я не брошу тебя, долбаёб

Тусклые и, почти тёмные, мелкие точки огоньков фонарей, старательно пытались освещать просторную и, заснеженную белым слоем холодного снега, родную улицу. Справлялись они с этой работой плоховато, если сказать мягко, просто, на самом деле - абсолютно ужасно, что аж ночной цвет заполнял всё пространство вокруг себя, с силой захватывая всё в свой огромный плен заключённых, бандитских и советских улиц, создавая чувство нарастающего страха. А вдруг, на тебя нападёт маленький, проказный и опасный хулиган, с полностью онемевшими руками и раздробленными костяшками на пальцах - в алую кровь, который только что сбежал из своего собственного дома, родного и единственного дома, сейчас - не казавшийся уютным. К слову, именно такой пацан, шарахается по пустым, казанским улицам, сжимая железно-металлический, как бы это странно не звучало, на ощущение - ледяной ключ в своих окровавленных руках. Его светлые, почти белые, совсем слегка отросшие волосы, на половину были перевязаны бинтом, вокруг черепа. Причёска сама объявляла о том, что пора идти на стрижку, иначе, из группировки выгонят, если говорить проще - отошьют. Этого, белобрысому парню, не хотелось от слова совсем, так как, так называемая группировка - была единственным спасением, в его юные года, как считал он, всё же - парнишке целых пятнадцать лет, он зрелый и умный пацан, который не даст испортить то, к чему так усердно шёл, столь долгое время. Ладно, если будем откровенны - время не было таким, как мы говорили "долгим", оно было быстрым и незаметным, блондин будто всю свою жизнь находится в банде, это было его место, где он обязан был быть, без пути назад. И никакая угроза тюрьмой, тем более учётом, на котором он уже прекрасно стоит, его ни капли не остановят. К слову, уже через небольшое, некоторое время, парниша был на назначенном месте, в которое он и собирался прийти, для него - оно было важным, без всяких сомнений, которые даже не всплывали в голове, учитывая совсем недавно произошедший инцидент, не совсем приветливый и приятный. Даже, не то чтоб - не совсем, это было мягко и аккуратно сказано, прямо аж до жути пушисто и облачно. Блондину и не хотелось вспоминать его, задумываться о нём, хоть как-то размышлять, этого не было в его голове. И, к удивлению, у него, этот вариант, отлично укладывается, никаких мыслей по этому поводу у него не вылазило, парень, даже как-то спокойно надвигался к пункту назначения, а хотя, он как раз-таки уже там находится. Задумавшись, он огляделся по тёмным сторонам до боли знакомых улиц, которые, в какой-то степени, сильно согревали его ледяную, холодную душу. И, это не шутка, в последнее время, в его сердце, душе, зародилась какая-то маленькая, как сталь крепкая льдинка, распространяющаяся по всей грудной клетке, захватывая с собой каждый свободный и не тронутый кусочек, каждый путь и как проволка нерв, блять, как до безумия огромные электрические цепи и нити, эта льдинка потихоньку превращалась во что-то нечто большое и страшное, то, что он раньше без неприязни осуждал и противился перед всеми, считал это каким-то зверьём, нечеловечеством и бездушностью, будто у людей не существовало какой-либо эмпатии.

***

Тяжёлая, металлическая дверь Лёшиной квартиры поддалась со знакомым, надрывным скрипом, который в густой тишине подъезда прозвучал как смертный приговор. Саша вошёл внутрь, не разуваясь, оставляя на старом линолеуме грязные, талые следы, перемешанные с пылью, что въедалась в подошвы и в души одинаково глубоко. В прихожей пахло чем-то нежилым, застоявшимся - запахом человека, который внезапно потерял всё, что составляло костяк его мира. Парень нащупал выключатель, но свет зажигать не стал; тусклого отсвета уличных фонарей, пробивающегося сквозь кухонное окно, хватало, чтобы увидеть застывшую, мертвенную обстановку жилища того, кто ещё вчера был «своим», «братом», частью единого, рычащего организма. Теперь же стены этой квартиры казались Саше казематами, а сам Лёша призраком, которого вычеркнули из списков живых общим решением на сборах. Тот самый ледяной ключ, что Саша до сих пор сжимал в разбитом кулаке, казался теперь не просто куском металла, а вещественным доказательством его собственной причастности к тому, что произошло, его правом входить сюда, пока хозяин забился в какой-нибудь тёмный угол, не в силах смотреть в глаза бывшему другу. Перед глазами Саши, перекрывая реальность пыльной прихожей, вдруг вспыхнула яркая, болезненная картина того вечера. Снег тогда падал так же густо, забиваясь в рот и под воротники, когда они стояли плотным кольцом на замерзшем пустыре. Он помнил, как Лёша стоял в центре - без шапки, с растерянным, почти детским выражением лица, которое никак не вязалось с суровой правдой момента. Саша сам стоял в том кругу, чувствуя, как мороз пробирает до костей, но не от холода, а от того электрического, пугающего напряжения, что исходило от старших. «Отшиваем. За проступок. Не пацан больше», - Эти слова падали в тишину как тяжёлые булыжники, разбивая лёд под ногами. И Саша видел, как брюнета начали гасить, методично, без злобы, но с той страшной, механической жестокостью, которая присуща только тем, кто считает, что совершает справедливый суд. Он помнил звук первого удара, глухой, влажный, и то, как сам он в этот момент сжал кулаки так сильно, что костяшки, ещё не зажившие с прошлой драки, снова лопнули, окрашивая рукава в алый. Он не вступился. Не мог. Та самая льдинка в его груди, в тот момент пустила свой первый, самый крепкий корень, сковывая горло и запрещая даже вдохнуть в защиту того, с кем он ещё неделю назад делил всё, что он мог. Проходя вглубь квартиры, Саша ощущал, как эта внутренняя сталь, бездушие, о котором он думал на улице, теперь вибрирует в такт его шагам. Он зашёл в комнату и увидел Лёшу - тот сидел на диване, сгорбившись, глядя в одну точку на стене, и в его глазах не было ни обиды, ни ярости, только бесконечная, чёрная пустота человека, которого стёрли. Саша замер в дверном проеме, и его светлые, перевязанные бинтом волосы, как и вся голова, белели в полумраке, как флаг капитуляции перед собственной совестью. Он смотрел на друга, и чувствовал, как внутри него всё кричит, требует броситься, обнять, сказать, что это всё ошибка, страшный сон, что группировка - это ещё не весь мир. Но что-то внутри него, было намного сильнее. Оно разрослось, захватило лёгкие, и вместо слов сочувствия из горла вырвался лишь сухой, жёсткий вопрос, подобающий зрелому и умному пацану, который знает цену слову и закону улиц. Он стоял там, пятнадцатилетний парень с окровавленными руками, понимая, что его присутствие здесь - это одновременно и высший акт милосердия, и самая жестокая пытка, потому что он всё ещё был в деле, а Лёша - уже никогда. И этот невидимый барьер, эта ледяная стена, воздвигнутая бандами и советским воспитанием, была теперь прочнее любой тюремной решетки, разделяя их на тех, кто выжил, и тех, кого выбросили за борт этой нещадной, захлебывающейся в крови зимы. В нос ударил едва уловимый, до боли родной запах: смесь старых учебников, недоеденного яблока и какого-то едва заметного одеколона, которым Лёша гордо хвастался ещё в начале зимы. На мгновение реальность поплыла, и перед глазами Саши, чей взор застилала пульсирующая боль под бинтами, вспыхнула яркая, тёплая картинка из прошлой жизни. Он ясно увидел себя, ещё «чушпана», домашнего мальчишку с чистыми руками, сидящего вот за этим самым столом. Тогда Лёша, уже вовсю мотавшийся с пацанами, усердно, с высунутым от напряжения кончиком языка, пытался хоть как-то понять, что Саша хочет ему объяснить блядскую алгебру, чертя в тетрадке кривые знаки, но, Деревяшкин останавливался на том, что можно обойтись без заморочек. Блондин так же помнил, как они тогда зацепились из-за какой-то глупости, начали шутливо бороться прямо на этом стареньком ковре, катаясь клубком и задыхаясь от искреннего, звонкого смеха, который не был омрачен страхом смерти. В те минуты не было чего-то трудного и тяжёлого, они просто наслаждались всеми секундами, которые они провели друг с другом, не было отшитых и своих - были только два подростка, у которых впереди была целая вечность, пахнущая свободой и дружбой. Этот флешбек ударил под дых сильнее любого кастета. Саня почувствовал, как огромный айсберг, в его холодной груди, которую он так старательно пестовал, вдруг дала глубокую трещину. Он посмотрел на Лёшу, который сидел в полумраке, с опущенными плечами, и увидел в нём не изгоя, которого он обязан презирать по всем канонам улиц, а того самого парня, который когда-то закрывал его своей расцарапанной спиной. Саша сделал шаг вперёд, его голос, обычно сухой и хриплый от мороза, дрогнул, но прозвучал твёрдо, разрезая тяжёлый воздух комнаты: — Я не брошу тебя, долбоёб, — Он, на некое мгновение замолчал, сглатывая комок, мешающий ему спокойно дышать. — Мы начинали вместе. И закончим тоже вместе, что бы там эти черти на сборах ни решали. Ты слышишь меня, блять, мне вообще до пизды на них. Лёша медленно поднял голову. В его выразительно-карих глазах, ещё минуту назад пустых и мёртвых, отразился такой неистовый коктейль из боли, надежды и неверия, что у другого на мгновение перехватило дыхание. Парень смотрел на него так, словно увидел воскресшего покойника. Он, будто боясь, что это видение рассыплется, поднялся с дивана. Шатаясь, он подошёл к Саше практически вплотную, не сдерживая своего наплыва. Его губы дрожали, а в уголках глаз блеснуло то, чего пацаны никогда не должны показывать - влажный, не скрытый ничем свет отчаяния. Лёша протянул руку, привычным жестом, который теперь, после недавнего случая, был для него официально запрещён. Парадеев же, не раздумывая ни секунды, намертво сжал его хрупкую и бумажную ладонь своей рукой, чувствуя кожей каждую ссадину, каждую трещинку. Этот жест был больше, чем клятва - это было предательство группировки, ради самого близкого человека. В следующий миг Лёша, не выдержав, сделал шаг вперёд и буквально рухнул в объятия друга, вцепившись пальцами в его размякшую куртку. Он уткнулся лицом в плечо Саши, и его плечи мелко, лихорадочно затряслись. Саша, забыв про правила, про понятия и про то, что за такие нежности его самого могут стереть в порошок, крепко обнял его в ответ, прижимая к себе, словно пытаясь защитить своим телом от всего того холода и мрака, что ждал их за дверью этой квартиры. Объятия, начавшиеся как поиск защиты, в одно мгновение переросли во что-то пугающе лихорадочное и первобытное. Тишина комнаты взорвалась звуком рваного дыхания, когда один из них, а именно - Саша, ведомый каким-то неосознанным, отчаянным импульсом, первым приник к губам Лёши. Их рваный поцелуй был похож на попытку выпить саму жизнь друг из друга, пока она не вытекла окончательно через разбитые губы и раны. В комнате стало тесно от их общего, быстрого дыхания, которое клубилось в холодном воздухе, смешиваясь в единое облако. Парадеев прижал Лёшу к стене настолько сильно, что старые обои зашуршали, протестуя против этой дикой, запретной близости. Его руки, всё ещё пахнущие морозом и металлической кровью, залезли под Лёшину, верхнюю одёжку, сминая кожу с какой-то исступлённой жадностью, словно он пытался найти там, под рёбрами, ту самую искру, которую у друга пытались отобрать на пустыре. Деревяшкин лишь всхлипнул в губы Саши, обвивая его шею худыми руками и впиваясь пальцами в затылок, прямо под край пропитанного сукровицей бинта. — Саш… Ты чего… — Сквозь рваный вдох прошептал Лёша, отстраняясь на миллиметр, чтобы поймать взгляд друга. — Тебя же, бля, если увидят, если хоть кто-то узнает. — Пусть смотрят, — Хрипло, почти зло ответил Саша, снова накрывая его рот своим. Парню было только интересно то, что они вдвоём не были против, что, блять, к огромному удивлению для них обоих, они продолжали поедать свои языки и рты. — Глаза выколю всем. Нету их здесь, Лёх. Только ты и я, и этот пиздец вокруг. Они лапали друг друга с какой-то отчаянной, почти болезненной дикостью, не разбирая мест и не заботясь о деликатности. Пальцы Сани оглаживали впалый живот Лёши, спускаясь ниже, сминая тонкую ткань, ища тепла, которое могло бы заглушить звон в ушах. Брюнет же отвечал с той же неистовой силой, его ладони блуждали по спине Саши, очерчивая каждый позвонок, каждую мышцу, словно он заново учил анатомию единственного человека, который не превратился для него в серую тень. Это было странно, почти противоестественно в своей искренности - два изломанных существа в центре замерзающего места, пытающиеся согреться в огне собственного безумия. Каждое прикосновение было как удар током, как вспышка, ослепляющая и выжигающая всё то, что им навязывали улицы. Когда силы закончились, они сползли по стене вниз, тяжело дыша и не разрывая сплетения собственных рук. Саша, едва попадая пальцем в серую пачку, вытянул две тонких сигареты, чиркнул тёмной спичкой. Огонёк на мгновение выхватил из темноты его светлые, коротковатые волосы, перепачканные бурым, и расширенные зрачки Лёши. Они вместе закурили в тишине, прижавшись друг к другу плечами так плотно, что казалось они одно целое. — Бля, горькие, — Тихо шепнул Лёша, выпуская струю дыма в потолок. Его голос немного дрожал, но в нём больше не было того смертельного холода. Морща лицо, на языке отоброзился скручивающий вкус, сдавливающий его мышцы языка. — Терпи, других у меня нету, — Саша сам затянулся так глубоко, что кончик белой сигареты ярко вспыхнул, осветив его разбитые костяшки. — Ебал я. Завтра Старший собрание утром устроил, мне-то пойти придётся, а ты чё? Откисать будешь? — Сам не понимаю, — Лёша повернул голову, глядя на красивый профиль друга, рассматривая ровную линию челюсти. — Страшно, Сань. Будто мы уже не люди. Будто мы звери какие-то в этом всём. — Люди, это те, кто там, за дверью, — Саша кивнул в сторону окна, где за стеклом бесновалась метель. — А мы с тобой живые. Просто живые, Лёх. Это дороже, чем любая правда. — Блондин посмотрел в ответ на своего ближнего, слабо проявляя на своём, обычно хмуром выражении бледного лица, улыбку, тут же согревающую. Брюнет мгновенно затянулся, выдыхая сероватый дым в Сашино лицо. Они сидели на полу, деля между собой это странное, звенящее мгновение тишины. Дым окутывал их, создавая иллюзию защиты, маленькую комнату внутри комнаты, где не было прошлого и будущего. Саня чувствовал, как льдинка в его груди окончательно треснула, превращаясь в обжигающую воду, и эта вода текла по венам, заставляя его сжимать ладонь Лёши до хруста костей. Они пытались переварить то, что произошло, но в голове не было мыслей - только этот едкий табачный дым и тепло чужого, но такого необходимого тела. Это была их собственная, маленькая и очень страшная победа над миром, который уже приготовил для них могилы в сугробах.