Война со страхами

Росчерки шрамов у Иллуги на теле – громкое «не тронь», взрезанное клеймом прямо на коже. Словно табличка-предупреждение у входа в опасную зону или предостерегающее «осторожно, злая собака», после которого распускать руки совершенно не хочется. Флинс, разумеется, понимает, что молодой господин его не укусит за протянутую ладонь – люди, помнится, обычно не настолько плохо выдрессированы, – однако трогать его всё равно не спешит. Сдерживает желание дружески коснуться плеча или потрепать по мягким волосам. Он даже руку помощи Иллуги побоялся протянуть, когда тот от усталости после затяжного боя еле волочил ноги и спотыкался на каждом шагу. Конечно, держится на расстоянии Флинс не только из-за шрамов. Иллуги сам демонстрирует неприязнь перед любыми прикосновениями – уворачивается от других ратников, отскакивает от попыток обнять на порыве ликования после победы и едва ли не шипит злой кошкой на всех, кто тянет к нему руки. А не тянуть их очень сложно. Иллуги весь такой... трогательный. Флинс вполне может понять господина Никиту, который, выпив приличное количество эля в честь победы, вылавливает Иллуги в толпе, обвивает его шею медвежьей хваткой и трёт кулаком макушку – добродушный жест привязанности, пусть и слегка неприятный. Флинс не осуждает. Самому хочется порой так же Иллуги сгрести в охапку и интенсивно потискать – при том, что Флинс вообще-то никогда не был настолько тактилен. Никита раскатисто смеётся, нахваливая Иллуги перед другими ратниками за блестящую стратегию; Иллуги бледнеет и пытается вырваться из хватки недовольной перепуганной кошкой; Флинс стоит чуть в стороне, жалеет Иллуги и завидует Никите, частью себя очень сильно желая оказаться на его месте. Он даже не знает, когда это желание возникло. Вроде старался держаться на расстоянии, не трогать, быть учтивым и с должным вниманием относиться к желанию Иллуги избегать всех прикосновений. Но, возможно, Флинс думал об этом всём слишком много: о прикосновениях, тепле тел, желаниях и чувствах. Случайно нарефлексировал себе нечто похожее на влюблённость – если присоединить желание тактильной близости к желанию Иллуги защитить, проводить с ним время, радовать его и видеть счастливым, то по всем симптомам у Флинса действительно острая неоперабельная влюблённость. Поэтому он теряется от чувств. Завидует Никите, жалеет Иллуги, всё же немного осуждает Никиту, хочет Иллуги коснуться – одна мелкая ситуация, а эмоций слишком много. Иллуги из объятий всё же вырывается, шипит Никите что-то неразборчивое, заставляет того тихо ойкнуть, а потом уходит подальше от площади. Флинс сначала неловко блуждает по краю шумной толпы, а потом желание броситься следом за Иллуги вызывает навязчивый зуд. Неприятное неудобство. Как камень под пяткой в ботинке, прилипшая к десне шелуха от семечка или соринка в глазу – терпимо, но раздражает. Поэтому Флинс наспех опрокидывает в себя рюмку огненной воды – будто бы для храбрости, хотя страха никакого не чувствуется – и идёт к виднеющейся вдали одинокой фигурке. – Молодой господин, – он старается произнести это как можно мягче, но Иллуги, сидящий на краю металлической платформы, всё равно вздрагивает. Изнутри колет кратким острым страхом – вдруг упадёт? Флинсу приходится приложить усилие, чтобы не кинуться Иллуги спасать своими объятиями от возможного падения. – Что такое? – не дожидаясь ответа, он разворачивается обратно в сторону острова Паха, разглядывая тёмные воды Нод-Края. Флинсу чудится, что Иллуги на них похож. На поверхности одно, а в глубине может скрываться что угодно. – Если старик отправил меня назад позвать, то можешь передать, что скоро приду. Ещё пять минут. Его аккуратные сильные плечи напряжены, голова вжата в шею, колени прижимаются к груди и обхвачены руками. Весь замечательный яркий Иллуги будто старается сжаться и стать как можно тусклее, незаметнее. По всем признакам он переживает сейчас весьма неприятный внутренний конфликт, поэтому Флинсу стоит побыть учтивым – кивнуть, развернуться, уйти. Но он не может. – К счастью или сожалению, но в посыльные я пока не нанимался, – Флинс делает аккуратный шаг ближе и замечает, как Иллуги напрягся едва-едва заметнее. Крохотное изменение, но вместе с тем громкое «не подходи», которое читается по тревожному переливу исходящей от Иллуги энергетики. Поэтому Флинс благоразумно сохраняет дистанцию, отказываясь от идеи сесть рядом – проходит к точке на краю платформы, которая будет от Иллуги на почтительном расстоянии. – Позволишь составить тебе компанию? – вежливо уточняет Флинс, показывая, что присядет вдали. Не близко. Не прикасаясь. – Если хочешь. Только на разговоры я не очень настроен. – Говорить и не нужно, юный господин, – хотя очень хочется задать несколько вопросов, но Флинс сдерживается. Как и обычно. – Мы можем замечательно помолчать обо всём на свете. – Ты пьян, да? – Иллуги вздыхает, но слегка расслабляет напряжённое тело и поворачивает голову. Флинсу это кажется личной победой. – Только если совсем чуть-чуть. Он невинно улыбается, радуется тому, что Иллуги на мгновение дёргает уголком губ в ответной улыбке. Краткое пересечение взглядов, молчаливое принятие сложившегося расклада, а потом они синхронно друг от друга отворачиваются. Смотрят куда-то в сторону сияния маяка на кладбище, молчат обо всём на свете, но Флинс всё равно ощущает себя странно счастливым. Его подпустили ближе – на расстояние полутора метров, но подпустили. Его не прогнали. Не сбежали подальше. Это действительно победа. В тишине и спокойствии проходит гораздо больше пяти минут, но Флинс даже не думает напоминать Иллуги про его намерение вернуться назад. Наверное, решил, что пока никто не дёргает, смысла в присутствии на празднике нет. Пусть спокойно отдохнёт, а Флинс рядом помолчит обо всём на свете. Правда от громкого хлопка, напоминающего выстрел, они оба синхронно вскидываются, поворачиваясь назад. Возникает порыв вскочить на ноги и закрыть Иллуги собой от любой опасности, но он пропадает так же быстро, как появляется. Потому что выстрел на самом деле просто… – Фейерверк… – со стороны Иллуги слышится тихий вздох, отчего Флинс сразу к нему поворачивается, теряя к россыпи огней в небе всякий интерес. – Откуда только взяли, интересно? – В Нашгороде какими только диковинами из других регионов Тейвата не торгуют, юный господин, – тихое напоминание, которому Иллуги растерянно кивает. В его глазах отражаются цветные огни, и Флинсу это кажется дивнее переливов света в самых красивых драгоценных камнях. – Нравится? – Красиво, – ещё один маленький кивок. Трогательно-очаровательный. – Но шумно. Не боятся они привлечь лишнее внимание? – Учитывая то, как хорошо ратники постарались в последней битве, монстры не скоро покажутся. Можешь выдохнуть, Иллуги. Насладись моментом. Сам Флинс моментом наслаждается по-своему. Смотрит на Иллуги, на его красивое лицо, освещаемое в наступивших сумерках цветными огнями от фейерверков. С десяток секунд он держит голову в неудобном положении, пытаясь разглядеть огни, а потом вдруг поворачивается. И смотрит прямо на Флинса. – Ты назвал меня по имени, – небольшая пауза, за время которой в голове не находится достойного ответа. Впрочем, Иллуги его и не ждёт. – Мне так больше нравится. Внешне Флинс остаётся невозмутим, но внутри у него взрывается свой маленький фейерверк победы. Иллуги нравится что-то, связанное с ним. Так приятно. Жаль только, что его всё ещё нельзя коснуться. Впервые Флинсу это удаётся только через месяц. И обстоятельства у столь знаменательного события такие, что лучше бы терпел и дальше свой мучительный тактильный голод. Всё начинается прозаично просто: приглашение остаться на порыбачить и позагорать, когда Иллуги привёз припасы Флинсу на кладбище; неожиданное согласие, греющее душу; приятное времяпровождение, а потом… – Флинс! Посмотри! А потом неподалёку из ниоткуда вылезает Дикая Охота, они оба бросаются в бой, и пока Флинс разбирается со своей частью монстров, Иллуги успевает получить удар. По животу. Когтями. Он падает на пропитавшийся куувяки песок до нелепого медленно – кажется, будто Флинсу кто-то перевёл зрение в другой режим. На самом же деле всё происходит за доли секунды. В один момент Иллуги сражается с крупным монстром, а в следующий – падает от сильного удара смертоносных когтей. Чудовище Флинс добивает быстрее, чем Иллуги успевает издать болезненный стон. К счастью, больше врагов поблизости не наблюдается, поэтому можно спокойно броситься к пострадавшему, вспахивая коленями красноватый песок. – Иллуги… Иллуги, спокойно, – а как самому успокоиться при виде кровавого пятна на бело-серой ткани свитера? – Маленький соловей, только не делай резких движений, я сейчас осмотрю… – Не… не надо… – говорить у него получается надсадно, с хрипами от боли. – Не трогай… – Боюсь, ситуация безвыходная, – Флинс уже подцепляет пальцами края свитера, задирая его выше, но Иллуги дёргается всем телом и пытается отползти. – Тише, не бойся так, – мягкая спокойная речь, призванная успокоить. Работает, правда, не очень. – Иллуги, соловей, я тебе не наврежу. Пожалуйста, не бойся. Вряд ли Иллуги может просто взять и перестать бояться, но Флинс замечает, что его слова достигают своей цели. Пускай не расслабляют, но приводят к тому, что Иллуги стискивает зубы и слабо кивает, позволяя вновь протянуть руки к своему животу. На этот раз Флинс беспрепятственно отгибает вверх ткань свитера, не показывая никаких эмоций от вида трёх пугающего вида ран, оставшихся от когтей монстра. Ситуация весьма удручающая. До Пирамиды надо плыть на лодке, слишком далеко. К фатуи в Экспериментальное бюро идти себе дороже. Про пересечение острова Паха и говорить нечего – слишком далеко, а потом опять плыть долгое время. Оптимальным вариантом кажется отнести Иллуги на маяк и там оказать ему первую помощь, дать отлежаться, а потом уже сопроводить к толковому лекарю. Только вот… – Мне придётся взять тебя на руки, – со вздохом говорит Флинс, сразу отмечая то, как у Иллуги в ужасе округляются глаза. – Молодой господин, тебе нужно оказать первую помощь. Аптечка на маяке, там сухо и тепло, я не могу оставить тебя здесь. Прошу, доверься мне. – Может, просто бросишь меня умирать? – интересуется Иллуги тихо и не всерьёз, однако неуместная шутка всё равно отдаётся внутри болезненным уколом. – Я так не смогу. – Обещаю, я никогда не наврежу тебе. Могу поклясться. Либо Флинсу сегодня везёт, либо Иллуги ему действительно хочет верить, но он вдруг задумывается на несколько секунд и выдыхает тихое «ладно». Медлить больше не стоит, поэтому руки сами собой тянутся под спину Иллуги и худые коленки, отчего тот сжимается, вновь страшась какой-то неизвестной боли. Флинс старается утешить: ласковым шёпотом, спокойным шагом, мягким поглаживанием пальцем по колену. Хотя вряд ли Иллуги сможет расслабиться с такой жуткой раной, но, может, хоть немного почувствует себя в безопасности? Флинсу этого очень хочется. Из его рук Иллуги вырваться не пытается, но его мышцы ощущаются каменно-напряжёнными на протяжении тех нескольких минут, которые требуются на путь к маяку. Иллуги не вырывается, но дышит хрипло и часто. Иллуги не вырывается, но Флинс видит: ему требуется прикладывать огромное усилие не для того, чтобы вытерпеть боль, а для того, чтобы сдержать порыв соскочить на песок и броситься бежать как можно дальше. И как же это всё грустно, если подумать. Сердце опять что-то скребёт неприятной болью. – Иллуги, когда я развернулся к тебе, то заметил, что ты действовал немного неверно и потому пропустил удар, – начинает говорить Флинс, чтобы отвлечь Иллуги от роящихся в его голове негативных мыслей – таких шумных, что их можно, кажется, услышать фоновым звоном в своих ушах. А может эта собственная тревога начала звенеть внутри Флинса. – Что?.. – Ты неправильно пытался блокировать столь тяжёлый удар, нужно было уходить от атаки, играть на скорости и манёвренности. Я говорю это, потому что хочу, чтобы ты принял во внимание свой промах и смог стать сильнее благодаря ему. А ещё сейчас я просто хочу оказать тебе помощь с ранением, чтобы за время пути к лекарю в Пирамиде не возникло осложнений и рисков. Это лишь забота о твоём благополучии, я не желаю причинять тебе вреда, я хочу тебе помочь и буду очень рад, когда тебе станет легче… Флинсу неведомо, откуда у его красноречия взялась эта занимательная функция убедительных утешений, но он продолжает проговаривать застрявшее на языке «я тебе не наврежу» в такой форме, чтобы это казалось дополнением к другим вопросам. Не талдычит одно и то же, а вплетает в слова все свои небезосновательные заверения в том, что Иллуги он желает только блага. Старается отвлечь, старается не пустословить однотипными фразами, а подкреплять их причинно-следственными связями. – Иллуги, потом тебе стоит ненадолго остаться на маяке, чтобы отдохнуть. Никто тебя не держит, конечно же, но рекомендую набраться сил перед переправкой через пролив. – Сейчас я промою раны, будет больно. Но так не возникнет заражения и тебе не станет потом хуже. – Иллуги, мне снова нужно будет коснуться твоего живота. Прошу, не бойся и потерпи ещё совсем немного. Ты такой храбрый и сильный, так хорошо справляешься… Иллуги на все эти высказывания никак не отвечает: ограничивается слабыми кивками, стискивает зубы перед неприятными моментами, бледнеет, сжимает кулаки. Но молчит. Флинс не знает, находят ли его утешения свой отклик, но в конечном счёте Иллуги никак не вырывается, почти не дёргается от прикосновений, стоически всё терпит. Явно понимает, что это лечение, ему необходима помощь, её нужно принять. Справляется. Флинс просто старается сделать так, чтобы Иллуги приходилось как можно меньше терпеть и совершать над собой усилий. Ущерб для его душевного равновесия неотвратим, но нужно постараться минимизировать его. Потому что Флинс действительно не желает Иллуги причинять никакого вреда. После всех неприятных медицинских процедур и уборки он обнаруживает своего пациента лежащим без движения в кровати с прикрытыми глазами. Лицо Иллуги выглядит болезненно, но спокойно – брови не хмурятся, губы не поджаты, веки не дрожат. Только бледность и неровное дыхание выдают его состояние, а без них можно было бы решить, будто Иллуги просто спит. Флинс подходит к кровати мягкой, но не бесшумной поступью, чтобы обозначить свои передвижения. Ставит в некотором отдалении стул, присаживается на него и дожидается, пока Иллуги откроет глаза. – Как себя чувствуешь? – как только их взгляды пересекаются, Флинс задаёт вопрос – мягко, осторожно, добродушно. – Живот болит, а так... нормально, – Иллуги вздыхает, вперяя взгляд в потолок, и молчит некоторое время. – Ты понял, да? Что я терпеть не могу, когда меня трогают. – Ты не сильно скрывался, если честно, – Флинс делает мелкий извиняющийся жест рукой, а потом обе складывает на груди. Выдерживает подобно Иллуги паузу, обдумывает вопрос, а потом всё же решается его задать. – Не объяснишь, почему тебе так противны прикосновения? На этот раз пауза повисает куда более долгая, но Флинс видит, что Иллуги обдумывает ответ, а потому терпеливо этого ответа дожидается, не смея поторапливать. Если молодой господин захочет, то расскажет. Если же нет, то давить на него будет плохой затеей – Флинс его так ещё сильнее оттолкнёт. Казалось бы, человек совсем рядом, только руку протянуть. Можно было бы коснуться волос Иллуги. Погладить по голове в награду за стойкость. Дотронуться губами до хмурой морщинки между бровей в порыве избавить от тягостных мыслей. Но нельзя. – Я сам не знаю, почему так, – тихий голос Иллуги так внезапно нарушает повисшую задумчивую тишину, что Флинс едва не вздрагивает. – Просто что-то внутри воет об опасности, когда меня трогают. Даже когда обнять пытаются или погладить, тело само собой напрягается и пытается вырваться, а в голове только ожидание боли… – всё тише и тише с каждым словом, а последние слова Иллуги произносит едва слышным шёпотом. – Я не знаю… Если бы ситуация не затрагивала сами прикосновения, то Флинс сейчас нашёл бы уместным протянуть руку к лежащей на кровати ладони и ободряюще коснуться её жестом поддержки. Переплести пальцы. Слегка сжать. Погладить большим пальцем тыльную сторону ладони. – Ты замечательно держался сегодня, молодой господин, – но вместо этого Флинсу опять приходится действовать исключительно словами. – Я никогда не ощущал ничего подобного, но по твоему объяснению примерно могу представить, как было тяжело стерпеть мои прикосновения. Ты очень сильный и храбрый, маленький соловей. – Да не нахваливай, смущаешь, – Иллуги забавно фыркает, чуть отвлекаясь от грустной темы и заметно приободряясь. От этого Флинс не может сдержать улыбки. – Тебя терпеть было почему-то проще. Или потому, что ты всё проговаривал. Или у тебя просто касания другие. – Да ведь обычные человеческие руки, ничего необычного, – Флинс растерянно смотрит на свою ладонь. Перепонок меж пальцев нет, когтей тоже. Внешне его руки от человеческих не отличить. – Они гораздо теплее, – Иллуги поворачивает голову, глядя на Флинса с невинным любопытством. Опять напоминает себя прежнего, а не задыхающуюся от тревоги бледную тень, которой был совсем недавно. Даже лёгкий румянец появился на щеках, вот уж диво. – Можешь протянуть руку без перчатки? Флинс недоумённо моргает, не сразу осознавая суть вопроса, а потом в удивлении хлопает глазами ещё пару раз. Иллуги хочет его коснуться? Сам? Хотя, наверное, если он самостоятельно контролирует процесс, то ему не так страшно, как от внезапных касаний со стороны других. Поэтому Флинс стягивает перчатку и послушно вытягивает руку, задерживая её на некотором расстоянии от Иллуги. Тот тянется навстречу боязно, аккуратно – как же всему этому подходит пресловутое сравнение с напуганной кошкой, которая настороженно крадётся ближе к человеку, оставившему ей еду. От лёгкого прикосновения кончиков пальцев к своей ладони Флинс совсем чуть-чуть теряет контроль над дыханием, позволяя себе вздохнуть резче нужного. Почему-то внутри столько разных эмоций, сколько, кажется, никогда не было. Иллуги изучает его руку постепенно, совершенно не торопясь. Сначала проводит пальцами по ладони и костяшкам, а потом смелеет и обхватывает руку. Немного неловко, слегка нелепо – все пальцы Флинса вместе с большим оказываются прижаты друг к другу и неподвижны, – но осторожно и совершенно безболезненно. Так же, как сам Флинс старался касаться Иллуги совсем недавно. – У тебя руки горячие. Возможно, от этого мне тепло и спокойно. А может ты всё-таки красиво заливаешь в уши всякие слова про «не желаю навредить», «только защищу» и всё остальное… – волнующее прикосновение пропадает, но Флинс всё равно несколько секунд в ступоре продолжает держать руку в воздухе. – Спасибо, что помог. Пожалуй, будь рядом кто-то другой, я бы точно не позволил себя трогать в таком уязвимом состоянии. – Для меня честь слышать такие слова. – Преувеличиваешь, – тихий смешок, а потом Иллуги ложится обратно, вновь прикрывая глаза. – Я ещё немного отдохну, а потом можем отправляться в Пирамиду. Одного не отпустишь ведь, да? Флинс спокойно качает головой, поднимается со стула и оставляет Иллуги отдохнуть. Потом надо будет сменить повязку, что означает ещё один долгий и насыщенный тактильный контакт – ох, Архонты, Флинс этого контакта ждал так долго, что сейчас потихоньку сходит с ума. Иллуги открылся. Иллуги позволил именно ему себя трогать. Иллуги сам протянул к Флинсу руку, сам коснулся его – кожа к коже, без всяких препятствий. Всё это так странно и волнующе, что в груди сердце стучит быстрее обычного. Флинс не думал, что взволнуется настолько сильно, но вот он – стоит на пороге маяка, держится за грудь в районе сердца и старается дышать ровнее. Однако всё-таки правду люди говорят. Сердцу не прикажешь. В тот день Флинс благополучно помогает Иллуги добраться до Пирамиды, где сдаёт под надзор местных врачевателей. Судя по тяжёлому вздоху, Ивар уже знаком с тем, как лечить Иллуги бывает… проблематично. Впрочем, такое количество шрамов возникли не из ниоткуда, поэтому Флинс уверен, что у Иллуги с лазаретом уже появилась какая-то своя стратегия. Например, шантажом и угрозами отгонять всех от себя, прося просто дать лекарства и инструкции, а потом самостоятельно сделать большую часть работы. Или Иллуги просит себя усыпить. Или терпит, но источает такое выразительное недовольство, что врачи спешат сделать всё как можно аккуратнее и быстрее, а потом уйти подальше от такого пациента. Главное, что раны на деле оказались не такими уж жуткими. Новые шрамы, да, но не столь страшные, как хотя бы тот, который выглядывает у Иллуги из-под ворота свитера. Флинса его вид всегда немного напрягал. Рана, из которой получился такой рваный широкий шрам, должна была быть очень болезненной и жуткой. Флинс думает об Иллуги, пока направляется назад к своему маяку. Думает об Иллуги, пока растерянно принимает от прибежавшего бродячего пса несколько новых косточек. Думает об Иллуги, пока раскладывает кости в своей мозаике. Думает об Иллуги, пока ест. Пока спит. Пока бодрствует. Пока сражается. Пока идёт в Нашгород на сделку с торговцем драгоценными камнями. Каждую. Минуту. Думает. Об Иллуги. Поэтому, когда он внезапно оказывается на берегу кладбища и спокойным шагом идёт к маяку, Флинсу кажется, будто Иллуги не реальный, а воображаемый. Галлюцинация. Помутнение рассудка. Было бы логично предположить, что Флинс перегрелся на солнце, отчего у него плохо работает голова и Иллуги является просто плодом воображения, но… В небе над кладбищем, как и всегда, на солнце нет ни намёка. – Доброго дня, молодой господин, – когда странно серьёзный Иллуги подходит совсем близко, Флинс одаряет его волной привычной манерной вежливости. – Позволь сразу поинтересоваться, как твоё здоровье? Раны зажили? – В порядке здоровье. На мне всё заживает, как на собаке, – Иллуги отмахивается, останавливаясь рядом со скамьёй, на которой Флинс сидит. Всё ещё серьёзный и хмурый. – Привет. – Привет, – повторяет Флинс, хотя уже поздоровался. – Чем обязан, маленький соловей? Поставок припасов пока не планировалось. Что-то случилось? – Скорее нет, чем да, – витиевато отзывается Иллуги, присаживаясь рядом на скамью. – Я по личному вопросу. Вот как. Уже это удивляет, потому что из личного у них раньше было только выпить вместе, «позагорать» на кладбище и другие приятные виды времяпровождения без сильной смысловой нагрузки. Ничто из этого не могло заставить Иллуги прибыть без предупреждения вне графика поставок. Поэтому неслабый интерес заставляет Флинса взволноваться, пускай внешне это проявляется только в вопросительном наклоне головы. Что за личный вопрос, Иллуги? Давай же, расскажи. – Мне… ну… – начало выходит скомканным и неуверенным. Иллуги переминает пальцы, и Флинсу нестерпимо хочется протянуть к ним руки, чтобы накрыть своими. – Ты ведь уже понял суть моей проблемы? – Вряд ли мне известны её истоки, – волнения внутри становится всё больше. Иллуги скажет, что после случившегося в их последнюю встречу Флинс стал ему невыносимо противен? Или же что-то иное? – Но суть я уловил, для наблюдательного взгляда это было очень легко. – Я тебе интересен, да? Он выпаливает это так внезапно и порывисто, что заставляет Флинса искренне растеряться. Не только внутренне, но и внешне. Сначала недолгий ступор, потом взгляд блуждает по окружению, потом рот открывается и закрывается, словно у выброшенной на берег рыбёшки, неспособной дышать. Всегда собранный, не обременённый сложностью с подбором слов, Флинс их впервые не находит так сразу. Хочется напрямую сказать, что он в Иллуги влюблён, но ведь… – То есть… ты с такой заботой и вниманием тогда ко мне отнёсся и все те слова говорил, – Иллуги и сам теряется, краснея щеками и начиная интенсивнее изламывать пальцы. Флинс не может сдержать порыва протянуть к ним руки. – И я почему-то не могу им не верить, хотя совершенно не понимаю, зачем ты всё это сказал. Просто чтобы утешить? Или тебя действительно волнует моё благополучие? Я, наверное, надумал себе лишнего, но у меня всё случившееся из головы не уходит и весь ты не уходишь, поэтому… – Иллуги. – Прости, я наверняка просто додумал невесть что, но мне надо прояснить ситуацию… – Иллуги, послу… – Не перебивай, пожалуйста, – Иллуги сбито вздыхает, соскакивая с мысли и делая паузу, чтобы вернуться к той точке сумбурного монолога, на которой его прервали. Однако вместо продолжения хаотичной речи всё же даёт Флинсу высказаться. – Что? – Посмотри вниз. Только осторожно. Иллуги разочек хлопает глазами, а потом послушно опускает взгляд вниз. Туда, где ладони Флинса накрывают его собственные пальцы, чтобы унять нервные попытки сломать их самому себе. Касание длится меньше минуты. Флинс не давит, не сжимает, просто создаёт помеху для движений без причинения какой-либо боли. Он ожидает, что Иллуги отпрянет или отреагирует агрессией, но тот… держится удивительно спокойно. Только с шумом втягивает воздух через нос и снова хлопает глазами. Думает, наверное, как надо отреагировать. – Прости, что без спроса, – Флинс сам аккуратно убирает свои руки, чтобы не испытывать больше терпение Иллуги на прочность. – Испугался, что ты себе пальцы сломаешь. – Хотел сберечь, да? – Верно, маленький соловей. – Потому что… почему? – Потому что ты не выдумывал себе лишнего, – всё это произносится неизменно спокойно. Внутри же Флинс вообще ни капли не спокоен, хотя всегда считал себя далёким от романтики и всех связанных с ней волнений. – Если выражаться просто и без прикрас, то ты мне симпатичен, Иллуги. Надеюсь, это тебя не поставит в неловкое положение. – А если сложно и с прикрасами? – в ответ Флинс загадочно улыбается и разводит руками, предпочитая пока скрыть подробности глубины своих чувств. Не хочется Иллуги смущать. – Ладно... – сбитый вздох, пробежавшийся по губам от волнения язык, попытка вновь начать мять пальцы, но в последний момент Иллуги себя одёргивает. – Я вряд ли смогу тебе сейчас ответить. Вернее, в принципе не смогу сказать что-то внятное. Пока что. Но я хочу... Молодой господин явно не подготовил толковой речи, как Флинс понимает по ещё одной неуверенной паузе. Волнение достигает пиковых значений, потому что все эти «не смогу сейчас» и «пока что» позволяют затрепетать крохотному огоньку надежды внутри. Иллуги звучал так, словно не может ответить только пока. Зато потом есть вероятность получить что-то более конкретное. Взаимность, например? Как же ужасно давно Флинс не был настолько взволнован. Поэтому, когда Иллуги наконец собирается с мыслями и вскидывает решительный взгляд, в теле каждая клеточка звенит симфонией напряжения. – Я хочу тебя коснуться. Снова. …от одной этой фразы могильная тишина кладбища становится ещё более тихой. Не шелестит ветер. Не слышно шорохов призраков. Не слышно собственного сердцебиения, потому что Флинс ждал чего угодно, но только не этого, и у него сердце остановилось, замерло. Иллуги хочет его коснуться. Тот самый Иллуги, у которого на коже росчерками шрамов написано «не смей меня трогать». Тот самый Иллуги, который избегает контакта со всеми – буквально со всеми, – но не с Флинсом. Никогда он не чувствовал себя таким окрылённым и счастливым, никогда он не был так безмятежно радостен в надежде на счастливое будущее. – …это будет честью для меня, маленький соловей, – произносит Флинс не своим голосом – каким-то хрипловатым, тихим. А потом кладёт ладонь без перчатки на скамью и дожидается, пока Иллуги обхватит её. Как тогда. Немного неловко, немного нелепо – он просто обхватывает ладонь Флинса поперёк, заставляя сжать вместе все пальцы. Кожа у Иллуги прохладная, пальцы мозолистые, мелко подрагивают. Ему страшно, это заметно. И Флинс сделает всё, чтобы этот страх снизился. Поначалу Иллуги многого себе не позволяет. На встречах будто забывает о том, что хотел Флинса трогать, поэтому тот осмеливается иногда ненавязчиво предлагать. Сам протягивает ладонь, подходит чуть ближе, чем раньше, и всем своим видом показывает: вот он, можно трогать, щупать, гладить, держать за руку. Иногда Иллуги встревоженно отшатывается, бормоча что-то неловкое и заставляя Флинса в ответ выдавать тонны манерных извинений за свою наглость. Иногда Иллуги немного мнётся в раздумьях, а потом осторожно касается – в такие моменты хочется праздновать победу. Но ещё большее ликование переполняет душу тогда, когда Иллуги доверчиво приближается сам, протягивая руки с тихим «можно?». Поначалу он не позволяет себе многого. Трогает только за руки своей невинно-неловкой хваткой, но Флинс не настаивает на большем. С его прожитыми веками терпение выработалось воистину невероятное, схожее с терпением богов. Можно позволить Иллуги тратить недели и месяцы на выстраивание мостика доверия, по которому он беспрепятственно сможет идти всё дальше и дальше. Флинс искренне радуется, когда к нему впервые льнут почти всем телом, доверчиво утыкаясь лбом в плечо. С каждым разом Иллуги становится всё более смелым, открытым и… даже немного жадным. – Молодой господин, – Флинс намертво зациклился на метафорическом сравнении Иллуги с кошкой. Сейчас вот точно так же не может встать или шевельнуться, потому что тревожная зверюшка пригрелась у него под боком – сидят вдвоём на скамье, и у Флинса, откровенно говоря, начинают затекать ноги. – Прости за вопрос, но ты не хочешь меня отпустить? Поза не самая удобная, хочу размяться. – Пока не хочу. Ещё чуть-чуть, – глухо бухтит Иллуги, обхватывая руку Флинса крепче и прижимаясь к ней, словно к удобной подушке. – Какой же ты тёплый... Комплимент несказанно радует. Как и то, что Иллуги – тот самый Иллуги, который пару месяцев назад шарахался ото всех и избегал любых касаний – теперь может себе позволить Флинса тискать, словно мягкую игрушку. Всё происходящее очень-очень радует, честно. Но от плоской скамьи уже начинает болеть задница. Разумеется, мелкое неудобство Флинс терпит. Ради Иллуги он и не такое готов стерпеть. Внутри цветёт нежная любовь и привязанность, прикосновения с каждой встречей становятся всё смелее – расслабленность и доверчивость Иллуги растут в геометрической прогрессии. Однако всё равно проходит целая вечность перед тем, как он осмеливается наконец Флинса поцеловать. И первая попытка, увы, неудачная. В тишине дома Иллуги, в небольшой комнате они стоят вдвоём возле самого окна. Бёдра Флинса вжимаются в подоконник, Иллуги стоит прямо перед ним. Весь взволнованный, глаза блестят откровенной жадностью, только вот сомнения и тревоги грызут его изнутри, не позволяя просто взять желаемое. Флинс старается дышать как можно незаметнее, чтобы не спугнуть, старается не шевелиться и не смущать пристальным взглядом, хотя ужасно хочется. Со стороны могло бы показаться, что он смущён, растерян, робеет от напора Иллуги и не знает, что делать. Однако на самом деле всё иначе. Флинс просто выжидает, терпеливо наблюдает за Иллуги и позволяет ему набраться храбрости. Но. – Не могу, – когда их губы почти соприкасаются, Иллуги со вздохом отходит на шаг. – Не могу, не получается… как же я это ненавижу… Флинс не осуждает. Не показывает никакого раздражения или разочарования. Для Иллуги такой важный шаг слишком сложен, и никто не собирается заставлять его пересиливать себя, надламывать и принуждать. Никто его не винит, и никто на него не злится. Кроме самого Иллуги. – Вот почему всегда так?! – в порыве внезапной ярости он дёргает волосы на голове, а потом смахивает со стола бумаги и начинает метаться по комнате озлобленным вихрем. – Ничего ведь сложного! Что я, совсем слабак?! – на пол летит металлическая кружка, письменные принадлежности, цветок в горшке. – Просто, мать его, поцеловаться! Почему даже спустя столько… – Маленький соло… – Флинс пытается Иллуги успокоить, но в данной ситуации ему лучше просто молчать. – Замолчи! Не говори ничего! – всё с той же яростью Иллуги швыряет в стену какую-то книгу, и Флинса пробирает лёгкий холодок. Никогда он ещё не видел молодого господина в таком сильном раздрае. – Ты слишком идеальный, слишком хороший! Любой другой нормальный человек не стал бы тебя бояться! А я?! – Просто тебе нужно… – Да ничего мне, на хрен, не нужно! – слова срываются с его языка злым хлёстким шипением. В глазах у Иллуги скопилась влага, руки нещадно трясутся от гнева в сторону самого себя. Как же хочется его погладить, прижать к себе, дотронуться губами до макушки жестом утешения. Но нельзя. – Уходи. – Но… – Оставь меня в покое! До этого Флинс старался оставаться спокойным, не поддаваться эмоциям, не воспринимать злость Иллуги на свой счёт, а побыть для него островком спокойствия. Но после этого злого приказа становится… наверное, обидно. Не сильно, и показывать эту обиду Флинс всё так же не намерен, однако царапающее ощущение на сердце отбрасывает тень разочарования на лицо. К счастью или сожалению, Иллуги этого не замечает. Он в принципе на Флинса не смотрит. – Я буду снаружи, – спокойно, мягко, без тени негативных эмоций. Как и всегда. Дом Иллуги расположен на краю одной из платформ, из которых состоит Пирамида. Флинс доходит до самой её границы, присаживается на выступ и свешивает ноги в воздух, складывая руки на коленях и устало опуская плечи. Интересно, так себя ощущают мужья, которых злые жёны прогоняют из дома в наказание за оплошность? На душе как-то пусто и грустно, а ещё сердце до сих пор царапает досадной обидой. Флинс думает о том, что слишком смело с его стороны было думать, будто он – тот единственный, с которым Иллуги будет комфортно и спокойно. Возможно, из-за нечеловеческой температуры тела с ним действительно не так, как со всеми остальными, поэтому можно иногда трогать и обнимать. Однако на этом всё. Иллуги ведь даже вряд ли испытывает к Флинсу романтическую симпатию – а ведь от почти состоявшегося поцелуя показалось, что наступило наконец счастье и всё взаимно. Просто Иллуги считает Флинса удобным вариантом для преодоления своего страха. Больше ничего. На краю платформы приходится просидеть практически час. С каждой новой минутой Флинс начинает думать, что зря решил сидеть и ждать чего-то. Вряд ли Иллуги захочет с ним говорить даже после того, как успокоится. Надо бы возвращаться на маяк, а там… снова терпеливо ждать, надеяться, верить. Не всё ведь потеряно. Просто с того первого памятного «я хочу тебя коснуться» прошло уже сколько? Месяца четыре, не меньше. Казалось бы, для Флинса это мгновение, а всё равно терпеть и ждать стало уже как-то немного утомительно. Как бы грустно ни было это признавать, но хочется с Иллуги познать всё хорошее, что только может быть в романтических отношениях, пока краткий человеческий век не пронёсся мимо Флинса вспышкой в вечности. Он может ждать столько, сколько Иллуги потребуется. Однако всё равно по прошествии месяцев руки невольно начинают опускаться и возникают мысли из разряда «а не зря ли я это всё затеял?». От невесёлых размышлений отвлекают шаги позади. Иллуги вышел из дома – его тихую поступь Флинс узнаёт только по едва заметному стуку подошв ботинок о металл. Он не оборачивается назад. Не двигается с места, когда позади него Иллуги присаживается на колени. Не вздрагивает от внезапности, когда со спины его обвивают, всё ещё немного подрагивая от эмоций. Иллуги обнимает Флинса так, что его собственные руки оказываются прижаты к телу – похоже на то, как он обычно держит за ладонь. Будто старается ограничить Флинса в движениях, и это внезапно наталкивает на мысль. – Прости, – но сначала надо дать Иллуги собраться с мыслями. – Я понял, что когда... если кого-то целовать, то зрение становится сильно ограничено. Даже если я держу глаза открытыми, то не вижу твоих рук. Поэтому я приблизился и испугался, что ты мне навредишь из слепой зоны, а потом взбесился. Надоело бояться, ужасно надоело... как же я это ненавижу... – Всё хорошо, маленький соловей, – Флинс осторожно приподнимает одну руку и сгибает в локте, чтобы скованно дотронуться до предплечья Иллуги. Можно засчитать за победу то, что он лишь едва-едва напрягается, не отскакивая в сторону. – Я тебя понимаю и не злюсь. – Но ты расстроился, – Иллуги прижимается теснее, ставя подбородок на плечо Флинса. – Со стороны заметил, какой ты тут сидишь грустный. Мне совестно, я не хотел так… просто случайно вышел из себя. Сначала запаниковал, потом разозлился на свою трусость. На секунду захотелось, чтобы ты меня ударил, если честно, – Флинс от такого заявления озадаченно поворачивает голову вбок, заглядывая Иллуги в лицо. У него глаза чуть покраснели, а на губах ранка – так сильно прикусил. – От того, какой ты хороший и понимающий, мне только гаже стало. Вот как. Что-то Флинсу становится боязно, что этот разговор может привести к печальному результату. Когда говорят «ты слишком», то будто бы недовольны. Не важно, слишком хороший или слишком плохой. – Прости? – Ну вот опять, – Иллуги обречённо посмеивается и секундное напряжение уходит прочь. Недовольства не чувствуется. – Не извиняйся. Мне, конечно же, очень нравится, что ты хороший. Прости ещё раз. Флинс растерянно поглаживает Иллуги кончиками пальцев по предплечью, размышляя над мыслью, появившейся в голове. Раз всё разрешилось вполне благополучно, то можно ведь попробовать снова? Только на этот раз… – Иллуги, – Флинс привлекает к себе внимание, частью себя не веря, что собирается произнести это вслух. Но после вопросительного «м?» пути назад уже нет. – Ты можешь связать меня. Для ощущения собственной безопасности.  Сначала Флинс получает в ответ на такое замечательное предложение шокированную тишину. Потом – суетливые отказы, смущение и «ну нельзя же так!». Потом приходится извиняться, убеждать, что не хотел обидеть, а просто… предложил метафорический костыль, раз самостоятельно пока ходить не получается. Потом пришлось заверять Иллуги в том, что Флинс не считает его слабым, потом Иллуги извинялся за себя, потом опять Флинс извинялся – в сумме, откровенно говоря, получился какой-то бред, поэтому пришлось идею задвинуть в дальний ящик. И достать из него спустя ещё недели две. – …ладно, – на этот раз Иллуги не отходит после неудавшегося поцелуя, но немного отстраняется. Закусывает губы, игнорирует – боги, наконец-то не напрягается – ласковое поглаживание по локтю, а потом смотрит Флинсу в глаза с мрачной решительностью. – Ты точно уверен, что можешь мне позволить тебя связать? – Да, – спокойный кивок, отражающий полную внешнюю уверенность. Хотя внутри, стоит признать, Флинс слегка раздосадован тем фактом, что они могут поцеловаться только вот так. С костылями. – Я тебе доверяю. Спустя почти час – пришлось поискать верёвки и ещё раз убедить Иллуги, что всё в порядке – Флинс оказывается сидящим в изголовье кровати. Руки связаны за спиной, причём не просто запястья – плотная верёвка обвивает грудь, плечи и предплечья, из-за чего шевелить получается только кончиками пальцев. Не то чтобы Флинсу было слишком сложно вырваться из пут, но и не совсем легко. Пока он будет возиться, у Иллуги будет время заметить опасность, вскочить, отбежать. И это даёт ему ощущение безопасности. – Можно? – на бёдра Флинса Иллуги присаживается с виновато-горестным видом. – Мне жаль, что приходится так… – Иллуги, соловей мой, – будь мягкость в голосе чем-то более материальным, то эта могла бы обвить Иллуги тёплым согревающим одеялом, – для меня главное, чтобы тебе было комфортно. И получить от тебя прикосновения будет удовольствием в любом положении, поэтому я не чувствую никаких неудобств, – когда Иллуги кладёт прохладную ладонь Флинсу на щёку, тот слегка поворачивает голову, чтобы поцеловать её по краю. – Делай всё так, как считаешь нужным. Иллуги кивает с трогательно-серьёзным видом. А потом сокращает расстояние и сразу же касается губ Флинса своими, не давая себе времени на сомнения и тревоги. Долгожданный поцелуй заставляет его замереть всем телом и затаить дыхание. У Иллуги такие приятные губы. От него пахнет травяным чаем с чем-то сладким, и поцелуй на вкус такой же. В первые секунды это просто статичное касание, никаких движений, только сердца в грудных клетках стучат в унисон. А потом Иллуги сбито вздыхает, подсаживается ближе, приоткрывает губы и… Оказывается, не только Флинс ждал этого поцелуя. Жадность Иллуги начинает ощущаться почти сразу. Пускай неумело и неловко, но целует Флинса он с такой чувственностью, что пальцы на связанных руках сжимаются в кулаки. Иллуги льнёт к нему и начинает блуждать руками по торсу через ткань рубашки, иногда поддевая пальцами верёвки. Он ёрзает и извивается от чувств, испытывая явное удовольствие от поцелуя, а Флинс просто старается ненавязчиво отвечать и сдерживать себя от сильного желания сорвать верёвки, сгрести Иллуги в охапку и поцеловать так, чтобы не только страхи забыл, но и собственное имя. Оголодавшее тактильное чудовище внутри желает наесться до отвала при виде такой возможности. Но Флинс сдерживается, терпит, ждёт… А потом Иллуги издаёт в поцелуй тихий приятный стон, и «сдерживаться» становится пыткой. Если бы только Флинс знал, что всё это затянется и в молодом господине проснётся его собственное оголодавшее по прикосновениям чудовище, то… да ничего бы он не сделал. Оставил бы всё как есть. Потому что даже если пытка, то ужасно приятная. – Мне так нравится… – шёпотом признаётся Иллуги, отстраняясь на секунду. Потом снова целует и снова отпускает губы Флинса. – Можно ещё? – и снова. – Можно ведь? – и опять. – Пожалуйста… Флинсу приходится сделать над собой усилие, чтобы не долбануть себя затылком об стену, потому что весь этот невозможный Иллуги вызывает у него именно такое желание. Ещё спрашивает. Просит. Как будто не видит, что Флинс от одного только поцелуя полностью потерялся в ощущениях и чувствах. Как будто не чувствует его сбитого сердцебиения под своей ладонью. Как будто не понимает, на чём сидит. – А тут? – мягкие губы с мелкими ранками касаются подбородка Флинса. – Тут можно? – и щеки. – И здесь? – в уголке глаза, почти на виске. – Тут? – рядом с ушной мочкой. – Как же это приятно, когда не страшно… От абсолютно внезапного укуса на шее Флинс мелко вздрагивает, совсем не ожидая такой подлости. Получилось слабо и было скорее от переполняющих эмоций, но Иллуги всё равно удивил. Пока он шепчет извинения и кается в несдержанности, Флинс произносит неизменно мягкое «всё в порядке, продолжай» и ещё не знает, на что подписывается. В тот вечер Иллуги не отлипает от него почти час, трогая и целуя всё, к чему открыт доступ одеждой. У Флинса на шее остаётся красноватый след от укуса, саднят губы от поцелуев, а руки ноют после верёвок, но из дома Иллуги он выходит одурелым от свалившегося счастья. А потом это повторяется в каждый его визит в маленький домик на краю Пирамиды. Встречают его там неизменно одинаково: суетливый Иллуги, мнущийся от нетерпения, приятный полумрак и моток верёвок на кровати. Флинс был прав. В Иллуги всё это время действительно дремало голодное до прикосновений чудовище – как только он смог распробовать, каково бывает в безопасности наслаждаться приятными касаниями, то свихнулся от новых возможностей. Каждый раз Иллуги заходит всё дальше и дальше. Начинает с обычных поцелуев в губы, иногда переходит на шею. Трогает за плечи и грудь. Потом начинает чаще кусать от чувств. Потом начинает заползать руками под рубашку Флинса и в поцелуях смело проникает языком ему в рот. А потом однажды звякает пряжка ремня на брюках. Правда дальше краткого прикосновения руки к возбуждению Флинса дело не идёт. – Прости… я забылся. Прогресс имеется не только у Иллуги, Флинсу сегодня связали только запястья. С каждым разом свободы всё больше и больше, хотя, наверное, это всё-таки тоже прогресс Иллуги, а не его собственный. – Я немного удивлён твоей решительностью, – честно сознаётся Флинс, пока Иллуги снимает верёвки с его запястий. – Не торопись, если не готов. – В том и дело, что вроде готов, – он усаживается на свои пятки рядом с потирающим запястья Флинсом. – Я понял недавно, что позволяю тебе спокойно себя трогать. Напрягаюсь, только если со спины подходишь, но в таких случаях расслабиться полностью вообще невозможно. – Я понимаю. Никто тебя не заставляет быть полностью расслабленным. Думаю, это в целом противоречивые понятия, и невозможно принудить расслабиться… Флинс осекается на половине предложения, понимая, что мысль его ушла куда-то не в то русло. А ещё продолжить говорить не получается, потому что Иллуги подаётся ближе, накрывая его губы своими. Вот так вот. Безо всяких верёвок. Очень-очень смело. Флинс поначалу не позволяет себе шевелиться, потому что Иллуги наверняка от малейшего движения напряжётся и отстранится. Однако тот сам в какой-то момент берёт его руку и тянет к своему боку, позволяя приобнять, погладить, приблизить для более глубокого поцелуя. А потом Иллуги вовсе забирается обратно к Флинсу на бёдра, и внутри от этого разрастается такое ликование, какого не было от побед над Дикой Охотой. Сегодня они одержали победу над страхами Иллуги. Очень важную и большую победу. Жаль, конечно, что пока не одолели их все, но сдаваться Флинс не намерен. Весь этот долгий тернистый путь напоминает долгую лестницу вверх с высокими ступенями, перед каждой из которых приходится остановиться, подумать о том, как будет легче преодолеть такую высоту, набраться сил для этого, а уже потом карабкаться дальше. Иногда можно упасть на предыдущую. Иногда можно откатиться кубарем сразу на несколько. А ещё какие-то ступени проходятся быстро, по нескольку за раз, тогда как перед другими можно торчать месяцами, подыскивая способы их преодолеть. Флинс одним одиноким вечером на кладбище обдумывает эту метафору, представляя, как усаживает Иллуги на свои плечи и помогает забраться на следующую ступеньку – да, некоторые из них настолько огромные, что превышают их рост. Казалось бы, их сложно преодолеть быстро, однако у Иллуги внутри ожило жадное до касаний чудище, а ещё он отличается завидным упорством. И бараньим упрямством. Поэтому перед делами интимными проходит, неожиданно, не вечность, а всего лишь краткий месяц, проведённый почти полностью на расстоянии из-за загруженности. Флинс успевает заскучать, да и Иллуги тоже, судя по тому, с каким энтузиазмом встречает после разлуки. – Я хочу… – его руки блуждают у Флинса под распахнутой рубашкой, гладят мышцы пресса, касаются сосков, и от этого очень сложно думать. – Так хочется большего… я каждый день о тебе думал, чуть с ума не сошёл… – Я весь в твоём распоряжении. Можешь брать всё, что только захочешь, маленький соловей. Иллуги благодарно гладит Флинса по щеке, шепчет о том, какой он хороший и как сильно нравится, отчего сомнений в своём решении нет никаких. К тому же, в последнее время мелькала мысль, что если дело дойдёт до грехопадения, то Флинсу спокойнее будет лечь под Иллуги и отдаться ему, чем каждую секунду бояться навредить. Так будет лучше им обоим, а потом, когда вся эта долгая война со страхами окончится наконец абсолютной победой, Флинс самолично вознесёт Иллуги на вершины блаженства, показав то, как может быть бесконечно приятно доверять кому-то своё тело. А пока что… – Я люблю тебя, – услышать столь громкие слова прямо на моменте проникновения Флинс не ожидал, отчего его промывает удовольствием одновременно физическим и эмоциональным. Пальцы рук вцепляются в простыни, спина прогибается, глаза жмурятся от удовольствия. – Какой же ты красивый, Кирилл, как же я тебя люблю… Процесс прелюдии и подготовки для Флинса смазался в череду поцелуев, прикосновений и попыток выдерживать напор Иллуги, дорвавшегося наконец до желаемого. Однако сейчас сознание озаряется, реальность воспринимается отчётливее: видны маленькие пылинки в полоске лунного света и капли пота на плечах Иллуги, слышно его сердцебиение и шум ветра на улице, под кончиками пальцев чувствуется шероховатая текстура простыней и разгорячённая кожа самого Флинса, придерживающего свою ногу под коленом, чтобы была отведена в сторону. – Я тебя тоже люблю. Иллуги – маленький соловей, миниатюрный юноша, помещающийся обычно в объятиях целиком – вдавливает его в постель весом своего тела с крепкими мышцами тренированного воина. Его сильные руки обхватывают талию Флинса, иногда соскальзывая на грудь или бёдра. Его шрамы наконец-то читаются не категоричным «не тронь», а вызывают желание коснуться каждого, исцелить, утешить старую боль. Иллуги неловкий. Неопытный. Флинс тихим шёпотом подсказывает ему, как правильно, направляет своими прикосновениями, подбадривает глубокими поцелуями, но нужно честно признать: всё происходящее бесконечно приятно даже при условии неопытности и неловкости. Выровненные со временем, уверенные ритмичные толчки приносят исключительное удовольствие. Флинс задыхается от чувств, гортанно стонет от особенно глубокого толчка, чувствует налипшие на лицо и плечи волосы, которые хочется смахнуть в сторону, но Иллуги не даёт возможности – в какой-то момент расходится так сильно, что у Флинса ошарашенно распахиваются глаза от интенсивности ощущений. – Спасибо… Неизвестно, кто именно это произносит. Может, Иллуги, а может сам Флинс. А может они оба – сложно разобрать, потому что сознание мутнеет от вспышки финального удовольствия. Флинс не думал, что может быть настолько счастлив. Не думал, что Иллуги хоть когда-нибудь позволит себя коснуться. Однако при правильном подходе можно одолеть даже самые сильные страхи.