Сон Бальцера.

Пока в церкви шла торжественная служба, наполняя зал тягучими звуками органа и ладаном, Бальцер бесшумно спустился в тайные катакомбы. Там, в полумраке, хранились ценные бумаги местного священника - схемы советских подвалов и отчёты о поставках военного оружия, которые ему бы очень пригодились. Он пробирался всё глубже, туда, где сырость выступала на стенах маслянистыми каплями, а воздух пах известкой и древним тлением. Однако вместо заветных бумаг его взгляд упёрся в спину Соловьёва. Лёша, облачённый в чужой подрясник, стоял на четвереньках в пыльном проходе и шарил рукой под низким каменным сводом. Кажется, он что-то искал, но, заметив вошедшего, замер. На его лице мелькнула такая искренняя смесь испуга и удивления, что Бальцер на мгновение потерял дар речи. После долгой, неловкой паузы Алексей первым нарушил молчание. Голос его дрожал, но звучал по-детски доверчиво: — Бальцер? Что вы здесь делаете? Вас батюшка сюда послал? — Ну, почти. Как теб… — начал было Бальцер, стараясь придать голосу привычную насмешливо строгую интонацию, но не успел договорить. Алёша резко подскочил к нему, схватил за пальто и, глядя снизу вверх влажными, молящими глазами, зашептал с таким отчаянием, будто от этого зависела его жизнь: — Пожалуйста, только не говорите батюшке, что я потерял его часы! Я не знаю, как у меня это вышло… Я их только на минуту снял, чтобы протереть стекло, а они - будто сквозь землю провалились. В тот самый миг что-то в Бальцере переключилось. Он смотрел на эти дрожащие губы, на то, как отблески масляной лампы играют на каштановых волосах Алёши, как беспомощно вздрагивают его пальцы, вцепившиеся в грубое сукно пальто. Мольбы и невинный вид возбудили его сильнее, чем любой открытый призыв. Он медленно наклонился, перехватил инициативу: взял Алексея за подбородок, большим пальцем приспустил нижнюю губу и, не встречая немедленного сопротивления, засунул палец в рот. Алёша опомнился слишком поздно - чуть не укусил, но его слабая попытка отпрянуть и этот испуганный укус завели Бальцера ещё сильнее. До него внезапно дошло с кристальной ясностью: он, Лёша и тишина. Полная, абсолютная тишина во всех катакомбах. В ближайшие два часа сюда никто не спустится - сверху гремит служба, а единственная дверь заперта изнутри на тяжёлый засов. Вот оно - то, что ему нужно. Не план, не отчёты, а этот маленький, перепуганный святоша, попавший в мышеловку. Бальцер резко перехватил кулаком волосы Соловьёва, откинул его голову назад и, не слушая сбившегося дыхания, опрокинул парня на спину прямо на холодный каменный пол. Сам навис сверху, тяжело и уверенно, загораживая собой весь свет. От резкой боли из глаз Лёши брызнули настоящие слёзы - они скатились по вискам, смешиваясь с пылью. И, чёрт побери, с этим мокрым, искажённым страданием лицом он выглядел до неприличия, до одури сексуально. Но Бальцеру было мало. Он хотел намного больше. Он хотел сломать этого человека до основания. — Бальцер! Что вы себе позволяете?! Отпустите меня сейчас же! Я всё-всё батюшке расскажу! — закричал Лёша, упираясь ладонями в грудь нападавшего. Голос его сорвался на петушиный фальцет, что прозвучало скорее жалко, чем устрашающе. — Вот как заговорил, — усмехнулся Бальцер, не повышая тона. Его ладонь тем временем уже гуляла по ноге Алексея, с колена переходя на бедро под подрясником. — А где твоя святая покорность? Бальцер чувствовал, как под его пальцами дрожит напряжённая мышца, как сердце Лёши колотится где-то у самого горла. Его собственный стояк пульсировал так сильно, что не давал думать ни о чём, кроме одного — отыметь Соловьёва здесь и сейчас. И он не упустит эту возможность. Алёша, конечно, пытался сопротивляться и дёргаться, извиваясь всем телом, но безуспешно: телосложение и сила Бальцера превосходили его вдвое, к тому же в росте парню явно не повезло. Он был словно котёнок в лапах крупной хищной птицы. Бальцер, не церемонясь, задрал подрясник выше пояса, оголяя бледные, почти синеватые в тусклом свете ноги. На визги Алексея он ответил тем, что заткнул ему рот страстным, властным французским поцелуем, одновременно стягивая с него штаны и нижнее бельё. Ткань трещала по швам. Следом приспустил и свои брюки, освобождая напряжённый член. Когда он уже приготовился войти, пристроившись у входа в чужое тело, Алексей с мокрым от слюны и слёз лицом, снова запищал и чуть не ударил мучителя по лицу. — В-вы чего?! И вообще, постельные утехи только после свадьбы… точно, да! Только так и никак иначе! — выпалил он, цепляясь за последнюю соломинку. В мыслях Лёши, видимо, теплилась чудовищная надежда, что этот аргумент остановит Бальцера. Но это лишь позабавило насильника. Бальцер на мгновение отстранился, снял одно из своих массивных колец - точную копию такого же, что поблёскивало на другой руке. Платина холодно блеснуло в полутьме. — Тогда выходи за меня, Лёшенька, — усмехнулся он, накручивая прядь волос на палец. — Этого не может быть… Мы же оба мужчины! Ни за что! — выдохнул Алексей, и в его глазах мелькнул настоящий ужас, смешанный с неверием. — Ну тогда выбирай, — голос Бальцера стал вкрадчивым, как у торговца на чёрном рынке. — Либо я женюсь на тебе - и ты останешься чистым перед богом. Либо я без брака гнусно воспользуюсь твоим телом, и станешь ты обесчещен. Да-да, — он наклонился к самому уху, горячо дыша, — и ещё всем церковникам расскажу, что ты сам под меня лёг. Скажу, что ты умолял. Мне уж точно поверят - посмотри на себя: весь мокрый, возбуждённый, разве это похоже на сопротивление? Соловьёв молчал целую вечность. В катакомбах было слышно, как где-то далеко капает вода. Потом он медленно, с выражением обречённости на лице, протянул дрожащую руку. Бальцер надел ему кольцо на безымянный палец - тот самый, которым крестятся. Металл обжёг холодом. Теперь он весь и полностью мой, подумал Бальцер с пьянящей радостью собственника. И тут же, не давая опомниться, начал входить в него. Грубо, одним резким толчком. Как же узко и упоительно приятно внутри него — словами не описать. Алексей закричал от боли, закусил губу до крови, потому что Бальцер был крайне жесток. Но, чёрт возьми, его интересовало не чужое удовольствие, не эти жалкие стоны. Ему нужно было брать его целиком, полностью, до последнего миллиметра, запечатлевая себя в самом нутре. А Лёша со своим притворно-невинным видом и настоящими слезами лишь сжимал кулаками нижнюю часть подрясника, закинутую наверх, словно это было единственное, что удерживало его на плаву. Когда он дёрнулся в последний раз и перестал сопротивляться - понял наконец, что ничего не поможет, да и лишние движения причиняли только острую, режущую боль, Бальцер взял его бёдра крепкими руками, слегка сжал, ощущая податливость горячей плоти, и задвигался грубее и грубее. Может, лицом Лёша и показывал недовольство, гримасу страдания, но у него самого стоял приличный член, твёрдый и влажный на конце, да и смазки, в роли которой выступала кровь, из него текло достаточно, так что входить стало легче и приятнее. Вдруг Бальцер решил поиграть: одной рукой, не прерывая ритма, начал дрочить ему, сжимая ствол в такт толчкам. И Алексей, сам того не замечая, стал постанывать совсем иначе - глубже, гортаннее, от этих вынужденных ласк. Движения Бальцера становились всё сильнее, грубее, почти бесчеловечные. Когда Лёша оказался на самом пике, когда его тело выгнулось дугой, Бальцер с усмешкой убрал руку и почти полностью вышел из него, оставив лишь головку внутри. — Скулишь как собачка, — сказал он, глядя в затуманенные глаза. — Может, попросишь, чтобы я продолжил? Тебе же нравится, я вижу. Ты истекаешь. — Размечтался… Ещё чего! — выдохнул Алексей, но голос его звучал неуверенно, со всхлипом. Не дослушав, Бальцер резко вошёл снова, продолжая то же самое. Но вместо того чтобы сжимать бедро, он слегка сжал его горло - не душа, а именно ощущая, как под пальцами бьётся пульс, как напрягаются мышцы шеи. Пусть лучше ощущает мои действия на своей шкуре, подумал он. Несколько раз он доводил Алексея до грани, чувствуя, как стенки сжимаются в предоргазменных спазмах, и каждый раз отступал. Не знает, сколько раз он так делал - пять, семь, десять, но, кажется, ему удалось полностью затуманить разум Соловьёва. Когда в очередной раз Бальцер не дал ему кончить, Лёша посмотрел на него снизу вверх мокрыми, абсолютно пустыми глазами. — Пожалуйста… хватит меня мучить, — прошептал он разбитыми губами. — Ещё чего. Хотя если ты меня попросишь о чём-то, что мне понравится, я подумаю. Алексей закрыл глаза. Слеза скатилась по щеке в уголок рта. Потом он выдохнул, сминая в себе последний клочок гордости: — Господин Бальцер… пожалуйста, войдите в меня. Умоляю вас. И дайте мне кончить. Прошу вас. — А ты взамен разрешишь мне кончить в себя? — Да делайте что хотите… только хватит измываться надо мной. Лёша звучал уже не напористо, не истерично, а как подчинённый, как вещь. Бальцер не помнил, сколько прошло времени. Внутренняя сторона бёдер Алексея, его дрожащий живот и он сам внутри были залиты горячим семенем. Да и Алексей кончал не раз - тихо, судорожно, дрожа в руках мучителя, как кленовый лист на ветру. Когда Бальцер наконец вышел из него, тело Лёши было горячим, липким и абсолютно обмякшим - тряпичная кукла. Бальцер сел на дубовый стул батюшки у стола, вытер член о край скатерти и приказал: — На четвереньки. Подползи ко мне. Соловьёв с туманными глазами и ужасно уставшим телом, штаны и бельё Бальцер снял с него полностью во время совокупления, они валялись в углу, послушно, будто во сне, опустился на четвереньки и подполз. Бальцер взяв его за волосы, запрокинул голову, велел открыть рот и резко, до самого горла, вставил свой всё ещё влажный член. — Ты запачкал — тебе и чистить, псина. Алексей попытался вытолкнуть чужую плоть, закашлялся, задыхаясь, слёзы потекли с новой силой. Но Бальцер лишь двигал его головой, удовлетворяя себя, не обращая внимания на рвотные рефлексы. Минут через десять он обильно, с глухим стоном кончил ему прямо в глотку и достал член. Лёша уже собрался выплюнуть мутную жидкость, скривившись, но Бальцер не позволил: сдавив его каштановые, уже потрёпанные и спутанные волосы, потянул голову ещё выше. — Глотай, сучка. Не брезгуй. Это теперь твоё причастие. Алексей судорожно сглотнул, один раз, другой. Проглотил всё до конца. Бальцер отпустил волосы, и парень почти без сил упал лицом в холодный пол, вздрагивая всем телом. Бальцер неторопливо натянул штаны, пристегнул ремень, пригладил волосы и с холодной, брезгливой насмешкой посмотрел на Алексея, который лежал в луже собственной спермы и слёз, поджав колени к груди. — Одевайся, и пошли. — Куда? — еле слышно спросил Лёша. — Как куда? Ты что, уже забыл, что у тебя на пальце, Соловушка? — Бальцер сверкнул глазами в полумраке. — К батюшке. Объявим о помолвке. А потом - в ЗАГС. Ты обещал. Он хотел было погладить его по голове, уже протянул руку, чтобы ощутить под ладонью мягкие спутанные волосы - и тут же открыл глаза. Бальцер лежал в своей постели. Один. Влажный от пота простыни сбились в комок. За окном ещё было темно, где-то вдалеке скулила собака. Чёрт побери. Надо же такие сны на ночь глядя. Он перевернулся на спину, уставился в потолок, приходя в себя. Сердце колотилось как бешеное, а низ живота приятно ныло от нерастраченного возбуждения. Но если честно… этот сон ему ужасно понравился. Он закрыл глаза и попытался снова провалиться в ту сладкую тьму, где Лёша смотрел на него снизу вверх мокрыми, покорными глазами.