Кровавая Луна над Разбитой Бутылкой

Комната поглощала свет, как смола — густая, липкая тьма, пахнущая дешевым спиртом, химической горечью и отчаянием. Эйджи сидел на краю продавленного матраса, пальцы судорожно сжимали прохладное стекло бутылочки. Жидкость внутри отливала сиреневым ядом, обещанием забвения. Он поднес горлышко к губам, уже чувствуя на языке привкус лживого покоя. Дверь открылась без стука, впустив полосу тусклого света из коридора. Силуэт Дали был острым и чужеродным в этом мягком хаосе саморазрушения. — Дали. Голос Эйджи звучал хрипло, будто порванными струнами. — Эйджи. Светловолосый брат закрыл дверь, и тьма снова сомкнулась над ними, плотная, как саван. Он сел рядом, пружины кровати жалобно скрипнули. Тишина между ними была живой — она пульсировала невысказанными словами, старыми ранами, вонью наркотического пота. — Зачем ты пришёл? — Эйджи откинул голову, глотая едкую жидкость. — Ты меня уже больше не спасёшь, брат. Движение было стремительным, как удар кобры. Рука Дали взметнулась, ударив по запястью Эйджи с такой силой, что хруст костей прозвучал громче, чем звон разбивающегося стекла. Бутылочка разлетелась вдребезги на грязный пол, сиреневая лужица растеклась, словно кровь из раны. — Ты пьёшь их из-за меня?! — Голос Дали был низким, натянутым, как струна перед обрывом. Эйджи смотрел на осколки, моргая медленно, неповоротливо. Мир плыл, края расплывались. «Что?» — это всё, что смогли выдавить его онемевшие губы. — Что слышал, блять! Ты думаешь, эта дрянь тебе поможет? Помочь? Помочь от чего? От картинки, что выжигала мозг: окно, распахнутое в ночь, силуэт, падающий вниз, и детский, его собственный, пятилетний вопль, который он слышал каждую ночь в своих кошмарах. Не привидение. Мама. Его руки. И годы лжи той женщины, Рэйко, которая целовала его в лоб с губами, пахнущими чужими духами. — А что мне делать? — Шёпот Эйджи превратился в рыдание, рвущееся из самой глотки. — Я убил свою собственную маму. А та… та чертова женщина обманывала меня все эти годы. Слёзы текли по его щекам горячими, солёными ручьями, смывая грим равнодушия. Он сжался в комок, трясясь. Дали молчал, но его молчание было не пустым — оно было тяжёлым, как свинец, наполненным чем-то, что Эйджи не мог расшифровать в своем отравленном состоянии. — Дали, я не хочу так больше жить. — Эйджи поднял заплаканное лицо. Глаза его были двумя дырами в потусторонний мир. — Почему ты тогда оставил меня в живых? Дали вздохнул, и этот звук был похож на скрежет камней. — Как я говорил ранее… потому что мы очень похожи. И во всяком случае, Миги попросил оставить тебя в живых. Из смерти мамы была случайность. «Случайность». Слово повисло в воздухе, такое же лёгкое и невесомое, как пепел, и такое же бесполезное. Внезапно, с грацией пьяного хищника, Эйджи двинулся. Его руки, холодные и липкие, поднялись и прикоснулись к щекам Дали. Кожа под его пальцами была горячей, живой, пульсирующей правдой в этом мире гнилых иллюзий. Дали вздрогнул, глаза расширились. — Эйджи, что ты… Он не успел договорить. Эйджи навалился всем телом, его губы, горькие от слёз и химии, грубо прижались к губам брата. Это был не поцелуй. Это было нападение. Отчаянная попытка почувствовать что-то реальное сквозь туман, передать свою боль через прикосновение, переломить её пополам. Дали замер, его руки инстинктивно вцепились в плечи Эйджи, пальцы впились в ткань рубашки. Он не отталкивал. Не отвечал. Просто принимал, как земля принимает кислотный дождь. Когда Эйджи оторвался, дыхание его было неровным, прерывистым. — Эйджи, ты не понимаешь, что творишь? — Всё я понимаю, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул болезненный, кривой огонёк. — Теперь уходи. Если ещё хочешь поцелуя… просто приходи сюда. А не просто так. Дали медленно поднялся с кровати, его движения были скованными, будто после долгого боя. Он молча вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим щелчком. Эйджи остался один в объятиях тьмы. Он подполз к окну, прижав лоб к холодному стеклу. Внизу, на улице, удалялся одинокий силуэт Дали, растворяющийся в ночи. А над ним висела луна — полная, холодная, безучастная. Её свет плыл в его глазах, расплывался, смешивался с сиреневыми разводами в мозгу. Он закрыл глаза, но видел только падение. И губы брата, которые на вкус были единственной реальностью в этом рушащемся мире. Рука его непроизвольно потянулась к осколкам на полу, к лужице, что ещё не впиталась в грязь.