Kiss Marry Kill

      — Последний шанс, Ева…       Ева поспешно отступает, стоя лицом к Марку, стараясь сохранить между ними безопасную дистанцию. Он плавно скользит вперед на выпрямленных ногах, выражение его лица нейтрально; его явно не беспокоит, что в этом противостоянии он может оказаться проигравшим. Его отец, Нолан, находится в другой части комнаты и представляет собой бóльшую угрозу, из них двоих. Сердце Евы гулко стучит в ушах под звуки разрушения, доносящиеся снизу, — смесь криков, грохота и треска разрываемых вещей. Тело наполняет ужас, пронизывающий до костей, когда до неё доходит, что Робот, возможно, уже мертв.       Она со стоном выкладывается в атаке, выпуская энергетические лучи то слева, то справа от Марка. Однако он стряхивает с себя каждый заряд, блокируя их простым взмахом руки. Кажется, его не забавляет её яростное сопротивление — скорее, оно утомляет, но его истинные эмоции всегда трудно разобрать из-за маски, скрывающей глаза. Она полагает, что у него на неё особые планы, раз он так настойчиво преследует её.       — Ты и твоё грёбаное сопротивление заставили нас убить тысячи невинных людей…       В его голосе нет ни проблеска совести или ответственности за свои поступки, он без зазрения совести перекладывает вину, когда это ему выгодно. Это мантра, которую он повторяет с огромных экранов, транслирующих пропаганду, бесконечно твердя о том, что каждая капля пролитой крови — это следствие их попыток сопротивляться. Ева выбрасывает руки вперёд, создавая розовую стеклянную панель, манипулируя атомами в воздухе. Она лихорадочно оглядывается, лихорадочно пытаясь придумать план, как выбраться из этой всё более опасной ситуации.       Её мысли прерывает звон разбитого стекла и смазанная вспышка цвета: Марк с лёгкостью пробивает преграду, рассекая воздух с огромной скоростью и точностью. У Евы нет времени среагировать, когда она чувствует, как его рука с глухим ударом смыкается на её горле, с огромной силой швыряет её к перилам. Хватка рассчитана: достаточно лёгкая, чтобы удержать её на месте, не причиняя вреда, но достаточно крепкая, чтобы обещать ужасные последствия, если она нарушит правила. Большой и указательный пальцы Марка сжимаются, пережимая сонные артерии и замедляя приток крови к мозгу, быстро усмиряя её.       — Прекрати это, или я остановлю тебя.       В тоне Марка всё больше сквозит снисходительность, словно он выдвигает ультиматум ребёнку, закатывающему жалкую истерику. Однажды он уже делал ей это предложение, пытаясь завербовать её до начала оккупации, но она тогда ответила яростным отказом, уйдя в подполье и возглавив сопротивление вместе с Роботом. Теперь, находясь в его власти, она держит руки опущенными по бокам, внимательно изучая его. Неожиданно его взгляд смягчается, брови сходятся в лёгкой печали.       — Пожалуйста.       Это слово — отголосок того милого, чувствительного мальчика, которого она когда-то знала, до того, как всё пошло прахом. В ней вспыхивает мужество, и, сделав смелый шаг, она хватает его за предплечье обеими руками. Она прижимает его пальцы сильнее к своей шее — поступок, которого Марк никак не ожидал от неё.       — Я лучше умру!       Лицо Марка вытягивается, видно как он ошеломлён, осознавая всю тяжесть её слов. Молчание, повисшее между ними, оглушает.       — Ева…       Звук её имени в его устах отвратителен, произнесённый тихо, так чуждо и приторно-сентиментально для неё сейчас.       — Ты собираешься сделать этот день худшим в моей жизни, не так ли?       Его голос дрожит.       — Да будет так.       Ева рычит, и слова повисают в воздухе с чувством окончательности. Она крепче сжимает его запястья, твёрдая в своём решении отдать жизнь за своё дело. Она щурится, слёзы застилают взгляд, когда реальность смерти нависает над ней. Кажется, он колеблется, его хватка начинает смыкаться, но он снова ослабляет её. Очевидно, он не ожидал такого ответа и теперь решает, что делать дальше.       Без предупреждения он взмывает в воздух, ветер обжигает лицо Евы. Он перемещается в центр базы, подальше от перил, у которых они только что были. Они достаточно высоко, чтобы их никто не услышал, — её могли бы заметить, только если бы она закричала. Ева издаёт сдавленные, хриплые всхлипы; её удерживает от падения лишь железная хватка на горле. Трудно дышать, а в сочетании с удушающим захватом кружится голова.       — Что мы делаем здесь, наверху?       Она звучит искренне сбитой с толку, не понимая, почему Марк не убил её сразу, когда у него была возможность. Её глаза широко распахиваются от шока, когда в голову приходит мрачная гипотеза.       — Ты собрался сделать из моей смерти какое-то представление?       — Не порти момент, пожалуйста. Не кричи.       — Что—       Она замолкает, когда он прижимается губами к её губам, пытаясь соединить кусочки пазла из разных коробок. Поцелуй выходит поверхностным, без искры и души, только пустота пропасти, разверзшейся между ними. Она не шевелится, не проявляя к нему ни капли взаимности. Ева знает, каким должен быть поцелуй, и то, что Марк только что сделал, было жалким подобием.       — Я люблю тебя, Ева. Я влюблён в тебя.       Словно кто-то ударил её битой по затылку. Он звучит пугающе искренне, словно действительно видит в этом моменте признание в любви. Эти слова искажают её лицо в ужасе, безумие этой фразы потрясает каждый уголок её сознания.       — И я знаю, что где-то глубоко внутри себя ты тоже любишь меня.       Свободной рукой он берёт её ладонь и проводит большим пальцем по безымянному пальцу, намекая на кольцо. Это тот самый человек, который лишил её дома, убил её друзей, разрушил её мир, а сейчас держит за шею, как какую-то вещь. Это было полнейшее, глубокое безумие, настолько сильное, что Ева не знала, что Марк вообще на него способен.       — Я… не хочу тебя убивать… но… я не могу заставить тебя присоединиться ко мне.       С такого расстояния она может видеть сквозь его очки. У него всегда будут глаза его матери, как бы далеко он ни отошёл от своей человечности. Карие, обманчиво спокойные, они скрывают истинное безумие, которое таится внутри.       — Я должен выбрать что-то одно, и это… трудно. Очень трудно.       Марк быстро смотрит вниз, проверяя, чем занят его отец, который продолжает уничтожать людей внизу. На кратчайшее мгновение их взгляды встречаются, но Нолан слишком занят, чтобы вмешиваться в их личный разговор.       — Я часто представляю тебя… нас вместе. В каком-то другом мире, где всё получилось. Я жажду прижимать тебя к себе, я фантазирую о том, как мы поженимся, как я вытираю пот с твоего лба, когда ты будешь рожать наших детей…       В этот момент он — безумный фанатик, преподносящий лишь плоды своего воображения как некое пророческое видение.       — Но это не наш мир. Этот мир — тот, в котором ты слепа. Этот мир — тот, в котором зараза Земли поразила тебя. Этот мир, в котором люди бросаются в объятия смерти, когда я пытаюсь их спасти! Это мир, в котором я вынужден убить любовь всей своей жизни!       Он выкрикивает последнюю фразу, особенно мучительную для него. Мокрые дорожки проступают из-под очков, отражая тусклый свет в комнате. Она отводит взгляд, смотря вниз на кровавое месиво, которое Нолан оставил от всех, кого она знала. Её рассеянность приводит Марка в ярость, и он выходит из себя.       — Разве ты не знаешь, как сильно я тебя люблю, Ева?!       Его голос становится громче, он трясёт её, заставляя вскрикнуть от неожиданности. Он делает паузу, чтобы перевести дыхание, замирая, пока Ева дрожит. Он быстро шикает на неё, кладя руку ей под подбородок, а большой палец — на её нижнюю губу. Он касается нежной, как лепесток, кожи.       — Прости. Всё в порядке, я знаю, что ты чувствуешь то же самое, но тебе промыли мозги. Иногда правильный поступок даётся тяжело, и я не виню тебя за то, что ты оказалась недостаточно сильна.       Ева смотрит на него в ошеломлённом молчании, всё происходящее слишком абсурдно, чтобы реагировать. Единственное напоминание о реальности — пульсирующая боль в ушибленном горле, капилляры которого лопнули от длительного давления. Она зажмуривается, слёзы свободно текут по изгибу её шрамированной щеки. Шрамы — она ненавидит на них смотреть, и они были бы не так заметны, если бы у неё всё ещё были её дорогие, длинные рыжие волосы. Она помнит, что так же плакала, когда ей пришлось их остричь по необходимости для сражений. Это была ещё одна вещь, которую Марк Грейсон у неё отнял.       — Итак… прощай, Ева. Для тебя было уготовано так много больше, чем это. Мне жаль, что я не смог заставить тебя это увидеть.       — Ты безумен—       Ева резко вдыхает ртом, звук переходит в рыдание.       — Ты безумен!       Она выкрикивает это громко, с хрипотцой, её нос морщится от того, как широко открывается рот. Дыхание Евы учащается с пугающей скоростью, быстро переходя в гипервентиляцию. Она начинает действовать, колотя и толкая его в грудь с отчаянной силой. Её ноги беспорядочно дёргаются в агонии, она бесполезно борется с ним, пока он остаётся безмолвным и неподвижным.       Сбежать действительно невозможно: она значительно уступает ему в физической силе. Попытка оттолкнуть его равносильна попытке оторвать себе голову. Вся тяжесть её беспомощности обрушивается на неё разом, и она кричит, действительно кричит. Это выплеск, словно катарсис, всех её эмоций, слитых воедино в самый душераздирающий звук, который она только могла издать. Такой звук способен надолго остаться в памяти, но все остальные в этой комнате уже мертвы.       Истинно надломленный звук.       Марк резко поворачивает её голову большим пальцем, и слышен хруст сломанной шеи. На мгновение она замолкает, а затем отчаянно хватает ртом воздух, раздаётся тонкий свистящий звук, когда её трахея сдавливается под его ладонью. Её тело обмякает, лишь слегка подёргиваясь, когда она быстро теряет контроль над моторикой. Это касается и шеи, из-за чего голова безвольно падает набок: мышцы больше не могут удерживать её вес. Странно видеть так близко, как жизнь уходит из её глаз, которые закатываются, а челюсть расслабляется, рот слегка приоткрывается. Как истинный герой, Ева умерла в бою.       Его левая рука перемещается ей на поясницу, перехватывая её на руки, чтобы держать с некоторым уважением. Рука, которая поддерживала её шею, скользит вверх, чтобы коснуться её щеки — всё ещё румяной и тёплой, обманчиво создающей иллюзию сна. Он почти ожидает почувствовать горячее дыхание на своём запястье, но его нет, а кондиционированный воздух вокруг холоден. Эмблема её костюма выделяется из-под куртки — визуальное представление того, за что она жила и умерла, теперь бессмысленное и пустое. Безжизненное тело Евы кажется непривычно тяжёлым в его руках.       Это самая тяжёлая ноша, которую он когда-либо носил.       — Сын!       Голос Нолана гремит снизу, и Марк моргает, сдерживая новые слёзы, готовые пролиться. Он прижимает Еву крепче к груди, спускаясь вниз, почти убаюкивая её лёгкими покачиваниями. Он аккуратно опускает её на землю, стараясь не причинить больше вреда.       — Мне жаль, что тебе пришлось сделать это, Марк. Она не оставила тебе выбора.       Его тон ровный, логичный, ему нет особого дела, кроме как попытаться заставить сына двигаться дальше ради своего удобства.       — О чём ты с ней говорил?       Вопрос звучит не из любопытства — почти раздражённо, словно он спрашивает, что было настолько важно, что он отвлёкся. Нолан не испытывал трудностей с уничтожением повстанцев, но всё же считал такое отступничество крайне неподобающим для Марка.       — Ни о чём.       Он пытается отмахнуться, выпаливая ответ, не думая. Он смотрит в сторону, потирая руку по привычке.       — Что?       Нолан резко обрывает его, раздражённый перспективой того, что сын лжёт ему, особенно в чём-то настолько абсурдно очевидном.       — Вы были там наверху целую вечность, потом ты поцеловал её и спустил её тело вниз, как сломанную куклу. И, Боже, ты что, плачешь?!       Нолан хватает его за руки, вглядываясь в его лицо, и действительно видит доказательства его слабости. Нолан искажает лицо в яростно-брезгливой гримасе, сдерживая желание ударить его только за это.       — Она была… особенной для меня. Я просто хотел дать ей это понять.       Марк снова смотрит на неё, плотно сжимая губы, проглатывая поднимающиеся внутри эмоции. Нолан складывает руки на груди и делает то же самое, его лицо совершенно лишено даже намёка на сочувствие. Он пинает её носком ботинка в бок, сдвигая с места, и Марк отворачивается при виде этого. Честно говоря, Нолану всегда казался её голос довольно раздражающим.       — Мы должны похоронить её, я думаю.       Марк снова подаёт голос, тихо.       — Марк—!       Нолан звучит раздражённо, словно Марк сейчас своими условностями действительно переходит все границы. Он уже позволил ему прощальный разговор и поцелуй, хотя существовали куда менее сентиментальные способы избавиться от неё. Он был рад, что у Марка наконец хватило смелости выкорчевать то, что только мешало бы ему, но, честно говоря, его тошнило от того, насколько странно он к этому подошёл. Похороны были бы совершенно излишни, вильтрумиты никогда не совершали таких церемоний, утилизируя тела лишь по гигиеническим соображениям.       — Я знаю, просто—       Нолан прерывает его, положив руку ему на плечо, заставляя Марка посмотреть на него и встретить его суровый взгляд.       — Мы должны как можно скорее отправиться в Мичиган. Они там организуют… протест какой-то. Они просто не унимаются, люди — одни из самых несговорчивых, с кем сталкивался Вильтрум. На всё это нет времени.       Он сжимает плечо сильнее, утверждая свою родительскую власть. Поведение Марка сильно не нравилось ему с тех пор, как они прибыли сюда: он ведёт себя как побитый щенок из-за какого-то насекомого, а теперь ещё пренебрегает главной задачей.       — Это не… это не займёт много времени. Давай сходим в поле… или что-то вроде того…       Он часто моргает, странная пустота наполняет его, когда он отстраняется от реальности. Его отец бормочет что-то короткое, но Марк не слышит его, его голова всё ещё полна голоса Евы. Он пытается представить звук её девичьего смеха, но это трудно: мимолётное воспоминание из очень далёкого прошлого.       — Ну, знаешь… чтобы я мог навещать.

      Марк знает, что поступил правильно.      

Он принесёт ей розовые цветы,      

чтобы это было не так больно.