Бессонница

       Прошёл ровно месяц с тех пор, как исчез Тэён. Не с радаров, а из этой вселенной. Из мира, где небо голубое и ночью сверкает созвездием из пяти точек, он попал в другой — туда, где над головой разливаются оттенки фиолетового, на закате перетекающие в пурпурный, плывут мятные облака и неправильный узор из звёзд не имеет названия. Мингю сам там был. Когда-то давно, почти три года назад, наверное. Он чётко помнил всё: от паники, накрывшей его в первый день с головой, но уже к вечеру притупившейся, только чтобы ночью подступить к горлу оттого, что обратно не вернуться, до последнего своего вздоха там, когда уходить не хотелось совершенно, но его руку всё равно нежно берут и прислоняют к зеркалу, чтобы после обмена тут же разбить его на мельчайшие осколки. Мингю не знает, что тогда чувствовал Чонхо. Они не говорили об этом даже после стольких лет. Потому что… зачем? Он знает причину такого поступка, она вполне логична. Если бы они с Чонхо поменялись ролями, он бы поступил точно также. Потому что видеть то, как на твоих руках умирает тот, кто дарил самые светлые моменты, очень больно. У Мингю эти моменты прежде были только с Тэёном, Санхёном и маленьким бесёнком, которого оставляли с ним. После «приключения» в этот список попал и Чонхо. Который взрослый, которому двадцать два года. Который не общался с матерью долгие годы, рассорился почти со всеми друзьями, игнорировал «нуну». Чонхо, который объявился спустя почти год после последней встречи, шокировал своим появлением, а теперь целовал его каждое утро. Который обожает играть с осветлёнными волосами Мингю, что стабильно красят в песочный цвет. Который мягко оставляет красноватые засосы на шее и плечах, с каждым разом стараясь запомнить вкус чужой кожи, будто больше никогда не сможет этого сделать. И Мингю это нравится. Он признаётся сразу — не Чонхо, но себе. Признаётся в том, что ему хочется просыпаться только из-за бережных касаний чужих губ, чтобы, сидя на кровати, всё-таки повернуть голову к свидетельству о заключении брака, которое в этой стране ничего не значит, даже если очень хочется. Мингю нравится чувствовать, как трепетно расплываются чужие чувства по его телу, когда Чонхо трогает его везде, куда только может дотянуться. Вся жизнь, если она пройдёт рядом с Чонхо, нравится. Но что-то всё равно ломается, оставляя ничем не прикрытые шрамы на сердце, когда он понимает, что забыл.        Забыл того, кто был рядом с детства. Того, кто брал на себя ответственность за все косяки, сделанные Мингю в порывах глупости и подросткового максимализма. Того, кто вытащил его с крыши, заставив продолжить жить, а потом извинялся за всё подряд, хотя это ему сломали палец, а не он — кому-то. Того, кто не мог спать в одиночестве, когда Мингю и Мин меняются местами обратно, каждый возвращаясь на своё место. Забыл того, кто без него сошёл бы с ума.        Да, он вспомнил его тогда же, но какая разница? Ведь, если он забыл, то это значит, что случилось самое странное. Не страшное, а именно странное. Тэён как-то смог исчезнуть из этого мира. Где небо ярко-ярко голубое после сезона дождей. Тэён ушёл, забрал с собой приличный такой кусок из сердца Мингю. Забрал и оставил только пустоту, что, конечно, постепенно зарастала под влиянием воспоминаний, прорвавшихся сквозь законы вселенной, но маленькой зияющей дырой кровоточила каждый раз, когда в нос ударял запах гардений. О каком «До встречи» может идти речь, если они уже никогда не увидятся? Этот вопрос разрывает душу Мингю на части каждый чёртов день, час, минуту, миг, потому что ответа на него никак не узнать. Они никогда не увидятся. Будут ли помнить друг друга дальше? Сколько лет пройдёт прежде, чем из памяти Мингю исчезнет лицо Тэёна? А из Тэёна — Мингю? Второе, конечно же, невозможно: с ним рядом всегда будет Мин, что делит с Мингю одно лицо, комплекцию и имя. Который делит с ним Тэёна. И это неправильно, потому что любовь романтическая и любовь дружеская, хотя, скорее семейная — совсем разные, но отделаться от мысли, что всё именно так и никак иначе, он просто не может. Мингю ломается, теребя пальцами цепочку от подвески. Последний подарок, оставленный ему и Чонхо на память.        Он знает, что Тэёну лучше там. Там, где небо режет глаз своим фиолетовым окрасом и мятными облаками, так сильно выделяющимися на его фоне. Там, где есть второй Тэён, и наверняка найдёт с ним общий язык так же быстро, как сделал это Чонхо со своей мини-копией, но и отвесит несколько оплеух за то, что обидел когда-то Мина. Там, где, возможно, никто никому не врал, ведь уход Чонхо мог изменить значительно больше, чем казалось. Тэёну лучше быть рядом с любимым человеком, чтобы нежно прижимать его к себе, гулять с ним по мосту над Ханган, держать за руку, переплетать пальцы. Там, где счастье будет бить через край. Мингю хочет избавиться от неприятных когтей судьбы, что разрывала сердце в клочья, когда во снах он видит улыбающегося Тэёна. Это больно. Больно, потому что — Мингю знает — на том конце он тоже кому-то снится. Кому-то, кто имеет право на счастье такое же равное, как и сам Мингю.

* * *

       Жизнь идёт своим чередом даже спустя полгода: Кэнди привыкает к лежанке, закреплённой на окне; Чонхо осваивает всё новые высоты кулинарных изысков, совсем не возражая, что за готовку, по большей части, всё равно отвечает он; его мелкая версия влюбляется в девочку из параллельного класса и рассказывает об этом, прося хотя бы маломальского совета; Санхён ремонтирует-таки свой обветшалый участок, что настолько породнил из всех. А Мингю накрывает чередой кошмаров.        Не наяву, но ощущались они настолько ярко, что, если бы рядом на кровати на лежал Чонхо, он бы точно впал в истерику. Мингю не говорит ничего, даже когда на него обеспокоенно смотрят в одну из подобных ночей. Он просто утыкается в плечо любимого человека — правда, на миллион процентов, любимого — выливая все страхи в безмолвном рыдании. Искренне благодарен Чонхо за то, что тот не пытается выпытать у него ответы, а терпеливо ждёт, когда Мингю будет готов рассказать обо всём сам. А может, он и вовсе всё понимает: причину слёз посреди ночи, отрешённого взгляда, иногда берущего верх над реальными чувствами Мингю, беспокойного сна и кошмаров. Может, Чонхо понимает всё гораздо лучше, чем кажется, потому что у того не возникает ни малейшего подозрения, что Мингю мог любить кого-то ещё. Чонхо просто знает, что дело совсем не в этом, даже если ему не говорят до победного. Он доверяет Мингю. Позволяет самому во всём разбираться, потому что именно об этом его молча просят, когда, стоя на балконе, ухватываются за край белой рубашки — что на секунду кажется Мингю кроваво-красной.        Мингю не говорит о кошмарах. И тем более не хочет, чтобы Чонхо знал, что в половине из них появляется он. Осунувшийся, истекающий кровью на кафельном полу. Эта картина накрывает с головой, словно пуховое одеяло, но кирпичом бьёт прямо по затылку, раскраивая череп. Он боится. До чёртиков боится, что однажды действительно увидит эту картину. И только после третьего такого сна понимает, как чувствовал себя Чонхо, когда в конце такого далёкого сентября обнимал полуживого Мингю, за день до этого закрывшегося в ванной, чтобы не уходить. В ту — третью — ночь Мингю просыпается и сквозь пелену слёз, капающих на простыни, глядит на Чонхо, что, словно почуяв неладное, просыпается почти сразу. Глядит с пониманием и осознанностью, которые прежде чувствовал в последний раз только до ухода Тэёна. Почему-то думается, что там, на другом конце вселенной, Мину снится то же самое, но вместо Чонхо — Тэён, которому тоже нелегкими путями удалось подвести его к тому несчастному зеркалу. Зеркалу, которое им, Чонхо и Мингю, так и не привезли. Зеркало, которое они обнаруживают в квартире Тэёна, вторгнувшись туда сразу после срыва Мингю, вызванного сообщениями без двух галочек.

* * *

       Мингю творит полнейшую херню, когда обнимает Чонхо со спины на балконе, утыкаясь куда-то между лопаток — про себя шутит, что у этого человека точно есть ангельские крылья в одной из вселенных — и просит прощения. Он и сам не понимает, за что именно извиняется: за то, что каждую ночь своими истериками будит мужа, за своё поведение в общем или за то, что осознал всю глупость своих действий там только сейчас. Там, где сиреневое небо лавандовой короной скручивается на головах Тэёна и Мина. Чонхо тогда расцепляет его руки, чем до безумия пугает Мингю, но только чтобы развернуться. Подхватывает любимого под колени и усаживает на подоконник, чтобы чуть нависнуть над ним и поцеловать. Так чувственно и так нежно, как умеет только он. Мингю чувствует себя самым счастливым в тот момент, хотя на периферии сознания до сих пор маячит саднящая боль от потери кого-то важного. Тогда он понимает, что не сможет смириться с уходом Тэёна никогда. Никогда, даже если рядом всегда есть Чонхо и остальные. Никогда, потому что Тэён заслуживает, чтобы о нём помнили. А херню он творит мысленно. Херню, потому что на секунду задумывается, что был бы не против поменяться с Мином местами ещё раз. Потому что желание попрощаться по-нормальному никак не уходит. Потому что Тэён стал семьёй. Последней частичкой семьи, которую Мингю и так всю растерял сквозь года. Херню, потому что хочется кричать от боли и тоски, а получается лишь растворяться в блаженстве, когда Чонхо подхватывает его на руки и несёт на кровать, чтобы начать расцеловывать шею, плечи и ключицы. Херню, потому что Мингю впервые думает, что может отпустить Тэёна и без объяснений. За это с молчаливой благодарностью вдруг глядит на Чонхо, читая в его тёмных глазах все те неозвученные мысли, которые и его захлёстывают после каждой истерики мужа.

* * *

       В следующий раз, с промежутком в три долгих месяца, Мингю думает о Тэёне днём, а не в ночном полумраке, сразу после того, как Чонхо надевает ему на безымянный палец серебряное кольцо, где с внутренней стороны изображена Кассиопея. Чистая формальность, для их страны это всё равно ничего не значит, ровно как и висящее в рамочке над кроватью свидетельство о заключении брака. О Тэёне он вспоминает, когда осознаёт абсурдность собственных действий: такое же, но с Андромедой на внутренней части, кольцо надевая на руку Чонхо прежде, чем тот сделает это сам. Чтобы по-честному, как у тех, кому можно. Тэён возникает в голове секундно, мелькая лишь фразой «я бы улетел в Европу», которую когда-то в детстве сказал, глядя прямо в небо. Небо, которое было голубым, а не сиреневым, и облака на котором белые, а не мятные. Мингю опять его не слушает. Хочет, но не может, потому что больше бежать от трудностей не желает. Чтобы было просто не желает. Ему бы посложнее, чтобы можно было отдаваться с головой и бороться. Бороться за себя, за Чонхо, за их не самое приятное прошлое, но такое ослепительное настоящее, что с каждым днём всё лучше. За желаемое будущее здесь, в Корее, даже если государство их не признаёт. Хочет бороться, потому что Тэён за своё счастье тоже борется, а не бежит в неизведанность, как хотел когда-то, и Мингю в этом уверен. Ему крышу сносит от накативших разом эмоций, и он смазано целует Чонхо, обнимая за шею, отдавая в этот поцелуй всего себя. Бесконечно доверяя самые потаённые глубины сознания, кроме одной. Кроме той, где пусто, потому что здесь нет Тэёна, который точно посмеялся бы над этими бесконечными мечтателями.

* * *

       Они впервые заговаривают о Тэёне, когда Мингю не может уснуть. Он понимает это с самого начала, но ещё час лежит с закрытыми глазами, прижатый к Чонхо — потому что тому уже через полчаса надоело чужое переворачивание с бока на бок, и он ловит Мингю поперёк, прижимая ближе, чтобы тот чувствовал вздымающуюся грудную клетку спиной. Это успокаивает Мингю, правда, но он всё равно не может заснуть. Боится. Боится, потому что кошмары не отпускают его, показывая образ полуживого Чонхо, истерию Тэёна, мёртвое тело Сонёля, бабушку на больничной койке. Всё самое ужасное, что воспалённый мозг мог представить.        Когда свет от луны пробивается через незашторенные балконные окна, ползает по стене и задевает настенные часы, взгляд Мингю невольно падает на стрелки. Час ночи. Ровно. «Ещё тринадцать минут» думает он, а потом слышит громкие удары дождя, который обрушился на город. Мингю знает, что зеркало на той стороне разбито, что оно больше не работает. Знает, но надеется, что сегодня ему повезёт. Надеется, что сегодня он сможет ещё раз увидеть Тэёна, его улыбку и горящие от счастья глаза. Увидеть Мина, место которого когда-то занял и не жалел об этом ни разу. Просто чтобы знать, что у них всё хорошо. Убедиться.        Хватка Чонхо значительно ослабла, когда тот уснул, так что Мингю без особых усилий выпутывается из любимых рук, чувствуя острую необходимость сесть перед зеркалом, которое они всё-таки вывезли из квартиры Тэёна. Не стали селиться там: слишком неуютно стало после того, как хозяин сгинул в неизвестности сиреневого неба, да и желания приватизировать чужой дом не было ни у кого. Да и смысл, если у них договор аренды действителен ещё минимум полтора года?        Не трудится обуть тапки, босыми пятками ступает на холодный пол, чувствуя, что от лёгкой паники подкашивает колени. Мингю не идиот, он прекрасно понимает, что в тринадцать минуть второго ничего не произойдёт. По зеркалу не пойдёт рябь, он не увидит в отражении никого, кроме себя настоящего. Ему просто нужно убедиться. Поэтому успевает схватить с тумбочки телефон, а после тихо закрывает дверь, стараясь лишний раз не скрипеть половицами. На дисплее показывает десят минут второго, когда он заходит в гостевую спальню, больше походившую на физическое напоминание о существовании Тэёна, со всеми этими рисунками, сделанными Мином в этом мире, чёрной толстовкой, документами на квартиру, в которую Мингю не хочет заходить один, даже если требуется, и этим злоебучим зеркалом, с которого всё началось. Отражающая поверхность уже почти вся превратилась в крошечные осколки, которые по какой-то причине не рассыпаются, но было у Мингю такое чувство, что стоит дотронуться до своего отражения, которое уже собрать нельзя было, — и оно рассыплется. Поэтому он никогда не трогает. Пыль стряхивает со всего, кроме этого зеркала, словно даже прикосновение к деревянной раме может всё разрушить. А сегодня хочет, но понимает, что нельзя. Они все сейчас там, где должны быть: Мингю и Чонхо — под голубым небом и яркой Кассиопеей, а Мин и Тэён — под сиреневым и безымянным созвездием. Он опускается на мягкий ковёр, который был расстелен здесь чисто формально, для иллюзии уюта, которого здесь почти никогда не бывает: редко когда кто-то остаётся у них на ночь.        Хочет что-то написать, но не может, потому что обзор тут же закрывает пелена слёз, когда в тринадцать минут ничего не происходит. Мингю знал, что так и будет, но всё равно беззвучно роняет слёзы. Брешь между их мирами закрылась, когда Чонхо разбил зеркало с той стороны. И Мингю его не винит, вовсе нет. Как раз наоборот. Понимает, что сделал бы также. Абсолютно всё сделал бы точно так же, как когда-то сделал Чонхо, если бы они поменялись ролями во всей этой истории. Наверное, из-за этого осознания он не пытается прятаться или оправдываться, когда на плечо ложится ладонь мужа. Мингю в который раз за последний год пробует это слово на вкус. Муж. Любимый. Он никогда не говорил этого вслух, как и Чонхо, но безумно хотелось. Они не давали друг другу прозвищ, как обычно делают парочки, и почему-то именно сейчас этот факт начинает давить на лобную долю. Потому что хочется. — Прости, что разбудил. — шепчет Мингю, когда за прошедшие три минуты ничего не случается, а Чонхо просто садится рядом, поглаживая шейные позвонки, спрятанные под отросшими волосами, покрашенными в песочный цвет. — Может, расскажешь, что происходит? — также тихо интересуется Чонхо, совсем не думая как-то реагировать на извинения, в которых не было смысла: он не спал; не мог уснуть, потому что чувствовал, что с Мингю что-то не то.        Прекращая массировать чужую шею, Чонхо осторожно касается левого плеча мужа, боясь, что его руку одёрнут, но этого не происходит. Поняв, что Мингю не возражает, притягивает светлую голову ближе, вынуждая почти полностью облокотиться на вздымающуюся от усталых вздохов грудь. Они оба устали, но по разным причинам, и Чонхо так хочется узнать, что выматывает Мингю! Хочется, но он не может выпытывать. — Кошмары. — Мингю прикрывает глаза, чувствуя, что сейчас он в безопасности, даже если сию минуту зеркало взорвётся осколками стекла, которые полетят прямо в него одного. — Уже почти год. Постоянно разные, но не совсем… Там много страшного. Там… — он срывается на обессиленный всхлип, потому что не может выбросить из головы осунувшееся лицо Чонхо или очередной приступ Тэёна, в котором он навредил сам себе. — Там полный пиздец. — выдыхает Мингю, поворачивая голову, чтобы уткнуться в шею мужа и чувствует призрачный запах миндаля, которого в этой квартире не было никогда. Не было физически. Просто всегда, когда Чонхо рядом, этот запах точно должен быть. Он помогает. — Там Тэён? — уточняет Чонхо, а Мингю готов провалиться сквозь землю, потому что ему до того стыдно стало, хотя он даже ничего плохого не делал. За слабость стыдно. За то, что он может только кивнуть, не зная, как остановить резко сорвавшиеся слёзы. За то, что до сих пор не отпустил.        Мингю искренне хочет, чтобы Чонхо его ударил. Выбил всю дурь из его тупой головы и вернул в реальность. Вбил в голову, что прошлое нужно отпустить, жить дальше, смириться. Но Мингю и так смирился. Он смирился с тем, что Тэён не вернётся. С тем, что никогда его больше не увидит и не услышит. И последнее бьёт сильнее всего, потому что манера речи у этого придурка была до боли родная и особенная, которой ни у кого в мире не могло быть. Он смирился, но не отпустил. Потому что как… Просто как можно взять и отпустить того, кто был рядом в самые трудные минуты? Кто рассыпался ради тебя на части, когда ты сам не мог собраться в единую картину? Кто вытаскивал из течения «Стикса», когда Мингю стоял на парапете? Это всё — Тэён. Его Тэён. Они так и не поговорили по-нормальному. Он сам так и не извинился перед Тэёном за всю ту херню, что выливал ему на голову из года в год, прежде даже не жалея, ведь, мол: «он сам просит». — Я просто… Не знаю. Я хочу, чтобы он был счастлив. Он больше не вернётся, и это будет правильно, но… — запинается, когда к горлу подступает предательский комок слёз, — Но его помним только мы. Даже этот ебучий мир забыл его, стёр из памяти. — Мингю срывается. Он разворачивается на месте, утыкаясь в плечо супруга, потому что не может больше терпеть дрожащих рук. Потому что его накрывает осознание. — Я начинаю забывать его лицо. Нет вообще ничего, кроме этих злоебучих рисунков, в сторону которых даже смотреть больно. — слёзы мочат футболку Чонхо, но никому сейчас нет до этого дела. Потому что только теперь Чонхо понимает, что именно выбило Мингю из колеи.        Чонхо поглаживает любимого по спине, целует в макушку и со смесью ненависти, обиды и стыда смотрит на кое-как существующее зеркало. В том, что у них нет способа связаться с той стороной, целиком и полностью его вина. Он не подумал, чем это обернётся для него самого и Мингю. Не подумал, каково будет Мину и Тэёну. Просто хотел сберечь единственное, что было дорого тогда, и будет дорого уже до конца вселенной. Хотел сберечь жизнь Мингю. На языке крутятся извинения, но их перерубают на корню, даже до того, как Чонхо заговаривает. — Это так паршиво. Знаешь, насколько сильно хотелось рыдать, когда ты разбил зеркало в том мире, а оно пошло трещиной в этом? Безумно… Но я бы сделал то же самое. Только сейчас, блять, понимаю, зачем ты это сделал. — пальцы сами собой сжимаются на футболке мужа, даже через неё царапая кожу. Он сказал это, признался. — Понял, почему ты это сделал. Только тогда, когда в кошмарах появился ты. То, чего я боюсь. Потерять тебя. — приходится глотать слёзы, неразборчиво бубня несвязные слова в такое родное плечо, сильнее в него вжимаясь. И Чонхо понимает. Понимает абсолютно всё, что пытается сказать Мингю. Старается изо всех сил обхватить его руками так, чтобы скрыть от мира. От треклятого зеркала, что мозолит глаза своей безжизненностью.        Чувствует, что этого не хватит. Ясно, как день, что ни черта Чонхо сейчас не сможет сделать, только сильнее прижать Мингю к себе, подхватить под колени и унести прочь: обратно в спальню, чтобы закрыть там шторы, утянуть мужа с собой под одеяло и не выпускать из рук. Позволить прорыдать всю ночь. Потому что, Чонхо понимает, он держался всё это время. Все десять месяцев Мингю молчал, не давая ни единого намёка на то, что его так сильно беспокоит, с чем связана его депривация сна, чем вызвана сегодняшняя бессонница. Чонхо понимает, что его посвятили лишь в часть проблем, но так благодарен Мингю за проявленное доверие, что готов свернуть горы, сделать всё, что сможет — и даже больше, если потребуется — для спасения полюбившейся души.        Но, вместо того, чтобы уложить Мингю спать, пускай на это могут уйти долгие часы, Чонхо задумывается о том, насколько неправильным будет пытаться усыпить человека, который во снах переживает потерю тех, кто стал частью его души, собирая ту по кусочкам. Мингю ведь сам рассказывал. А Чонхо запомнил. Запомнил, поэтому снимает с вешалки, поставленной у двери балкона, две ветровки — свою и Мингю. Последнего закутывает сразу же, хоть и с трудом получается отцепить его от своей футболки. И понимает, почему: когда получается, Мингю с паникой в глазах на него смотрит, не сразу понимая, что происходит. Но Чонхо оставляет короткий мягкий поцелуй в уголке его губ и смотрит со вселенской нежностью в ответ, видя, как опускаются плечи любимого. Сам пробует слово на вкус, не решаясь произнести вслух.        На себя куртку надевать не спешит: сперва выводит Мингю на балкон и открывает окно, а потом чувствует, как на него с укором глядят снизу вверх, как бы требуя. И Чонхо не может сопротивляться. Однажды он пошутил, что Мингю его заколдовал, на что получил лишь хитрую усмешку, потому что, на самом деле, всё было наоборот. Натянуть на себя ветровку тоже приходится, и только тогда балкон окутывает привычный сигаретный запах. Ментоловые. Им обоим они нравятся. Нравятся, потому что стали чем-то общим. Одна и та же марка, один и тот же вкус. Одни и те же они сами.        Дым кружится по балкону, когда они раскуривают на двоих сначала одну сигарету, а после ещё несколько подряд. Мингю готов был заработать рак лёгких, если бы это помогло понять, что жизнь не стоит на месте. Если бы это дало ему понять, что на него не затаили обид. Он делает последнюю затяжку и кидает окурок в пепельницу, наконец спокойно выдыхая. Успокоился. Глаза всё ещё саднило от слёз, потому что выплакал не все, но больше заниматься саморазрушением просто не может.        Мингю может строить в своей голове тысячи и один мир, создавая в каждом из них новую версию того, как на той стороне вселенной всё развивается у Тэёна и Мина. Стоят ли они вот так? Курят ли? Тэён на всех плохо влияет, вполне мог научить Мина курить, думает Мингю. Думает и горько усмехается, но тут же закусывает внутреннюю сторону щеки, потому что чувствует, как слёзы подкатывают снова. Но ни одна из них не срывается. Потому что Чонхо осторожно хватается обеими руками за ворот его, Мингю, куртки, заставляя посмотреть в свою сторону. И Мингю готов упасть в неизвестность, потому что прежде так Чонхо смотрел на него в ванной комнате в другом мире, когда слёзно умолял вернуться обратно. Когда пытался вытереть кровоточащий нос, но только размазывал красные кляксы по лицу. Когда Чонхо разбился сам. На миллионы маленьких кусочков, которые, Мингю понимает, собрать получилось только у него. Этого не говорят, но по взгляну всё понятно. Всё кристально ясно, потому что Чонхо тянет ворот чужой ветровки на себя, заставляя мужа сделать небольшой, насколько позволяет пространство между ними, шажок вперёд и запрокинуть голову, чтобы столкнуться с глубокими тёмными глазами вновь.        Чонхо молчит, поджимает губы, не зная, что должен делать: говорить что-то бессмысленное и им самим же ненавистное, по типу «всё будет хорошо», хотя сам прекрасно понимает, что уже нихуя не будет, или молча быть рядом, чем, вероятно, вызовет ещё больше проблем. И решает: ничего из этого. Ничего из «этого», поэтому он наклоняется, обжигая в нерешительности губы Мингю, потому что — о, блять, боже — он так долго боялся, что у них что-то сломалось. Что между ними что-то треснуло, разлетелось в дребезги. И ему на душе так хорошо от осознания, что причина поведения Мингю не в них, а в чём-то совершенно далёком. Далёком, но настолько близком, что волной лёгкой беспочвенной ревности Чонхо в момент прошибает. Он не знает, чего хочет сильнее: вытащить Тэёна за шкирку из другого мира — где небо сиреневое, но Чонхо это уже не волнует — и влепить крепкую пощёчину за то, что ушёл, не оставив никаких объяснений — сам он как будто был лучше —, или самому себе разбить голову о дверной косяк, потому что, какого хера он ревнует Мингю к тому, кто был только семьёй, если знает, видит насколько преисполнены верностью глаза супруга. Верность и ревность. Просто переставлены местами две буквы, а смысл-то как меняется. И Чонхо выбирает. Что-то третье. Что-то, чего хочет сердце — целует. Так мягко, бережно, словно, если надавить сильнее, то Мингю рассыплется на песчинки. А этого ему не хочется.        Руки с воротника медленно скользят вдоль молнии вниз, притягивая так близко, как только было возможно. Притягивает, мажет губами и чувствует, как Мингю зарывается рукой в копне чёрных волос, не желая отпускать. Мингю целовался так, словно отвоёвывал жизни их обоих у этого бездушного мира. Словно этот поцелуй был криком «пошла нахуй, вселенная!» и возведённым к небу средним пальцем. Средним… А на безымянном — Чонхо чувствует затылком, потому что лёгкий хородок серебра ни с кем не спутать — красуется обручальное кольцо. Оно таковым не было на самом деле, но считать всё, что они смогли сделать, за действительность, было очень приятно. Словно они доказывали не бездушному миру, стране, для которой совершенно ничего не значат, а самим себе, друг другу. Словно убеждались, что не спят. Поэтому Чонхо отпускает края куртки мужа — как же он, блять, рад, что хотя бы так, в Лиссабоне, в них получилось что-то там доказать — ладонями лезет под неё, поперёк спины сложив руки, чтобы прижать Мингю к себе ещё ближе.        Они оба теряют счёт времени, отдавая поцелую всё, что чувствовали. Ливень стихает, не забыв оставить за собой влагу на кафеле и одежде. Ливень на улице, но не в душах двух маяков, что освещали дороги друг другу даже в самые сложные дни. Особенно в самые сложные.

* * *

       Мингю не помнит, во сколько они ушли спать. Знает только, что не раньше, чем в три часа ночи, потому что… Он просто уверен, что часы показывали именно это время, когда они, взмокшие от влажного после дождя воздуха, вваливаются в комнату, не прекращая целоваться и обниматься, водить руками под одеждой, потому что сейчас нужно как никогда прежде. Потому что стресс и резкое сокращение дистанции между ними, которая успела сильно увеличиться за десять месяцев молчаливого побега Мингю в самого себя, и в один день вернулась в своё привычное «нулевое» состояние.        На утро у него слегка болит поясница, на полу валяются вещи, а рядом, держа его за руку, из-под полуприкрытых век глядит только проснувшийся Чонхо, довольно оглядывавший россыпь красных пятен на чужой шее. Чужой, да, но такой до чёртиков родной. Мингю оставляет ему пару таких же засосов, когда получает молчаливое согласие. Он делал так без разрешения только в мире, где небо… а какая нахуй разница, какое там было небо? Главное, что там были они сами. Главное, что теперь Мингю не съедает тоска, вина и недосказанность. Главное, что теперь-… — Милый. — на выдохе произносит он сам, не комментируя внешний вид мужа, хотя, это, конечно же, тоже, а зовёт. — Что такое, солнце? — отвечает ему Чонхо, расплывшийся в улыбке от осознания, что именно сейчас произошло. От понимания, что они впервые друг друга так называют, хотя, казалось бы, уже давно пора.        Мингю смотрит преданно, со всей нежностью, любовью и бесконечной благодарностью. Смотрит, шепчет тихое «спасибо» и двигается ближе, утопая в запахе миндаля, котому неоткуда взяться, но он есть. Есть сладкий аромат миндаля, есть их с Чонхо любовь вперемешку с остатками недосказанности. Есть они сами. Маяки друг для друга.