Не отпускай

В комнате темно, если не считать огней, исходящих из окна. Они просачиваются сквозь стекло тёплыми оттенками жёлтого, оранжевого цвета, ложась неравномерными пятнами на пол, диван и стулья, создавая иллюзию песка, от которого исходит тепло. Город за окном не спит — доказательство этому шум, исходящий от моторов машин и голосов прохожих, который долетает до восемнадцатого этажа почти приглушённым и неразборчивым. Кто-то смеётся, а кто-то плачет — у каждого течёт жизнь своим чередом, ничего не стоит на месте. Ноа и Финн стоят рядом, нарушая личное пространство друг друга, буквально вторгаясь в него без спроса — они знают, что спрашивать не надо, им всё дозволено в окружении друг друга. Ноа развёрнут лицом к окну, наблюдая за жизнью на улице, он прокручивает в голове сегодняшний день, который выдался тяжёлым, но, стоя сейчас рядом с любимым человеком, тяжесть моментально уходит, оставляя только облегчение. День был насыщенным, поэтому парень вспоминал тёплые руки Финна и его губы, которые сегодня с утра мягко поцеловали его в висок в знак прощания. Целый день он думал исключительно о нём, иногда даже сбиваясь с работы, путая материалы. Сейчас он работает над их портретом, где они оба запечатлены в Париже на их первую годовщину свадьбы. Парни стоят на фоне Эйфелевой башни, обнявшись. Эта картина ещё больше наводила Ноа на мысли о Финне, заставляя его невольно улыбаться. Но сейчас, стоя рядом с ним, чувствуя его руки на своей талии, ощущая тепло дыхания где-то в районе шеи… вся тяжесть не имеет смысла. Он готов терпеть всё, если каждый его вечер будет таким всегда, а именно — в объятиях мужа. Финн стоит позади, не двигается, не спрашивает. Он просто держит Ноа, и этого достаточно. Его ладони лежат на талии, пальцы чуть сжаты — так, чтобы чувствовать, как Ноа дышит, как под рёбрами бьётся сердце, как тепло перетекает от него к Финну, а от Финна — обратно, по кругу, будто они давно уже одно целое и разделять их не имеет смысла. Сегодня он поймал себя на том , что считал часы до вечера. С утра, когда целовал Ноа в висок, уже знал: день будет длинным. Так и вышло. Доклады, встречи, чужие лица, чужие голоса, и всё это время — только одна мысль: скорее бы вернуться. Он даже не помнит, о чём говорил на своей секции. Помнит только, как смотрел на дверь и ждал, когда можно будет встать и уйти. А сейчас — здесь. И ему кажется, что он выдохнул впервые за весь день. Финн утыкается носом в волосы Ноа, вдыхает. Пахнет гелем для душа, чем-то сладким, чем-то своим, тем, что бывает только когда ты настолько близок, что перестаёшь замечать запах — он просто становится частью тебя. Финн закрывает глаза, и перед ними всплывает Париж. Их первая годовщина, Эйфелева башня в огнях, они стоят обнявшись, и какой-то прохожий предлагает сфотографировать их. На той фотографии Ноа смеётся, а Финн смотрит на него. Он помнит этот момент: тогда он подумал, что готов стоять так вечность. Он и сейчас готов. Ноа чуть поворачивает голову, и их щёки почти касаются. Финн чувствует, как дрожат его ресницы. Или это у него самого дрожат? Он уже не разбирает. — Устал? — шепчет Ноа. — Нет, — отвечает Финн. И это правда. Финн аккуратно поворачивает Ноа к себе лицом, берёт его ладонь в свою и мягко соединяет пальцы — медленно, будто боится спугнуть, будто в этом движении можно потерять что-то важное, если сделать его резче. Но он не боится. Он просто хочет чувствовать каждую секунду, каждый миг того, как его пальцы переплетаются с пальцами Ноа, как тепло перетекает от одного к другому. Всё это время взгляд направлен в зелёные глаза Ноа. В них отражаются огни города, мягкие, тёплые, и Финн тонет в этом свете, не пытаясь выплыть. Между ними совсем небольшое расстояние, почти невесомое, и Ноа убирает его сам — прижимается лбом ко лбу Финна, не разрывая зрительного контакта. Финн чувствует его дыхание на своих губах, и его взгляд медленно спускается вниз, задерживается на губах Ноа — розоватых, чуть приоткрытых, таких близких. Потом снова поднимается к глазам. Спрашивает без слов. Получает ответ без звуков. Он приближается ещё ближе, берёт Ноа за талию, крепко сжимая руки, будто боится, что тот растворится в этом полумраке, и целует — громко, почти по-детски, в лоб, а потом в висок. Ноа смешно щурится от мягких кудряшек Финна, которые падают ему на лицо, щекочут кожу, лезут в глаза, и от этого хочется смеяться и одновременно зажмуриться навсегда, чтобы не видеть ничего, кроме этого человека перед собой. Дыхание Финна сбивается, становится глубже, и Ноа чувствует это — чувствует, как чужие пальцы на его талии сжимаются сильнее, как тепло, идущее от ладоней, начинает жечь через тонкую ткань рубашки. Он сам дышит ртом, сам не замечая, как приближается, как их губы почти касаются, как воздух между ними становится слишком горячим, слишком плотным, слишком живым. Финн смотрит на него — и в этом взгляде уже нет вопроса. Только ожидание, только желание, которое копилось весь день, всю эту долгую, выматывающую конференцию, все эти часы, когда он смотрел на дверь и думал: скорее бы. — Финн, — выдыхает Ноа, и это даже не имя, а просто звук, просто разрешение. Финн целует. Не в лоб, не в висок. В губы — жадно, голодно, будто только этого и ждал. Его пальцы вцепляются в рубашку Ноа, сминают ткань, притягивают ближе, ещё ближе, так, что между ними не остаётся ни воздуха, ни сомнений. Ноа отвечает. Руки скользят по плечам Финна, поднимаются к шее, запутываются в мягких кудрях, и он тянет, чуть сильнее, чем нужно, заставляя Финна запрокинуть голову, открывая шею — и Ноа целует туда, где бьётся пульс, где кожа тоньше всего, где каждый вздох отдаётся дрожью. Финн шумно выдыхает.  Рубашка Ноа уже расстёгнута, и Финн не помнит, когда успел это сделать. Или Ноа сам? Не важно. Важно только то, как ладони скользят по открытой коже, как Ноа выгибается навстречу, как стекло за его спиной холодит, а тело горит. Финн ведёт его к кровати — медленно, не отпуская, не разрывая поцелуя. Ноа пятится, натыкается на край, падает на спину, утягивая Финна за собой. Их пальцы переплетаются, руки оказываются над головой Ноа, зажатые в замок. — Не отпускай, — шепчет Ноа. Финн сжимает ладонь крепче. — Никогда.  Финн быстро находит ремень от штанов и расстёгивает его — ловко, привычно, но не спешит стягивать низ с Ноа, наоборот, замедляется, играет, проверяя, как долго сможет продержаться его муж, сколько терпения осталось в этом теле, которое уже выгибается ему навстречу. Рука медленно опускается к паху, чувствует небольшую возвышенность, давит, трёт через ткань, и Ноа выдыхает резко, шумно, вцепляясь пальцами в плечи Финна. Губы Ноа не остаются без внимания — они накрыты губами человека, который нависает над ним, и он не может думать ни о чём, кроме этого: языка, который скользит по его нижней губе, дыхания, которое смешивается с его дыханием, тихого, сбивчивого стона, который он не сдерживает, когда Финн надавливает сильнее, и после чувствует чужую ногу между своими бёдрами — Финн раздвигает его коленом, прижимается плотнее, и воздух из лёгких выходит разом, с хрипом, с полувсхлипом, с чем-то ещё, что нельзя назвать иначе, чем пожалуйста. Финн отрывается от его рта, смотрит сверху вниз. Его пальцы не останавливаются, и Ноа уже не может думать, только чувствовать — как тело натягивается, как внутри всё сжимается, как он уже на грани, уже сейчас, ещё секунда… — Не так быстро, — шепчет Финн. И убирает руку. Ноа издаёт звук, похожий на всхлип. Его бёдра дёргаются в воздухе, и он хватает Финна за запястья, тянет на себя, вцепляется ногтями в его плечи. — Финн… — Что? — голос Финна низкий, с хрипотцой, и в нём нет ни капли жалости. Только спокойствие, которое сводит с ума больше, чем любая грубость. — Что, Ноа? Ноа не может ответить. Он смотрит в глаза Финна, и в них — насмешка, тепло, желание, ожидание. Финн ждёт. Он всегда ждёт, когда Ноа сам скажет. Сам попросит. Сам сдастся. — Я… — Ноа сглатывает, чувствует, как горло сжимается. — Я не могу. — Можешь. Финн наклоняется, целует его в уголок губ, в щёку, спускается к шее, задерживается там, где пульс бьётся так часто, что кажется — сердце сейчас выскочит. — Я здесь, — шепчет. — Никуда не ухожу. Его рука снова скользит вниз, но теперь — медленно, едва касаясь. Ноа вжимается бёдрами в матрас, пытается поймать это движение, но Финн убирает ладонь, оставляя его висеть в пустоте. — Финн… — Скажи. Ноа сжимает пальцы на его плечах, втягивает воздух, чувствует, как внутри всё горит, как тело не слушается, как он теряет последние крошки контроля. — Пожалуйста. Финн смотрит на него долго. Очень долго. Спускается поцелуями по груди, по животу, ниже. Останавливается. Дышит на горячую кожу, и Ноа выгибается, хватает его за волосы, тянет. — Не дразни. — А если я хочу? — Финн поднимает голову, и в его глазах — улыбка, та самая, от которой Ноа всегда сдаётся окончательно. — Ты же знаешь, я люблю, когда ты просишь. Ноа смотрит на него, и в этом взгляде — и злость, и желание, и любовь, и всё, что нельзя назвать словами. — Пожалуйста, — шепчет он. — Пожалуйста, Финн. Я больше не могу. Финн сжимает его ладонь, переплетает пальцы, прижимает к матрасу. И медленно, очень медленно, начинает целовать туда, где Ноа ждал его так долго, что каждая секунда казалась вечностью. Финн опускается ниже, и Ноа чувствует его дыхание на своей коже — горячее, прерывистое, такое близкое, что внутри всё сжимается в тугой узел. Губы касаются внутренней стороны бедра, и Ноа дёргается, пальцы вцепляются в простыни, сминают ткань, тянут. — Финн… — Тш-ш, — шепчет Финн, и его голос вибрирует прямо на коже, заставляя Ноа зажмуриться, выдохнуть, потеряться. Губы скользят выше, и Ноа ждёт, затаив дыхание, готовый сорваться, кончить, разбиться, но Финн проходит мимо, оставляя поцелуй на изгибе таза, на выступающей косточке, на самом краю, где кожа тоньше всего, и Ноа издаёт звук, похожий на всхлип. — Финн, хватит. — Хватит чего? — голос Финна спокойный, даже ленивый, будто они никуда не спешат, будто у них впереди вечность, и Ноа ненавидит его за это спокойствие, и любит, и хочет одновременно. — Дразнить. — А я не дразню, — Финн поднимает голову, смотрит на него снизу вверх. Глаза блестят в полумраке, волосы растрёпаны, губы припухшие. — Я просто… пробую. Он снова опускается, и на этот раз Ноа чувствует язык, влажный, горячий, который проводит по нему медленно, так медленно, что каждая секунда растягивается в вечность. Он хватает Финна за волосы, тянет, не понимая — ближе или дальше, ближе, конечно ближе, всегда ближе. — Вот так? — шепчет Финн, и его дыхание обжигает, и Ноа не может ответить, только мычит что-то нечленораздельное, выгибаясь навстречу. — Вот так, — отвечает сам себе Финн. И снова проводит языком, на этот раз дольше, настойчивее, и Ноа уже не держится, не может держаться, его бёдра дрожат, пальцы вцепляются в волосы Финна, путаются, тянут, и он слышит свой голос, будто со стороны: — Пожалуйста, Финн, пожалуйста, я сейчас… Но Финн не ускоряется. Он продолжает так же медленно, так же мучительно, так же сладко, и Ноа чувствует, как внутри всё натягивается до предела, как ещё чуть-чуть — и он сломается, рассыплется, исчезнет. — Посмотри на меня, — шепчет Финн. Ноа открывает глаза. Не помнит, когда закрыл. Смотрит вниз, на Финна, который лежит между его бёдер, смотрит на него и ждёт. Всегда ждёт. И Ноа знает, что Финн не отпустит, пока не увидит, пока не убедится, что Ноа здесь, с ним, до конца. — Я здесь, — выдыхает Ноа. Финн улыбается. И делает то, чего Ноа ждал всё это время. Финн обхватывает его губами — медленно, влажно, так, что Ноа теряет дыхание, теряет мысль, теряет себя. Язык скользит по головке, надавливает, обводит, и Ноа не может сдержать стона — глубокого, горлового, вырывающегося из самой груди. Пальцы в волосах Финна сжимаются, тянут, и Финн мычит в ответ — довольно, чувственно, и эта вибрация проходит сквозь Ноа насквозь, заставляя его бёдра дёргаться, выгибаться, искать больше, глубже, сильнее. — Финн, я… — Знаю, — шепчет Финн, отрываясь на секунду, чтобы посмотреть на него — затуманенные глаза, раскрасневшиеся скулы, прикушенная губа. — Знаю. И снова опускается, берёт глубже, двигается быстрее, и Ноа уже не может думать, не может дышать, не может ничего, кроме как чувствовать — как язык обводит, как губы сжимаются, как рука Финна ложится на его бедро, удерживая, не давая выгнуться слишком сильно, не давая уйти. — Не убежишь, — голос Финна низкий, хриплый, и Ноа слышит в нём улыбку. — Не хочу, — выдыхает Ноа. — Не хочу. Финн возвращается к нему ртом, и теперь он не дразнит — он берёт. Ритм становится быстрее, глубже, настойчивее, и Ноа чувствует, как внутри всё натягивается до предела, как ещё немного — и он сорвётся, разобьётся, умрёт от этого накатывающего, неумолимого, сладкого. — Финн, я сейчас, я… — Давай, — шепчет Финн, и его голос — разрешение, приказ, молитва. Ноа кончает с криком, выгибаясь, вцепившись в волосы Финна, в простыни, в него. Кончает так, что перед глазами вспыхивают огни, так, что мир исчезает на секунду, на вечность, на всё, что было до. Финн поднимается, ложится рядом, притягивает его к себе. Ноа чувствует его твёрдый член у своего бедра, чувствует, как Финн дрожит, сдерживаясь, ждёт. — Теперь ты, — шепчет Ноа, разворачиваясь к нему. — Не спеши, — отвечает Финн, но Ноа уже скользит рукой вниз, обхватывает его, чувствует, как напряжены мышцы, как часто бьётся пульс. — Я не хочу ждать, — Ноа смотрит ему в глаза. — Хочу чувствовать тебя. Финн закрывает глаза, выдыхает, отдаваясь его руке, его губам, его телу, которое прижимается к нему, обвивает, принимает. — Ноа… — Я здесь, — шепчет Ноа. — Я рядом. И когда Финн кончает, сжимая его в объятиях так крепко, что, кажется, их кости могут сломаться, Ноа чувствует, как мир останавливается. Время замирает. Есть только они, только этот номер, только этот вечер, который не закончится никогда.