Влюбиться в мучителя.

Я сидел на холодном кафеле. Плитка под пальцами казалась влажной — то ли от давно не высыхающей воды, то ли от того, что меня самого уже трясло. Внутри, прямо под ребрами, разрасталась пустота. Не голод. Не боль. Именно она — живая, всепоглощающая пустота, которая втягивает в себя остатки тепла, мыслей, желаний. Оставляет только одно. Его. Объект моего обожания и ненависти. Тот, кого во всем остальном мире называли бы просто человеком, но я-то видел. В темном свете, который пробивается сквозь трещины моей собственной разбитой психики, он был моим палачом. Он разбивал мою личность каждый день — молча, методично, без лишней жестокости. Просто смотрел, и я рассыпался вдребезги. Я мелко дрожал, прижимая колени к груди. Я не хотел этого. Я знал, что нельзя. Что это — последняя черта, за которой меня уже не собрать. Но пустота внутри завыла, и я, ломая собственный позвоночник от отчаянного, судорожного движения, опустил голову ему на плечо. В горле клокотало. Я сплюнул кровь — кажется, прокусил щеку изнутри, когда сопротивлялся сам себе — и прохрипел. Поразительные. Глупые. Последние. — Я тебя люблю... Правда. Люблю так, что хочется отдаться, прижаться и утонуть в объятиях белой пелены мыслей... Голос сорвался на полуживой шепот. Я чувствовал, как он слушает. Как его дыхание не меняется. А потом он начал говорить. Ровно. Спокойно. Бездушно, как если бы читал учебник по анатомии моей личной трагедии. — Правда? — в его голосе не было насмешки. Это было страшнее. — Не знал, что можно влюбиться в мучителя. У тебя что, стокгольмский синдром? Я попытался покачать головой. Нет. Нет, это не синдром, это… это просто он. Но он, как назло, не дал мне договорить. Он притянул меня за подбородок, жестко, но без рвения, и поцеловал. Этот поцелуй я запомню навсегда. Глубокий. Бездушный. Его губы не горели, они были прохладными — как единственный глоток воды, когда твое тело уже пожирает себя заживо. Я сквозь слёзы просиял. Правда. Дрожащими руками обхватил его шею, прижимаясь ближе, падая в этот холод. Я весь горел снаружи и изнутри, а он был вишней. Кислой, терпкой, напоминающей кровь, но оторваться невозможно. Он нарочно прикусил мою нижнюю губу. Я едва заметно дрогнул, всхлипнув — скорее от облегчения, чем от боли. Мы оторвались друг от друга только тогда, когда легкие взвыли от нехватки воздуха. По губам текла кровь, смешанная со слюной и чем-то приторно-сладким. Почти напоминающим гниль. Перезрелые фрукты под августовским солнцем. Я смотрел на него затуманенным взглядом и видел: насмешка ушла. В его глазах больше не было той привычной пустоты. Только странное смущение. Смятение. И желание сказать что-то, что явно не подходило ни ему, ни этому месту. Но он не испортил момент. Вместо этого он притянул меня к себе за плечи и несильно сомкнул челюсть на ключице. Я взвизгнул. Коротко, по-звериному. Но не отстранился. Наоборот, я вцепился в его спину, притягивая ближе, пока дорожки соленых слез стекали по щекам, капая ему на рубашку. Укус был легким. Но под действием того, чем он меня накачал еще час назад, и дыма сигарет, все еще стоящего в легких, боль была ужасающей. Он отстранился первым. Я перевел взгляд на плечо. Слезы остановились в одно мгновение. Восторг в глазах исчез, будто кто-то щелкнул выключателем. Рана была не от укуса человека. Она была рваной. Слишком рваной. Зубы не оставляют таких краев. Артериальная кровь хлестала из плеча ритмично, в такт с моим сумасшедшим сердцем. Я не мог отвести взгляд от этого ужаса. Первой романтической близости. Первой и последней. Пол ушел из-под ног. Я грохнулся на кафель, истекая, и последнее, что я увидел перед тем, как сознание накрыло черной ватой — его лицо. Обеспокоенное. Впервые — по-настоящему. Я погиб. Он повесился на следующий день. Вернее, это я повесил его сам. Теперь будучи призраком. Руки не дрожали. Я затянул узел крепко, по-хозяйски, и смотрел, как дергаются его ноги в последний раз. Зато теперь мы всегда вместе. Только роли поменялись. Теперь я насилую его каждый день. Жестоко обращаюсь. А потом возвращаюсь в приливе нежности, зализываю раны языком и шепчу ту самую фразу. Он смотрит теперь тем взглядом, с которым когда-то смотрел на него я. Темным. Жадным. Безнадежным. В том самом школьном туалете на третьем этаже теперь обитают наши призраки. Из-за двери слышатся болезненные стоны, влажные удары, его сбитое дыхание. Но если зайти туда — там нет ничего. Только разбитая плитка и ржавые трубы. Некоторые ученики повесились тут. Я заставил. Чтобы моему возлюбленному не было скучно. Чтобы у него были зрители. Наша любовь бесконечна. И он больше никогда меня не оставит. Теперь мучитель — я.