай! — рычит Кабан, пустив по бороде все выпитое пиво. Пристукивает кулаком, другой рукою подгоняя. И воины бьются до последнего удара: размаха яростного, буйного, занесенного вслепую... Что одного из дураков лишает головы. И раздаются крики: женские, мужские — и звон, и визг, хрип и гортанный рев. Чуть позже сдавленные стоны, плач и возмущенный шепот — то целый хор, а после разом перебивший горе звон монет. То брошенный на стол полный кошель, что для собравшихся дороже чьей-то жизни. — Вот это зрелище! Вот это понимаю! — Кабан ударяет рука об руку. — А следующий победитель достоин суммы вдвое больше. Верно я говорю?! Толпа взрывается сокрушительным громом одобрительных возгласов, и вот уже иные бьются, не жалея припасенных в рукаве подлых приемов. Сцепились меж собой официанты, да и девицы хлестко бьют друг дружку по щекам, срывая броши, бусы, кольца с пальцев. Рвут волосы, царапают ногтями, хватают со столов подносы, вилки и ножи. Кабан до слез хохочет, раскрыв звериную зубастую пасть. А из людей никто не замечает ни клыков, ни пятака, ни грубой бурой шерсти. — Сколько же от него шума, — мурлычет Лисица своему спутнику. Льнет к нему, нарочно прижимаясь пышной грудью. — Не думаешь помешать? — Я наблюдатель здесь, не более, — отвечает ей воин в меховых одеждах. И ворон голос узнает — то Волк, что обращался в пса. — И поучаствовать не хочешь? Не лги, я чувствую, как кровь твоя кипит при звуке битвы. — Едва ли битвой можно то назвать, — он отвечает и ведет спутницу все дальше — на площадь, в самый центр города, в самый центр мира, что был создан тысячелетия назад. Барабаны по-прежнему играют свою мелодию, такую манящую — ту самую, знакомую им с давних времен. Времен, давно людьми позабытых, когда Духи господствовали на этой земле. Когда магия была абсолютной, а не грубо разделенной на четыре стихии. — Ты посмотри, — скучающе кивает на шествие актеров Лисица. — Они создали подобие дракона и думают, что управляют им. Какая наглость. — Уверен, суть представления не в этом. Дракон то не один, гляди, вот и второй. Кроваво-красный и небесно-голубой, как лед и пламя. То для людей история борьбы света и тьмы. Или любви — уж как кому по нраву. — Разве любовь не есть борьба? Тяни — толкай. Кружись в извечной пляске. С начала сотворения мира и до самого конца времен. — Не ваша то история, — вторгается в интимную беседу Дух другой: на вид малец взъерошенный и наглый, а голос старика — Дух-обезьяна. — Так видят ее люди, чей срок короче сотни лет. Даже не сотни — ее половины, кому же интересно слушать про утехи дряхлых стариков? — В том ее прелесть, — горестно вздыхает Волк. — Пусть всего тридцать, двадцать, десять лет быть вместе, но каждую минуту в любящих объятиях проводить. Лисица взгляд отводит, поджимая чувственные губы, но прижимается все ближе к сильному плечу. Волк прав отчасти: людские чувства так заманчиво сладки... но быстротечны. Им, древним, десять лет как один миг, уж лучше вечность вместе в муках и терзаньях. И ведь могло сложиться все иначе... — А все из-за него. Сославшего нас в мир без теплоты касаний, — прошипела зло Лисица. — Про плотские утехи ты? Одумайся, плутовка, — Обезьяна только посмеялся. — То проявление любви физической, а не духовной. И, раз так хочешь ты любви людской, зачем тратишь последний час со мной на споры? У вас ведь только эта ночь, дарованная Аватаром Ваном... — Не даровал он — отнял все другие ночи, — перешла красавица на хищное рычанье. — Не благодетель наш он, а губитель. Чтоб гнить ему века меж двух миров. — Ну, гнить так гнить, — пожал плечами Обезьяна. — Мне дела нет. Я мудростью делюсь, а вы с ней поступайте, как хотите. — И как же мы поступим? — спросил Волк, стоило Обезьяне удалиться. — Чего желает госпожа моя? — Отмщенья, — рыкнула сердитая Лисица, сверкнув глазами, полными огня. Будто того и ждал, Волк горько улыбнулся, отпуская женственную руку, обрастающую шерстью. Целуя мимолетно острый лисий коготь, влюбленным взглядом проводил алые губы, обратившиеся раскрытой хищной пастью. И, очарованный потоком выпущенного ею пламени, стоял, обжечься не боясь. Жар, ослепительная вспышка, треск и дикий вопль. Посреди площади горят огнем тряпичные драконы. Горят и люди, что пытались ими управлять. Горит фонтан, что в самом центре, статуи из камня и фонари... все так же ярко, красочно горят. Горят дома, склады, амбары, скот. Горят верхушки изумрудных сосен, алых кленов. Повсюду крики, стоны, плач и барабанов бой. Толпа безумием объята: бегут, зовут кого-то, молят о спасении: «О, Духи милосердные! О, Духи, помогите!» Кто на колени пал и так сидеть остался, кто с них поднялся да быстрей подальше побежал. Лисице все одно, она только смеется: звонко, заливисто, в обличье женщины в вихрях пламени кружась, потоки огненные жарче раздувая. Поверх голов и воплей громовой смех Кабана. Теперь он вепрь могучий, под саму крышу высотой, на четырех ногах с копытами, толстенный, весь покрытый густой бурой щетиной. Сидит все так же за столом, под тяжеленным задом щепок стула не скрывая. — Да будет пир, друзья! Эй, Кох, сюда! Давай, присядь со мной! Идет вразвалочку по мостовой красавец, улыбаясь. Любуясь лицами в ожогах, пепле и слезах. Шаг в сторону таверны, а затем второй, на третий красавец вытянулся, сгорбился, дугой извился, и вот он вновь сороконожка с черною броней. — Плутовка, ты была права, — сказал, махнув одной из тонких сорока лап красавице-Лисице. — Похоть и впрямь лучшая приправа. — На пир! — в который раз позвал Кабан. — А вы чего же не идете? Кому я угощения готовил, а? Волк-воин головой качнул, пообещав прийти чуть позже. У них с Лисицей меньше часа до утра. — Ну хоть на этот раз перепадет щенку заслуженная ласка, — захрюкал, брызгая слюной Кабан. — Все получили что хотели? Славно. Праздник удался! А ты чего же недовольна, моя рыбка? — Жар мне сушит кожу, — вздохнула томно девушка нагая, пышные оглаживая формы. — Ну потерпи, пожар в самом разгаре. А, знаю, ну-ка... — похрюкивая, вепрь повернулся, толстенной тушей задевая и ломая пару винных бочек. Тряхнул косматой головой и снова невысоким крепким человеком обернулся. За стол сел, широко расставив ноги, да приглашающе похлопал по колену. — Садись, я твою жажду утолю. Девица радостно уселась сверху, губами к горлышку припав, словно в поцелуе. Но не вода то, а вино из риса увлажняло ее губы, стекало струйкой по груди и животу. Каждый глоток жадней другого, от капель пролитых блестит и серебрится бархатная кожа, а ягодицы, где касалась широкая мозолистая Кабанья пятерня, покрылись чешуей. — Так хорошо? А будет еще лучше: музыку! Один хлопок и загремели барабан, второй, заиграли флейты. И Духи, как один, поднялись с мест, кружа и извиваясь в танце. Кто танцевал один, кто в паре, кто хоровод завел, змеей виляя меж костров, руин и обгорелых тел. — А ты что смотришь? — поднял взгляд Кабан. — Давай, пернатый, присоединяйся. Ворон моргнул, наклонив голову в немом вопросе. Нет, тут ошибки быть не может: все взоры Духов смотрят на него, сидящего по центру ритуальных алых врат. — Хочешь участвуй, хочешь наблюдай. Я вижу, чего ты желаешь, и желанья исполняю. И ведь не врет, он каждого по-своему уважил. Всем он воздал, каждому то, о чем тот и мечтал. И каждого к столу позвал, как брат родного брата. — Чего же медлишь? Праздник близится к финалу, — поторопил Змий. — Готов нас ждать еще сто лет? — завлекающе улыбнулась пышногрудая девица, названная Рыбкой. — Ну, нет так нет, — пожал Кабан плечами. — Но лучше вечность жить и пир устраивать какой бывает только раз в сто лет! Верно я говорю?! — Да!!! — молвили хором голоса Духов: Кабана, Обезьяны, Змия, еще много кого. Смешались между собой криком, хрюканьем, шипением, лаем... и карканьем вороньим, звучавшим громче всех.