Отпускаю

Дан стоял у широко раскрытого окна. Боль от потери расползалась по всему его телу так, что он едва ли мог вдохнуть. Ему казалось, что он вообще не может дышать, поэтому он бросил сборы на полпути и раскрыл окно, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха. Вечерело. Неба почти не было видно за облаками, подсвеченными красным пламенем заката. От нехватки кислорода у Дана темнело перед глазами, но он упорно разглядывал пейзаж за окном, не в силах вернуться в реальность. В его руке покоился новенький, навороченный мобильник со свежей сим-картой. Перед тем, как собирать чемодан до Америки, Дан несколько часов просидел в гулкой тишине, перечитывая СМС от Арсение, пытаясь понять, был он или не был... Открывал случайные письма и жадно читал, упиваясь своей болью без возможности что-либо исправить. «Я тебе симпатичен?» «Ага. И мне очень понравилось, как ты играл на моей ноге. Ты нашёл идеальный способ прикасаться к моей заднице так, чтобы никто ничего не заподозрил. В следующий раз можешь меня даже шлёпнуть». «Мне кажется, я с ума схожу. Я не способен дышать без тебя, я хочу тебя каждое мгновение. Ты для меня самый родной человек на этом свете, который понимает меня как никто, ради которого я готов на всё, правда. Честно говоря, я уже не представляю своей жизни без тебя. И чувствую себя круглым дураком из-за этого. Всё, что я делаю – это для тебя». «Доброй ночи». «Бинго. Наконец-то ты догадался». «Чёрт, я так хочу тебя по-настоящему, если бы ты только знал, как. Целовать тебя, трахать тебя, быть только с тобой». «Да зачем мне это всё? Мне нужен ты! Спать с тобой, целовать тебя, называть тебя своим! Неужели ты не понимаешь?» «Не извиняйся. Никто из нас не виноват в том, что мы любим вот так». «У тебя тоже в голове кузницу открыли, а во рту филиал Сахары, да?» «Я никогда и никого не целовал так. И не буду. Этот поцелуй был только для тебя»... Глупые телефонные письма... Дан снова с усилием вдохнул. Ветер прошёлся по его волосам. Опустив глаза, Дан посмотрел на новый телефонный аппарат в ладони – отсветы заходящего солнца алели на пластиковом корпусе. Он завёл новый телефон, но так и не решился удалить переписку с Арсение из старого. Как бы жутко сентиментально это ни было, Дан понял, что не в состоянии уничтожить эти СМСки, словно бы это значило уничтожить их любовь. Он возьмёт этот мобильник с собой, как талисман. Ему предстоит новая гонка, снова бесконечные разъезды, и в сотнях ночных дорог частичка Арсение всегда будет оставаться с ним. С Арсение Дан всегда чувствовал себя так легко... Всегда ощущал себя особенным. Таким красивым... Таким необходимым... Дан заставил себя всё же отойти от окна. Когда он отвернулся, ему в спину прилетел порыв ветра, словно сам вечер, ударяясь о позвоночник, поторапливал его. А Дан всё мешкал, застыв в этом невыносимом мгновении, и только разбитое сердце бешено билось. Он слишком рано себя похоронил. Рано ещё не существовать, но Дан чувствовал себя мертвецом внутри. И даже не пытался себя переубеждать – поздно уже было в это верить, после всего... Единственное, во что он верил когда-либо, обратилось в прах, и Дан не был уверен даже, сможет ли ещё любить когда-нибудь снова. Он оглядел квартиру: сколько месяцев прошло за окном, пока они с Арсение сидели здесь, в уютном молчаливом взаимопонимании? Сколько таких же закатов пронеслось мимо, отсчитывая время их любви?.. В тот момент, когда Арсение впервые остался здесь на ночь, были такие же красные облака... В дверь позвонили, и Дан вздрогнул. Кто мог прийти в его холодную, неприветливую квартиру в ночь перед его отлётом? Дан не знал. По инерции подхватив старый телефон, на который ещё могла позвонить мама или Санда, он направился к двери и выглянул в глазок: Арсение... Он стоял прямо на пороге его квартиры. Сердце Дана ухнуло куда-то вниз. Дрожащими руками он набрал СМС: «Уходи». Он слышал сигнал принятого сообщения за дверью. «Нет», – тут же прилетел ответ. Дан сжал мобильник крепче, словно пытался сломать – а на самом деле собирал в кулак остатки своей воли. «Прошу тебя, уходи», – настойчиво повторил Дан. «Я просто пришёл попрощаться». Дан смотрел на эти слова и ощущал, как земля уходит из-под ног. Казалось он был на грани обморока. Он не знал что делать. Он был сломан. Испорчен... Очень, очень слаб. Он с трудом держал себя в руках, а там, за дверью, буквально в паре сантиметров тёмного дерева, стоял самый родной и желанный на свете человек, его светлоглазое сумасшествие. И Дан не выдержал. Прижавшись к двери всем телом, ладонями, щекой, он вдруг заговорил, надеясь, что Арсение его слышит: – Ты ведь знаешь... Знаешь, что нельзя. Что если ты зайдёшь, я сломаюсь окончательно, и не смогу совладать с собой. Мне захочется остаться в твоих руках навечно. Я не могу дать тебе войти, но... Дан беспомощно всхлипнул, ощущая, как его колотит крупная дрожь. Он впервые говорил об этом вслух. Сглотнув тяжёлый ком, он продолжил: – Если бы ты знал, как я хочу этого. Как люблю тебя. Я люблю тебя. Люблю... Вжимаясь в холодную поверхность двери лбом, Дан крепко зажмурился и покачал головой. – Я люблю тебя, Арсение. И я знаю, как тебе больно. Я знаю, мой хороший, я всё знаю. Но, прошу... – голос Дана сорвался, словно у простуженного. – Пожалуйста... Если ты любишь меня также сильно, как и раньше, прошу, умоляю – не мучай... Отпусти... – Я обещал тебе, что не отпущу тебя, – раздался из коридора приглушённый, сдавленный голос Арсение. – Я больше так не могу... – отчаянно проговорил Дан, давясь рыданиями. – Не могу... Ради тебя, ради меня... Ради нас... – Я не хочу так жить, думая, что это всё мне приснилось, – надломленно возразил Арсение. – Невозможно вот так, до звёзд перед глазами, любить наваждение... Дан... Я не справлюсь. Я сломаюсь без тебя. – Нет... Нет, – Дан горько усмехнулся, поглаживая дверь так, словно это были плечи Арсение. – Ты не сломаешься. У тебя всё будет хорошо, обещаю... Ты встретишь красивую девушку и забудешь меня. Обо всём забудешь. Ты будешь классным, известным певцом. Композитором. Ты будешь замечательным, Арси. У тебя будет прекрасная жизнь. – Может быть, но... Я не хочу. Не хочу – вот так. Жить, зная, что у нас могло бы быть... – Не могло. У нас ничего не могло быть. Арсение глухо не то всхлипнул, не то кашлянул, и этот отчаянный звук вошёл в сердце Дана, как нож, обжигая грудь нестерпимой болью. – Арси, прошу тебя... – выдохнул Дан, скрючивая пальцы. Коротко стриженные ногти царапнули лак на дереве. – Пожалуйста... Отпусти... Повисло молчание – свинцовое, ощутимое физически, оно придавливало Дана к полу; не в силах стоять на ногах, Дан стёк по двери, опускаясь на колени, весь сжимаясь. Он ждал, сам не зная чего – приговора или помилования, слышал лишь, как шумно, судорожно дышит Арсение. И среди этих рваных вдохов Дан смог различить одно-единственное слово: – Отпускаю... А затем шаги. Грузные, они спускались по лестнице, удаляясь, оставляя Дана наедине с его любовью. Дан сидел на полу у двери, пока слёзы не высохли сами.