Назвать, обнять, попрощаться

Приходя в дом Господень, принято исполнять нелепый символический жест, приветствуя хозяина и рабов его, показывая своё беспрекословное подчинение. Но, по правде говоря, заходя в такой дом, даже обувь вытирать не хочется. Только помыть руки хлоркой, сдирая с себя кожу, которой не посчастливилось прикоснуться ко «святому». Первое, что обволакивает твоё тело, стоит тебе переступить порог святой обители, — запах сладковато-дымного ладана и медового воска горящих свечей. Я был во многих домах у совершенно разных людей: в маленьких и больших, в богатых и бедных, во временных и постоянных; и абсолютно нигде не пахло так скверно, как в этом. В тех домах пахло жизнью, их стены впитали в себя многочисленные годы истории: первый ремонт, домашнее животное, двух маленьких детей и бесконечное количество грандиозных праздничных ужинов. Ты вдыхаешь не аромат, а энергию жильцов, узнаёшь, как они строили своё бытие. Лампадное же масло — крысиный яд для людей, смердит так, что после второго же вдоха отказывают ноги, и ты падаешь, чуть ли не замертво. Возможно, в самую преисподнюю. А все эти расписные потолки и стены? Разве что армяне и люди без вкуса могут похвастаться таким огромным скоплением золота и пёстроты в месте, где они спят, едят, проводят досуг, воспитывают детей. Такой пафос не для обычных людей. Простые смертные не выставляют напоказ всю свою роскошь, их дома полны уюта — дешёвых статуэток с маркетплейсов, мягких подушек на диванах, смешной посуды и мебели из старых линеек IKEA. Люди, в отличие от Бога, не стремятся демонстрировать помпезность в обыденном. Они не требуют от тебя покорности и восторга, встречают тебя не удушьем, а чашкой горячего чая и печеньем с рынка. В храмах такого не бывает, даже не пытайтесь переубедить. Ты заходишь в церковь в сопровождении несчастного взгляда Христа, кровавая смерть которого навеки запечатлена на деревянной стене. Его лик в трещинах, а из глаз будто бы вот-вот польются хрустальные слёзы. Он тебя осуждает, давит на жалость, говоря: «Это из-за тебя я был обречён на муки, из-за тебя меня распяли». А я не хочу этого видеть, не хочу, чтобы меня гнобили за вещи, которых я не делал и которые навряд ли когда-то происходили. Пусть за него расплачиваются люди, верящие в сказки, написанные в Библии мелким шрифтом, а я лично ничем Христу не обязан. Ни рождением, ни будущей смертью. Концепция веры во что-то великое, в то, что якобы решает судьбу твоей души после смерти, не пугает, а заставляет сомневаться в праве собственного выбора. “Люби Бога, люби ближнего своего как самого себя”, — твердят священные рукописи, призывают к прощению, смирению, состраданию и милосердию, ко всем этим правильным, но таким приторным в контексте религии вещам. Может, это я попросту окончательно эмоционально иссяк и превратился в морального урода, так как не считаю, что каждый достоин прощения, а может, это вопрос любви и нравственности в Библии раскрыт на “отвали”. Предпочитаю придерживаться второй версии, ибо не хочу быть неискренним с самим собой и окружающими. Насильно мил ты всё равно не станешь, тогда где тот резон нализывать всем жопы ради укромного местечка для твоего духа в раю? “Не укради”, “Не убей”, “Не прелюбодействуй” — нет ощущения, что адекватные люди с хорошим воспитанием и хоть какими-то моральными принципами и без заповедей осознают, что такое “хорошо”, а что такое “плохо”? Разве для того, чтобы быть примерным гражданином своей страны, добрым человеком и любящим партнёром, нужен пинок свыше? Что-то или кто-то, контролирующее, чтобы ты держал руки в карманах, а член — в штанах. Есть ещё вторая заповедь — “Не сотвори себе кумира”. Красиво звучит, спорить не буду, только вот эгоистично и чересчур возвышенно. Категорически запрещено восторгаться кем-либо, помимо творца, ведь выше него стоять никто и ничто не должно. Не каждый, однако, может похвастаться такой самоуверенностью и повышенным чувством собственного достоинства. Утверждается, что ты слепо теряешь свою индивидуальность, становишься тщеславным циником, если позволяешь себе идеализировать людей и вещи. Однако, как по мне, воспевая того, кто заведомо считает себя гласом народа и законом природы, а потом несёт в люди пропаганду всемирной любви, ты становишься ничуть не лучше. Грязная игра одного актёра на сцене огромного лицемерия, только и всего. “Не желай ничего, что у ближнего твоего” — десятая заповедь, последний кирпич в этом фундаменте этических установок, который каждый раз толкает меня на истерический смешок. Кто дал всевышнему право допустить глобальное неравенство, а потом порицать за него? Разве у людей нет права хотеть лучшей жизни для себя и своих детей? Никто не изолирован, все давным-давно осведомлены о том, что по улицам ездят дорогие машины, а на витринах выставляются шубы из натурального меха и сумки из крокодильей кожи. И всё это существует одновременно с криминальными гетто и зарплатой ниже прожиточного минимума. Смотря на всё это в новостях, сталкиваясь лицом к лицу в реальности, я хочу только одного — чтобы разбалованные прелестями жизни богачи, не знающие ни голода, ни боли, ни нищеты, лежали своими жирными мордами на асфальте, слизывая с него гниль и погань, и хоть на мгновение прочувствовали на своей шкуре, каково это — бороться за следующий день. Кажется, что не такую мрачную картину пытался написать Бог, думая над своим неисповедимым замыслом. Хотел создать симуляцию идеального и непорочного мира, но по итогу получил цирк уродов с театром абсурда в придачу. Шик и блеск — хоть сейчас добей да сбрось на планету ещё один астероид, отомсти человечеству за то, что они верят в тебя так же сильно, как и в динозавров. Короче говоря, брехня ваш Бог и его непостижимый замысел. Я не перекрестился при входе, хоть и был этому научен; не прочитал ни одной молитвы, хоть и знал “Отче наш” с детства; не поставил ни одной свечи в рыхлый белоснежный песок, хоть и было за кого. Я знаю, что это бессмысленно, что Всевышний меня не благословит, а ушедших не воскресит. Я прямое доказательство того, что Бога нет, иначе как объяснить тот факт, что дети, заведомо непорочные, чистые души, рождаются с неизлечимыми болезнями, попадают в детские дома? Вырубка лесов в Сибири; Первая, Вторая и приближающаяся Третья мировые; черепахи в Тихом океане, запутавшиеся в полиэтилене — это и есть та самая любовь Всевышнего к этому миру? Ради этого, по рассказам религиозных фанатиков, он жил и проповедовал своё слово? Перед Господом, безусловно, все равны. Но только вот большая часть планеты наглухо игнорирует факт того, что кое-кто остаётся ровней. Все мы когда-то умрём, вопрос в том, как именно ты проживёшь свою жизнь, на что ты потратишь этот счастливый билет, посланный свыше, и будет ли у тебя вообще возможность распорядиться им самостоятельно. Я безотцовщина и совершенно об этом не сожалею. Не могу быть наверняка уверенным в том, много ли я потерял, будучи воспитанным сугубо женскими фигурами, но в одном я уверен точно — из Бога вышел бы паршивый отец. Не знаю, почему у него всё ещё не отобрали родительские права за жестокое отношение к своим сынам. Выходя из храма, я нехотя, но перекрестился и даже вышел спиной назад. Не чтобы продемонстрировать своё уважение и почтение Богу — пошёл он к чёрту — а чтобы выразить память своей умершей бабушке, которая по каким-то непонятным для меня причинам была человеком довольно набожным. В своё время она дала мне намного больше, чем святой мученик с позолоченной фрески, который даже моего рождения не застал. Поэтому меньшее, чем я могу ей отплатить сейчас, это пойти наперекор своим принципам и поступить как хороший и любящий внук. Как тогда, когда мне было лет семь, и для меня весь религиозный концепт казался таким нужным и неоспоримо важным; когда она водила меня каждое воскресенье в старую деревянную церковь около нашего дома и держала за руку во время чтения долгой молитвы с закрытыми глазами. Она столько сделала для Всевышнего, в то время как он не дал ей даже возможности проститься с нами. Покидая святую обитель, я думал: “Если Ты не можешь позаботиться о дочери своей, то это сделаю я”. Я и только я буду вспоминать её добрым словом, я буду любить её до конца времён, я буду приносить цветы на её могилу и говорить ей слова благодарности. Я, но никак не Бог. Сейчас же, сидя на неудобном диване в окружении белых, будто бы гипсовых стен, и без запинок излагая свои богохульские мысли уже давно знакомой мне женщине лет сорока, я вижу, как в её глазах временами проскальзывает шок и искреннее непонимание. Маргарита Николаевна, единственная душа, знающая меня как облупленного, всегда была в курсе того, что религиозных взглядов я не придерживался. А если и просто предполагала, но до сей поры боялась делать радикальные выводы, то после моего монолога длиной в двадцать две минуты сомнений в моём убеждённом атеизме у неё наверняка не осталось. Раньше я не позволял себе разговоры о таких вещах, как политика, глобальные проблемы и, в особенности, Бог на сессиях с ней, придерживаясь позиции того, что эти вещи не имеют совершенно никакого отношения ни к моим болячкам, ни к их возникновению, ни к их лечению. Но сегодня со мной происходит что-то особенное, начиная с необъяснимого желания наведаться в храм спустя десять лет и заканчивая чрезмерной разговорчивостью. Навряд ли старый кожаный диван с потёртостями на левом подлокотнике впервые за семь лет подействовал на меня как эликсир правды натощак. Скорее, действие таблеток начинает постепенно подходить к своему логическому завершению. Я снова начинаю пересчитывать персиковые ламели на жалюзи и кольца блокнота Маргариты Николаевны, а это, между прочим, тревожный звоночек для неё. Не хочу, чтобы она знала о том, что я внаглую балуюсь с дозировками, пренебрегаю расписанием приёма, да и в принципе кладу на терапию огромный болт время от времени. Вряд ли она горит желанием назначать мне новые, более серьёзные препараты, которые я и так и сяк принимать по инструкции не планирую. Проще оставить всё так, как есть сейчас: свидания в поликлинике раз в неделю и иллюзия прилежного пациента, сидящего на колёсах. Ни ей, ни мне нет надобности проходить в сотый раз девять кругов ада, выяснять, насколько сильно в этот раз усугубилось моё положение, тратить время и деньги на назначение нового курса медикаментов. Её регулярные консультации делают своё дело: я не хочу вскрывать вены или ложиться под поезд. Даже транквилизаторы принимаю для полноты жизнерадостной картины перед нашими встречами, лишь бы в её голове не зародилась мысль о том, что мне это всё не нужно. Чтобы чувствовать себя живым и не сгнить в агонии у себя дома, мне хватает еженедельного диалога, в котором я рассказываю о своей монотонной жизни, опуская моменты с сонными параличами, маниями содрать с себя кожу и припадками гиперчувствительности органов чувств. Она никогда не поймёт, что вовсе не эффект химикатов держит меня на плаву уже который год, а напротив — возможность ощущать чисто, без каких-либо фильтров безразличия ко всему, что меня окружает. Пусть это плохо на меня влияет, пусть я и дальше прокусываю стеклянную посуду, пусть я и дальше буду смотреть на солнце через боль, зато я буду чувствовать. Чувствовать эту боль, а вместе с ней и отвращение к самому себе. Зато не стану безэмоциональным мешком мяса, которому даже на собственную смерть будет всё равно. Психиатр, по всей видимости, так долго анализировала мой прилив тяги к культуре и Всевышнему, думала, какой же ответ подразумевает её методичка и два высших образования, что из-за долгого молчания с её стороны я уже и сам забылся в пространстве и времени. Маргарита Николаевна, как всегда, остаётся непоколебима, сразу видно, что профессионал в своей области. Даже ежу понятно, что так просто мою тираду она не оставит в покое, поэтому, пока она решает, какой же наводящий вопрос задать мне следующим, я принимаюсь в который раз вести счётчик растений, стоявших на окне и полке позади неё, в надежде, что их количество никак не изменилось с прошлой среды. — Руслан. Три на подоконнике и два на полке — суммарно пять, как и всегда. Погрызанную тлёй пальму в углу кабинета я не считаю по двум причинам: во-первых, её габариты и наличие ствола, покрытого корой, не дают ей права считать себя цветком, это нечестно по отношению к фикусам и фиалкам в маленьких бежевых горшках; во-вторых, если она по каким-то причинам подверглась атаке насекомых, будь то халатность санитарки или её собственная немощность, то она больше не полноценная единица зелёного общества. Всё как у людей — если ты имеешь какие-либо ограничительные особенности по здоровью, то тебя автоматически принимают за дефективного инвалида и лишают права на существование наравне с остальными. Жестоко? Скажите это гадким щитовкам и лицемерным толерашкам. Убедившись, что все представители флоры на своих местах, я встречаюсь глазами со слегка грязными в нижнем углу правой линзы очками, сквозь которые сочится заинтересованный взгляд женщины. — Если ты позиционируешь себя как человека неверующего, — говорит она не спеша, будто боится задеть меня за живое, — то скажи, почему ты решил сегодня пойти в церковь? Тоном, вроде её, обычно разговаривают по душам, сидя на балконе и интимно раскуривая сигареты на левой вписке посреди ночи, когда вам обоим по шестнадцать, и весь мир кажется таким простым и давно изученным. Я недалеко ушёл: правда, вместо балкона — стерильно-белая комната с синим диваном, а вместо разбора концепции солипсизма — психологический портрет Христа. Да и не шестнадцать мне уже давно, Маргарите Николаевне так вообще в прошлом веке было. Буквально. — Я хотел лишний раз убедиться в том, что не сошёл с ума. Светлые, почти идеально симметричные брови слегка приподнимаются на долю секунды. Небольшое мутное пятнышко на стекле очков всё более нервирует, хочется подойти и самолично его стереть. Грёбаное хорошее воспитание, даже не сказать ей об этом прямо, пялиться же неприлично. — Твоё желание “убедиться” имеет какое-то отношение к твоим обсессиям? — Не думаю. — Объяснишь? Нечего тут объяснять, на самом деле. Правда плавает на поверхности: интересно испытывать себя, анализировать, как на тебя влияют те или иные сферы жизни. Финансово я не очень стабилен — деньги на жизнь зарабатываю на удалёнке, а все препараты мне любезно выдают по льготному рецепту в аптеке, как хлеб по талону в Ленинграде. Тут особо не поиграешься, не разбежишься, ведь классифицированным бизнесменом я уже не стану, но и подаваться в дауншифт желанием тоже не горю. В политических делах мне неинтересно, и без серьёзных дядек в пиджаках с ядерным оружием подмышкой проблем хватает, а межличностные связи кажутся просто несмешным анекдотом, выплюнутым мне в лицо вместе со слюной. Кто меня вынесет с моими-то высокими моральными принципами и коллекцией диагнозов кроме Маргариты Николаевны? С матерью я не разговариваю, а заводить новые знакомства самостоятельно не планирую. Мало ли, на что будет в дальнейшем обречена невинная душа человека, с которым я затеял дружбу водить. Вот и остался такой социальный институт, как религия. Тут ни терять нечего, ни жалеть не о чем. Если бы Бог хотел проучить меня за мрак мыслей, то реализовал бы это уже давно, разве нет? Подстроил бы какое-нибудь эпичное ДТП или изощрённый теракт. Убил бы меня передозом от кломипрамина, как чикагский убийца американцев тайленолом в восьмидесятых, в конце концов. Мой незапланированный поход в храм берёт своё начало не в какой-то примитивной попытке покаяться и искупить грехи, не в желании познать себя, не в поиске смысла жизни. Я в почти здравом уме и твёрдой памяти, но прекрасно понимаю себя и свои мысли. Мне не нужно ни перед кем извиняться, и я наверняка знаю, зачем и почему продолжаю жить. Это и есть та самая причина моей явки в святую обитель — доказать Богу, доказать себе, что я и только я являюсь хозяином своей реальности, что ещё не появилось что-то вышестоящее, что будет трактовать мне, как прожигать своё существо. У Бога не было никакой задумки насчёт моего создания. Моё тело со всеми его недугами — результат неудачного набора генов, но вовсе никакая не расплата моим родственникам за их ошибки. Я не выбирал рождаться таким, какой есть; там, где мне не нравится; тогда, когда не стоило — всё это факторы, не зависящие от меня. Они сложились в течение тех или иных обстоятельств без моего согласия. Однако сейчас в моих руках есть кое-какая частица власти. Я могу распоряжаться своей жизнью так, как я посчитаю нужным, и никакой мифический силуэт с золотым ореолом вокруг головы мне препятствовать не посмеет. Примерно такой сложный ответ только что получила от меня Маргарита Николаевна на свой простой вопрос. Конечно, я пытался излагаться как можно более приземлённым языком, но снова окутавшая кабинет тишина, на этот раз более душная и тяжёлая, внушает в меня мысль, что получилось откровенно плохо. Ничего, дам ей немного времени, прежде чем она соберётся с мыслями и сложит про себя два плюс два. А я, в свою очередь, пока подготовлю новую речь, в которой я крайне вежливо прошу её протереть очки, ибо смотреть на правую линзу мне становится физически больно. Она не вписывается в мою картину мира, кажется, что вот-вот и грязь заполнит собой всю диоптрию целиком, затем этот грязный отпечаток распространится и на вторую, что приведёт к полной потере зрения в дальнейшем из-за нарушения фокуса. Не хотел бы я для Николаевны такой беды, но, с другой стороны, понимаю, что говорить о таком вслух рискованно. Она наверняка поймёт, что я снова забросил антидепрессанты и теперь уже балуюсь исключительно препаратами быстрого реагирования. — Как ты думаешь, можно ли назвать это комплексом бога? — Это ненаучный термин. Правильность формулировки превыше всего, но кто бы мог подумать, что на свой душный комментарий я получу только выжидающий взгляд, расслабленную позу и лёгкую улыбку, при которой с губ будто так и норовит слететь небрежное: “Да что ты?”. Ладно, я и правда не в том положении, чтобы умничать. Но что касается комплекса бога... Пожалуй, я с огромной уверенностью скажу, что меня этот мерзкий порок никак не затрагивает. Я не могу похвастаться ни манией величия, ни склонностью к высокомерию, ни, тем более, завышенным чувством собственного достоинства. Моя вышеупомянутая “власть” заключается не в подчинении других своей воле, насильном переубеждении или прочих аморальных двигателях, она распространяется исключительно на территории моего тела и разума и никогда не переходит границу дозволенного. — Совершенно нет. Моя позиция не имеет никакого отношения к нарциссизму, — нарциссизм... не нравится мне, как звучит это слово. Слишком много свистящих звуков, как будто кошки язык царапают. — Я придерживаюсь позиции того, что если для меня и есть какой-либо Бог, то это я сам. Не буду же я стоять у входа в мечеть или собор и кричать на людей, чтобы они срывали кресты с шей и снимали хиджабы. У них своя истина, у меня своя. И моя истина такова, что я, в отличие от них, не верю в чудо, я верю только в себя. Анализирующее “Мгм”, кроткий кивок и какая-то длинная запись в простеньком сером блокноте с чёрными кольцами. Надеюсь, что внутри листы в клетку, иначе это будет слишком большим расхождением с тем образом, который я выстроил в своей голове. Не из-за личной ненависти к тетрадям в линейку, зародившейся в мои школьные годы, хотя из-за неё тоже, но я предполагаю, что Маргарита Николаевна, в силу своей серьёзности и замеченного за ней перфекционизма, должна иметь аккуратный, незамысловатый в каллиграфии почерк, совершенно отличный от того, каким обычно выписывают злобные врачихи справки и направления. Писала бы она исключительно толстой ручкой с тёмно-синей пастой, похожей на китайскую тушь, а расчерченные клетки на бумаге помогали бы систематизировать информацию по пунктам и небольшим таблицам. Стикеры ядрёно-розовых и зелёных цветов, выглядывающие ровной шеренгой из-под листов, только подтверждают мою гипотезу, которую, вероятно, я никогда не смогу проверить на практике. Не может эта женщина использовать блокноты в линейку, понимаете? — Поэтому ты пренебрегал приёмом антидепрессантов такой продолжительный промежуток времени? Потому что решил, что так ты сможешь контролировать своё состояние автономно? Ну вот, опять мы зашли в этот угол моего разума и стали копаться в грязном белье. Стоило один раз проколоться, громко и показательно заявив о том, что все антидепрессанты и нейролептики можете оставить при себе, так теперь эта женщина будет до скончания времён меня этим терроризировать. — Отчасти. — Как обстоят дела сейчас? Что, даже не упрекнёшь меня в халатности к своему здоровью? А я-то думал, что мы друзья... Хотя оно и к лучшему, нечего старое поминать, за такое можно и глаз лишиться. — Намного лучше. Я строго придерживаюсь инструкции по приёму, даже побочек никаких нет. Нагло вру и не краснею. С другой стороны, а кто меня за это накажет? Бог? Не смешите. С этим я прекрасно справлюсь самостоятельно сегодня ночью, когда буду прокручивать в голове этот диалог перед сном, а желание отрезать себе язык за наглую фальшь будет вставлять мне металлическую спицу через глазницу. Получилась рифма... Забавно. Справедливости ради, Николаевна на мой обнадёживающий обман повелась, а что будет за пределами этого кабинета — уже неважно. Остаток сессии особого впечатления на меня не произвёл. Непротёртые очки, правда, так и мозолили мне глаз до конца сеанса, но в целом — всё как обычно: пара контрольных вопросов про мой сон, несколько уточняющих про мою работу, чуть-чуть про приёмы пищи. На всё это ответ один и тот же — “Как всегда, на троечку”. Тут даже и обманывать не пришлось, сонные параличи преследовали меня даже под самыми серьёзными антидепрессантами, хотя правильнее будет сказать “под ними особенно”, поэтому факт моей беспокойной ночной жизни не стал каким-то нонсенсом для Маргариты Николаевны, всё вполне предсказуемо. Работа... ну а что с работой? Не шалю, никого не трогаю, починяю примус. А если серьёзно, то монтаж рекламных роликов для кампаний по производству веганских продуктов питания или клипов каких-нибудь андерграундных артистов — занятие максимально умиротворяющее. Больше мне, ясное дело, нравятся клиенты второй группы, в них гораздо больше души и пламени, чем в фалафеле или соевом мясе, но, когда пытаешься выживать с низкими расценками на свой труд, выбирать особо шанса не выпадает. Экономика — неудобная вещь. Будь моя воля, я бы считал её за окно Овертона или конспирологию, но, к сожалению, на первом курсе мне слишком доходчиво объяснили эту лженауку, построенную на цифрах, диаграммах и закономерностях, что не оставляет мне альтернативы быть легкомысленным и наивным. Если бы человеческое существование с удовлетворением всех его биологических потребностей было удовольствием бесплатным, я бы только и делал, что разрезал и сшивал фрагменты видеороликов между собой. Одно из немногих дел, в процессе которого я чувствую себя в безопасности. Даже тики отступают, когда я так профессионально и виртуозно между делом вставляю смешные паттерны и шутки в пиар-клип для очередного тематического кафе, в которое наверняка никогда бы не пошёл. Не из-за бешеных ценников на авторский кофе или нелепые корейские сэндвичи с клубникой, а из-за исключительной избирательности в еде. Каждый приём пищи — священный ритуал, начиная от моего чёрного списка продуктов и заканчивая самой техникой потребления. Не приемлю молочку, орехи и любые виды мяса, помимо курицы. И пускай дружно, взявшись за руки, пойдут на три весёлые буквы все те, кто говорит, что курица — это не мясо. Давайте для начала вас самих четвертуем, а там и проверим, что же у вас внутри: мышцы, оплетённые жилами, или гниль и духота. Куры с этого, может, и посмеются, а вот я взгрустну, ибо что делать с моей постоянной тошнотой, я ума не приложу. Николаевна говорит, что это вполне нормально, учитывая весь тот список таблеток, который я, по идее, должен безукоризненно принимать по три, а то и по четыре раза в день. Ключевое словосочетание здесь “по идее”, потому что, выбирая между тем, чтобы морить себя голодом, но при этом не выворачиваться наизнанку, и тем, чтобы не стать ходячим скелетом, я делаю выбор в пользу меньшего зла и нормального индекса массы тела. Таблетки, помимо желания жить, также отбивают аппетит. Как вчера помню иглу в своей вене, которую я обнаружил сразу после пробуждения от голодного обморока, в который меня угораздило упасть прямо во время сессии с Маргаритой Николаевной. Кушетка тоже тогда попалась малоприятная — слепяще-зелёная, ещё и нашатырём провонявшая насквозь. Но Бог с ней, с этой кушеткой, я тогда чуть не выдернул катетер с глюкозой вместе с куском эпидермиса из-за прилива паники и дезориентации в неизвестной мне палате. Не помню, как меня угомонили, какие дозы успокоительного мне вкололи, но после этого инцидента Николаевна прописала мне новые, менее сильные антидепрессанты и пробный курс каких-то зарубежных транков. Все мелкие подробности смылись из моей памяти в тот же день, когда я пришёл домой, держа новый рецепт в руках. Наверное, именно в тот промежуток времени я и осознал, что медикаментозное лечение приносит мне только вред и что существовать бок о бок с маленькими белыми друзьями мы не сможем. Бытовуха нас поглотит. Бытовуха, абьюз и домашняя поножовщина. Но и оборвать все связи с аптекой мне бы не дали, слишком уж долго государство спонсировало фантомное излечение неизлечимого. Ничего более, кроме как раз в месяц отстаивать километровую очередь тет-а-тет с не самыми приятными на лицо и речь пенсионерами, мне не остаётся. Завтра четверг, а это значит, что все бабки и дедки страны бросят своих внучек, Жучек, кошек и мышек ради того, чтобы оказать великую честь и гордо выстоять вместе со мной сто двадцать минут содома. Плотским утехам никто придаваться не собирается, однако за сохранность девственности своего головного мозга я не ручаюсь. Смотрю на небольшой кусок бумаги с аккуратным, как и всегда, почерком и ровно выведенными им названиями препаратов. Жду не дождусь, скорей бы завтра! Мне же так не терпится потратить драгоценное время на рейв-дискотеку с пепельно-седыми старушками и лысыми дедами в крутых очках. А вот уже искренне меня радует мысль о том, что на сегодняшний день моя больничная экспедиция завершена. Я бережно складываю рецепт два раза, уголок к уголку, и кладу в карман джинс. Пару секунд созерцаю местность, стоя на крыльце, мельком обращаю внимание на лай дворовой собаки, которая то ли задорно, то ли свирепо гонится за велосипедистом. Нужно покурить. Погода хорошая, солнце, все дела. Апрель-месяц радует, пока обходимся без тепловых ударов и странных мужчин в майках-алкоголичках с пивными брюхами и тонкими страусиными ногами на улице. За углом поликлиники, около парковки для персонала, в моей самой излюбленной точке на этой местности, так вообще потрясающе. Деревья, идеально ровно расположенные друг от друга на расстоянии пяти шагов, создают тень, защищая от пронзительных лучей и ненужных взглядов прохожих. Хочу несколько минут спокойствия, чтобы параллельно никто ко мне в рот с осуждением не заглядывал. Нахожу на дне левого кармана металлический портсигар и зажигалку. Открываю футляр, слышу характерный успокаивающий щелчок, бегло пересчитываю сигареты. Девять штук, как и было до приёма. Число хорошее, мне нравится. Символизирует завершение цикла, является квадратом тройки, ещё и без проблем умножается на пальцах — сплошные плюсы. Сигарета с таким гордым порядковым номером даже раскуривается по-особенному приятно, создаёт покалывающее ощущение где-то в районе лёгких, тепло заполняя своими токсинами тело после окончания долгого напряжённого дня. Предпочту считать это за эмоциональный подъём и открывшееся второе дыхание, а не за развивающуюся болезнь дыхательных путей. Вдыхая горький дым, я будто бы перерождаюсь. Словно меня похоронили заживо и только спустя долгие часы паники от клаустрофобии и душераздирающие крики отчаяния спохватились вернуть на поверхность земли. — Извините! А хотя знаете что? Закапывайте обратно, мой сеанс интроспекции был вероломно и беспощадно прерван чьими-то децибелами. До последнего я не теряю надежду, что адресован этот звонкий клич не мне. Однако, увидев, что на аллее нет никого, кроме меня и стоящего на расстоянии вытянутой руки парня, она всё-таки меня покидает. Рыжие волосы, голубые глаза, парниша явно выиграл в генетической лотерее, раз смог заграбастать аж два рецессивных признака в наследственном поле чудес. Примерно моего возраста, хотя я могу и ошибаться, учитывая, как сейчас выглядят школьники. — Сигарету не стрельнешь? Простой вопрос, никаких предъяв. Я, конечно, рад, что не придётся выслушивать гневные замечания какой-нибудь мамашки о том, что я мешаю её отпрыску дышать и напитываться кислородом, но всё равно незнакомца это не оправдывает, за ним грешок в лице испорченного момента. Несмотря на внутреннее недовольство, я вежливо и молча протягиваю портсигар с прозрачной зелёной зажигалкой. Углеводородной смеси почти что на донышке, надо купить новую. — Спасибо, — я пристально слежу за тем, чтобы он вытянул крайнюю, и с облегчением выдыхаю, когда всё происходит так, как и должно. Возвращая курительный кошелёк обратно, случайного телесного контакта с рыжим, к счастью, не происходит, однако я улавливаю, как он провожает металлический кейс долгим заинтересованным взглядом. Что необычного в двух кусках металла на петлях с резинкой внутри? На нём узоров нет, и цветы не растут, хотя чужая вовлечённость заставила меня в этом усомниться. Я и сам недоверчиво всмотрелся — всё по-прежнему, обычная гладкая поверхность серебряного цвета. — Модная вещица, — после первого выдоха отмечает парень с лёгкой улыбкой. Стоит отдать должное за его деликатность, так как терпеть людей, разглагольствующих во время затяжки, я не могу. Вместе с дымом и словами изо рта будто выливается вся внутренняя гниль человека, демонстрируя всё его невежество и хамство. Сам такое не практикую, другим тоже не советую. И вообще, что модного в простом портсигаре? Я понимаю, не двадцатый век, вся золотая молодёжь со своими утончёнными развлечениями и декоративными авторскими футлярами уже давно померла, но ведь и я его не для эстетики ношу. Бумажные блоки неудобные: мнутся, рвутся, промокают, а вместе с ними и содержимое. Кроме того, они создают слишком много визуального шума. Линии, шрифты, неприятная цветовая гамма — этого достаточно для того, чтобы перейти на однотонный минимализм, разве нет? — Практичная, я бы сказал. — Серьёзный ты парень. Ну ничего себе. А не слишком ли уверенное умозаключение для человека, который видит меня впервые в жизни? Ещё и обокрал на восьмую сигарету, но это вторично. Всё равно цифра восемь мне не импонирует. Олицетворяет бесконечность и, якобы, умиротворение, запечатлённое в ней, но лично я никакой романтики в вечности не вижу, скорее обречённость и цикличность. — Ты меня не знаешь. — Ну... сужу по тому, чему приходится. Так размеренно он это говорит, с такой дружеской улыбкой, будто бы мы знакомы лет десять, что я начинаю подозревать тут подвох. Не понимаю, в чём конкретно, но первое впечатление об этом человеке у меня пока сформироваться не может. — Это по чему же? Нечасто мне доводится слышать мнение окружающих обо мне, особенно конструктивное, а судя по тому, как задумчиво он затягивается и прожигает взглядом асфальт, ответ должен быть обоснованным и искренним. Не зря же он так глубоко задумался секунд на десять. Ситуация забавляет, есть что-то в этом “смол-толке”, цепляющее моё внимание. Незапланированный диалог со случайным прохожим вызывает тонну раздражения, однако неугомонный интерес дальнейшего развития компенсирует его в полной мере. Интересно, как скоро мы зайдём в тупик? — Словами не разбрасываешься, взгляд сосредоточенный. Что ещё?.. Ну, портсигар этот твой важности придаёт. Никому до этого не мешал мой портсигар. Я же не виноват, что люди любят усложнять себе жизнь и пользуются вещами нерационально. А что касается моей разговорчивости — я попросту не вижу смысла изображать из себя любезного аристократа, отвечая “Пожалуйста” и “Спасибо” на каждую мелочь. Делиться мне труда не составляет, разве что это была бы тринадцатая сигарета в пачке. Тогда пришлось бы опять лгать, убеждать рыжего в том, что он опоздал на раздачу или что у меня вовсе осталась последняя. А судя по его решительной просьбе, с негласными правилами курящих он знаком, так что рука не повернулась бы стрельнуть последнюю раковую палочку. Я курю, он курит, все довольны, так зачем тогда лишний раз воздух сотрясать? — Просто ты меня отвлёк. — От чего? — Светлые брови так комично поднимаются вверх, что я не могу отказать себе в удовольствии поиздеваться. “Словами не разбрасываюсь”, говоришь? — Я думал над тем, как на самом деле тщетно человеческое существование. Наш век короток, и в большинстве своём люди не вносят никакого весомого вклада в развитие социума, не делают мир лучше. Мы просто эгоистичные мясные оболочки, которые придают слишком много значения фактору жизни, но по итогу, ничего не делают во благо. Только бесконечно разрушают и, выполнив свою миссию, умирают. Естественно, ни о чём из этого я не думал. Хватит на сегодня глубинных тем, и так чуть у Николаевны дереализацию не схватил. Чего, кстати, нельзя сказать о моём собеседнике. Его это, судя по всему, знатно загрузило, что он даже не может пепел стряхнуть. Сразу вспоминается сцена из “Сияния”, в которой Венди Торренс была настолько увлечена обсуждением собственного дитятко, что напрочь забыла про огромную серую гильзу, образовавшуюся на конце её сигареты. Как же меня нервировала эта сцена, хотелось взять и стряхнуть сотлевший табак. Только не на пол, потому что тогда бы меня начала выводить из себя прожжённая дыра в ковре. Ладно, посмеялись и хватит. Иначе в скором времени у рыжего челюсть отпадёт, так шокировано он на меня смотрит. — Расслабься, я придумал это на ходу. Облегчение от минувшей минутки философии разразилось задорным смехом. Не знаю, что так рассмешило парня, но, на удивление, его смех не резал слух. Тембр приятный, располагающий, да и смехом это, по правде, не назвать, скорее хихиканьем. Не люблю, когда люди смеются громко, во весь голос. Я видел случаи, когда при слишком сильном смехе человеческий рот открывался до таких размеров, о каких я даже не думал, что анатомически вообще возможны. Мерзкое зрелище: ротовую полость видно как на ладони. Проблемные зубы, слюна брызжет, налёт на языке — фу... — Интересный ты... Как зовут-то хоть? — Зачем тебе это знать? — за своей собственной сигаретой я слежу пристально, не давая ей ни единого шанса сотлеть более чем на сантиметр. — Вряд ли мы когда-нибудь ещё встретимся, так зачем голову ерундой занимать? — Почему ты так уверен, что это ерунда? Может, я про эту ситуацию будущим детям расскажу. — Прошу, избавь их от этого. И опять хихиканье. Всё такое же лёгкое и непринуждённое. Может быть, не будь мой разум сейчас покрыт туманом медикаментозного эффекта, я бы тоже посмеялся. Однако в данный момент мне искренне непонятно, что именно вызывает у него такой выброс эндорфинов. Я делаю последнюю затяжку, полную горечи, и выкидываю окурок в ближайшую мусорку. Во рту неприятный вяжущий привкус, сковывающий челюсть, а от табачной пелены, окутавшей язык и нёбо, тянет сгрызать щёки изнутри. Хочется поскорей вернуться домой и дважды почистить зубы, а может, даже помыть язык со стиральным порошком и жёсткой щёткой. — Руслан я. В обратном ответе я не особо заинтересован, если быть честным, и он, видимо, понимает это без огласки. Несколько секунд смотрит на меня, делает затяжку и давит лыбу. Со вторым ему стоит поторопиться, ибо сигарета начинает постепенно подходить к своему логическому завершению. Ещё чуть-чуть — и ожога не избежать. — Ладно, Руслан... Планета круглая, даст Бог — ещё свидимся. Пару секунд я смотрел на то, как рыжий удаляется вдаль по аллее и как осыпается пепельная стружка с его сигареты на асфальт. Прокручивая в голове последнюю сказанную фразу, я вскользь начинаю задумываться над тем, что Бог решил надо мной посмеяться, отомстить за те сладкие речи, которыми я разбрасывался сегодня на сессии. Не хочу, чтобы он решал, когда и с кем мне встречаться. Я и так уже высказал всё, что думаю о нём и его лицемерной власти. Случайные встречи не должны быть плодом Божьей воли, скорее — сложением удачных обстоятельств, связанных между собой замысловатыми нитями теории вероятности. И сейчас, идя в сторону остановки и по привычке отмеряя шагами пробелы между деревьями, я чувствую, как в моей голове, очень-очень глубоко, на подсознании, зажигается спичкой подозрение того, что новое, совершенно случайное знакомство ещё аукнется мне в будущем. И аукнется громко, с раздающимся протяжным эхом и кровью из ушей. Наверное, надо было всё-таки спросить его имя...