Лиловые глаза

«На нем сошелся клином белый свет.  Лиловые глаза Плачут небеса».  Дима негромко хлопнул входной дверью их квартиры. Дождь. Он был на улице, будто весь мир за окном съежился до размеров серой каменной плиты. С плеч срывались большие капли, высасывая последние силы. Тяжело. Иссушенные зеленые глаза посмотрели перед собой, видя за стеклом, в доме через дорогу, огни чужих комнат. Живые. Кто-то двигался, наливал чай, готовил, смотрел телевизор. Жил, не зная, что здесь, в этой темной прихожей только что остановилось время.  Дима медленно осел на пол по стене, даже не хватаясь за нее. Позвоночник чувствовал каждый стык и рельеф обоев сквозь кожаную куртку. Ему казалось, что если он встанет, то пол уйдет из-под ног, исчезнет. Как исчез он.  Сережа.  Телефон выскользнул из кармана и упал грузом рядом. Экран погас, но мозг помнил последнее сообщение, которое было отправлено в пустоту.  «Ты где?»  Ответа не было. Ответа не будет никогда. Он только вернулся из больницы, где ему все сказали прямо. Но Дима отказывался принимать реальность. Сергей — это было то, через что Дима смотрел на мир. Без Сергея мир должен был исчезнуть, но он, назло, стоял на месте, даже не пошатнувшись. Пошатнулся только Дима.  Несправедливость сводила с ума. Сережа.. он не мог умереть.  В голове запульсировало, заиграла заевшая истертая пластинка. Ритм, пульс, звон, бьющий прямо в виски. А потом голос — то ли его собственный, то ли.. его голос.  «На нем сошелся клином белый свет.  Так случиться было должно…» Дима дернулся, вскочил на колени. Он всегда знал, о ком эта песня. Она всегда была о Сереже. О его глазах. О том, как однажды, в клубе, Дима впервые в них посмотрел и пропал. Белый свет действительно сошелся клином. Не стало никого больше. Ни сцен, ни музыки, ни других людей — только эти глаза, которые смотрели на него в ответ сквозь табачный дым.  Выдох в пустоту, будто воздух отняли. Горло свело сильным спазмом, Дима попытался судорожно вдохнуть, но вместо этого тихо захрипел.  Он вспомнил, как Сережа улыбался ему, когда услышал посвященные его глазам строчки. Смеялся, что-то говорил… «Белый свет, Дим? Романтик, ха-ха… Я скорее черная дыра. Я тебя сожру».  И ведь сожрала. Только Дима и не сопротивлялся — он ложился в эту пасть, как в самую нежную колыбель.  Страшно было не тогда. Страшно — сейчас. Сейчас наступил тот самый момент, когда Дима истошно закричал, срывая голос, вспоминая чужие дрожащие руки и пустые широкие зрачки. Воздух закончился.  «А его больше не слепят слезы,  Под его кожей нет больше морозов.  Там было так холодно, так холодно…» Дима вцепился ногтями в собственные плечи. Его затрясло крупной дрожью. Холодно. Ему было холодно, невыносимо. Как будто под его собственной бледной кожей коркой образовался лед, режущий, хрустящий изнутри, разрывая вены. Это был тот холод, от которог не спастись ни батареей, ни пледом, ни огнем. Ни телом. Уже нет. Его тело лежало в морге и ему было все равно.  «Так случиться было должно».  — Нет! — Хрип вырвался из груди. Дима ударил кулаком по ножке тумбы, которая была рядом. Что-то звякнуло. Боль ослепила, прошлась цепочкой к позвонкам, от запястья по локтю. На секунду вытеснила душевную. Но она вернулась, усилившись. Дима зажмурился, зажал ладонями уши, но строчки клокотали внутри, рвали все то немногое, живое, что осталось после. После… Это был его голос. Пророчество.  «Оно само, пройдет само». Не проходит.  Дима вспомнил, как спустя несколько часов сообщил знакомым. Друзьям. Как они пытались поддержать, жалели, искренне сочувствовали. Готовы были быть рядом. Они. Не он.  «Улыбка режет томный взгляд».  Он помнил ту самую улыбку Сережи. Как он смотрел прямо в глаза, сверху вниз, когда в один из их вечеров Дима лежал на его коленях. Как его пальцы гладили по волосам, игрались, как он что-то шептал Диме. И как Дима шептал в ответ: «Ты мой наркотик».  Но Сергей выбрал другое. Или это другое выбрало его? Ноги затекли, по телу пошла рябь, мурашки. Дима медленно поднялся, ощущая, как паника накатывает волнами: то казалось, что он сейчас задохнется в этой квартире, которая сплошь была пропитана чужим запахом, чужими духами, табаком, воздухом, то вдруг наступала звенящая в груди апатия, вытесняя мысли из головы, оставляя только сжавшееся в точку нутро.  Он подошел к окну. Тот самый «голубой шпиль», который по ночам становился черным, будто длинный палец. Палец, который указывал в никуда. Дима смотрел на него каждую ночь, молился, чтобы Сережа просто вернулся домой живым.  Ночной воздух. Сырой. Дождь. Прямо как тогда, когда они остались наедине друг с другом, потому что из-за грозы вечером отключили свет. Дима принес свечи, Сережа притянул его ближе за талию. Приобнял, обвил, будто пряча за своими руками. Шепот, его шепот заставил все внутри перевернуться и с тихим ужасом взорваться.  «Я люблю тебя, Дим».  «Когда ты называешь мое имя — это молитва».  — Я помню… Я все помню. Каждую твою улыбку, каждую твою татуировку в темноте, каждый взгляд на меня… Он повернулся спиной к окну. В комнате, на диване, лежала футболка Сергея. Дима аккуратно стащил ее, приподнес ближе. Прижал. Вдохнул. Ткань еще хранила запах — тот самый, от котрого у Димы кружилась голова сильнее, чем от любых наркотиков.  Дима медленно прошел в спальню. Игнорируя кровать, сполз на пол перед прикроватной тумбой. Он открыл ящик, там лежало то, что Сергей принес вчера. Или позавчера? Дима перестал чувствовал время. Небольшой пакетик. Он смотрел на него, и ему казалось, что он смотрит в глаза Сереже. Лиловые глаза.  «Больше не страшен никакой яд…» Он ушел туда. В это забвение. Выбрал эту дорогу, оставив Диму здесь. Одного. В мире, где больше нет света.  «Он в небе гроза, Лиловые глаза».  Движения были медленными, почти гипнотическими. Он знал, что он делает — это не было спонтанным решением. Это было продолжение. Раз Сережа стал его жизнью, значит, с его уходом и она должна уйти.  Дима достал шприц. Руки почти не дрожали, паника отступила, уступив место безразличному и пугающему спокойствию. Он смотрел на шприц, вспоминая, сколько раз он ругался с Сережей из-за этого. И сколько раз он все равно прощал. А теперь берет ее сам.  Он закатал рукав. Вены на сгибе локтя имели пару точек — следы прошлых уколов «за компанию». Чтобы быть ближе. И сейчас он хотел быть ближе навсегда.  «И ровно в 00:00 Из дня, что такой пустой».  Часы на телефоне показывали без тринадцати полночь.  Дима облизнул сухие губы. Он не чувствовал страха. Только дикую, всепоглощающую усталость. Усталость быть собой без него. Усталость дышать воздухом, который он выдохнул в последний раз.  Туго перетянул руку жгутом, подцепив зубами. Нащупал вену.   Глаза метнулись вверх, к окну, смотря на темный проливной дождь. Мелькнула гроза. Или подмигнула? Это была последняя их молитва.  Игла вошла в кожу. Дима смотрел на свой палец, который медленно давил на поршень, и ему казалось, что вместе с этой горящей изнутри смесью в него вливается тишина. Та самая, что наступила в квартире в тот момент, когда за Сережей захлопнулась дверь в последний раз.  В ушах как одно звучало: «Я возьму тебя с собой».  Но звук мыслей стал стремительно гаснуть, как гаснет свет в старом телевизоре, превращаясь в маленькую светящуюся точку.  «Он в небе гроза, Лиловые глаза».  Точка погасла.  Дима скомкано свернулся калачиком на холодном полу. Рука безвольно скользнула следом, откинувшись. Он нащупал футболку Сережи, прижал к лицу.  Вдох.  В комнате было тихо. Часы пробили полночь. Молния в темном плачущем окне сверкнула ровно два раза, выхватив из темноты тело на полу.  Белый свет сошелся клином окончательно.

спасибо за прочтение. помните, что все, что описано в тексте – выдумка. наркотики – зло, и их употребление может привести к смерти. не балуйтесь.

мой тгк с анонсами, фф, артами и прочим @hrwewangel <3