Тульский пряник

*** Рассказываю, значит. Звать меня Денис Петров. И я — неудачник в самом полном смысле этого слова. Мне тридцать семь лет, я живу в общаге, в дряхлой комнате, доставшейся мне от бабушки, она у меня была аж Героем Советского Союза. А померла от дифтерии пять лет назад, ведь чего только не подхватишь в дореволюционных бараках. В комнатке моей есть одноконфорочная электрическая плитка, чайник и свирепые полчища тараканов. Я всё боролся, боролся с ними, ведь бабка то скорее всего от них дифтерию и подхватила, но те всё не забарывались. Видать, и меня на тот свет удумали отправить, гады рыжие. Однажды я настолько отчаялся, что решил их дрессировать. Только вот, кроме банки «Жигулей» и солёного огурца у меня дома ничего не завалялось, и я на огурец их, значит, приманивал, хотел, чтоб на задние лапки вставали они и маршировали. Но я ж неудачник, к тому же, не шибко умный. Покусали, в общем, меня тараканы той ночью, а маршировать так и не научились. Характер у меня мягкий, нет, лучше сказать — мякиш. Вот знаете таких людей, которых встречаешь, а они слова вымолвить не могут, ладошки и подмышки у них вечно потные, и в глаза даже не смотрят — боятся. А голос повысишь — обделаться могут. Так вот, это я такой человек, и ничего тут не попишешь. И не было бы чего обо мне ещё интересного рассказать, но случилось, однажды, со мной кое-что, что навсегда поменяло мою жизнь. Нет, в лотерею я не выиграл и тараканов маршировать не научил, но сломалось во мне что-то и выросло заново после этого случая. Поэтому я и хочу с вами пережитым поделиться. Да, и грех доброй истории пропадать. А началось всё, как ни смешно, с тульского пряника. Точнее, забегая немного назад, с новогоднего сабантуя на нашем сантехническом заводе. Ну, понимаете какое производство: смесители производим, раковины, ванны, сортиры и всё такое прочее. Я на должности младшего подмастерья пятый год кантуюсь. Принеси-подай-пошёлнахуй-непизди. Задевает ли меня это как-то? Ну, в общем-то должно, но как уже раньше упомянул, я умом не блещу особо, а горе то от ума оно всё идёт, так что я в порядке. Так вот, сабантуй. Водка, селёдка, Санька лицом в мимозе, да подарки. Пакетики небольшие, сверкающие блёсточками. Я глянь внутрь, а там — тульский пряник. Вот хохотал же. Ну, умора, скажите? А начальник наш и говорит: — К чаю вам, вместо тринадцатой зарплаты. Один, в общем, я хохотал и прянику благодарен был. Мне даже чуть морду по синьке не отутюжили за слишком яркое проявление радости. — В жопу твои пряники, Борисыч, — сказал мой старший мастер Глеб. Борисыч только ощерился: — Можешь и в жопу, но лучше с чаем, если не пидор, — на том недовольства и кончились. Работу то терять никто не хотел, город у нас маленький, на одной сантехнике и выживаем последние лет сто. Покутили сабантуй, да разошлись по домам. Кто посинее был — те прям в цеху отсыпаться остались. Остальные — по свежему снежочку домой. Зимы навалило в этом году щедро. Моим было в другую сторону, и я, взяв пряник под мышку, потопал своей дорогой, прорубая снег, наваливший по колено, подобно ледоколу во льдах. Снег стеклянно хрустел и забивался под голенища рабочих сапог. Нос морозился и щипался, а вокруг всё блестело. Самая короткая дорога к моему старенькому бараку на окраине пролегала через лесополосу. Чёрные ели сомкнулись над моей головой, загораживая собой небо и почти не пропуская свет луны, что пытался освещать мне дорогу. Брёл я почти вслепую, пыхтя и ухая, но крепко держал свой тульский пряник подмышкой, как драгоценный подарок. Интересно, думал я. Этот пряник совсем без начинки или там ягодная прослойка? А может яблочная или даже карамель... Тайна тульского пряника грела меня, пока мороз всё крепчал. Я и не заметил, как замедлились мои движения, а пальцы на руках заиндевели так, что перестали сгибаться. Запахло делом гиблым. Я оглянулся. Позади темнота, прошёл уже достаточно далеко, чтобы не видеть огней дороги. Впереди тоже пока выхода не видать. И как назло же, перчатки свои спьяну на производстве посеял. Сейчас же хмель выветривался из меня, планомерно возвращая в ледяную действительность. — Ау, — ничего умнее не придумал я, и направил крик в тишину леса. — АУУУУ! — завыл ещё громче. — А! — гаркнул со всей дури напоследок, и чуть не наделал в штаны. С ближайшего дерева, что стояло по правую руку, свалился целый сугроб снега. Я вперился в источник звука и лишь в неловком голубом полусвете увидел, как качается чёрная тень-ветка, словно рукой её кто потянул. — Есть тут кто? — прохрипел я в сторону ветки. — Я Денис Петров, — представился на случай, если это по лесу посреди ночи коллеги моя шарятся. — Есть тут кто, — не вопросительно и очень мерзко продребезжало из темноты. — Я Пенис Ветров. Я насупился и попытался сложить два плюс два. Если в этом лесу гуляет какой-то ещё забулдыга, да ещё и такой невежливый, то можно попытаться ему за такие шуточки морду набить. — Кому ты морду бить собрался обмороженными руками, Пенис Ветров, — ещё раз продребезжало в ответ на мои мысли. Я сошёл с ума, понял я. Сошёл с ума и замерзаю в лесу. И не просто сошёл с ума приятно, типа там женщин грудастых себе представляю, которые забирают меня в свои горячие объятия смерти, а чмо какое-то, которое имя моё коверкает и насмехается ещё. Стало как-то даже обидно за такую несправедливость. — Сам ты чмо, — нежный женский голос обласкал мой слух, и узрел я чудо господне. Из темноты еловых ветвей ко мне приближалась фигура, сотканная из жёлтого света. Точёные ступни, круглые бёдра, изящные руки, соски розовенькие и маленькие на стоячих, как спелые дыньки-колхозницы грудях. Девушка подошла ко мне на расстояние пары метров и улыбнулась. Я застыл, раззявив рот так, что зубы покрылись инеем, и не мог пошевелиться. — Слюни подотри, молодец, - мерзким, как раньше, голосом сказала девушка, и вдруг обратилась мохнатой чёрной тварью, о четырёх копытах, шести волосатых грудях, рогах и пятачке вместо носа. Тварь заплясала, закрутилась, жамкая себя волосатыми лапищами, и созрело у меня в голове страшное подозрение, что это оно пытается так меня соблазнить. — Нравится тебе, нравится, кикимора-красавица, — чудовище поочерёдно жамкало себя за каждую из шести грудей, из которых при каждом сжимании прыскало что-то бурое. Затем она повернулась задом, начала крутить им и ещё двумя хвостами в придачу. — Никогда такую красотку не видал, а вот пришёл в лесок и случайно поймал. — Изыди, демон! — заорал я, когда волосатый зад приблизился ко мне на расстояние вытянутой руки и задорно пощекотал меня кончиками хвостов по щекам. — Хуй тебе, теперь, Пенис Ветров, — проверещало нечто. — Просто так не уйдёшь от меня, я женщина одинокая, до мужика голодная. Меня всего аж пробрало, и уже не от холода, а от слов этой твари фантастической. Промелькнула шальная мысль, а куда ж и как я буду её... — В верном направлении мыслишь! — взвизгнула тварь, продолжая вокруг меня свои бешеные пляски. Снег взвивался в воздух, блестел и падал обратно, как алмазный дождь. Он закручивался вьюгой, и скоро перед моими глазами не осталось ничего, кроме снега и разных частей тела твари, решившей меня в этом самом лесу обесчестить. — Но-но! Не обесчестить, а проявить честь! Ты знал кого-то, кто кикимору трахал? — искренне обиделась волосатая блудница. — Н-нет, — икнул я и подавил в себе мысль, что если кто и трахал, то вряд ли стал бы этим гордиться и всем рассказывать. — Так вот, Пенис Ветров, это честь для тебя, так что не крути носом, — настаивала кикимора. Мне уже порядком надоели словесные перепалки, и я мог думать лишь о том, как оттянуть момент или, в лучшем случае, избежать его вовсе. Поэтому я подбоченился и бросил все силы своего скудного умишка на решение данной проблемы. — Во-первых, перестань коверкать моё имя, — твёрдо заявил я ей. Клыкастая морда расстроенно щёлкнула челюстью. — Но Денис Петров — это же так скучно, а вот Пенис Ветров, — она подкинула горсть снега в воздух и покружилась в нём. — Очень романтично! Как будто летишь, летишь и на хуй приземляешься. Заводит, — игриво подмигнула она мне чёрным глазом. — Ну, раз так, — ответил я ей. — Тогда вали, летай и ищи пенис, на который приземлишься. А мой не получишь. Зафырчала недовольно, зашипела кикимора, аж шерсть на ней вся дыбом встала, и видно же — и хочется, и колется. А силой взять не может, не подымет богатырский дыб без обоюдного согласия. Я совсем страх уже к тому моменту потерял. Дальше условия перечисляю: — Во-вторых, бабой снова той обернись, какой в начале вышла, а то обман какой-то кругом получается, загляделся я на ангела, а вышла ты, чудовище мохнатое. — Ах ты, изверг проклятый! — оскорбилось чудовище и даже жопой махать перестало, пригорюнилось. — Нетушки, меня можно брать только в обличье истинном, — и хрюкнула поросячьим рылом. Почесал я в башке, подумал, блох погонял, да и затаилась во мне идейка шальная, как честь свою молодецкую уберечь и под двухвостку не попасть. С сожалением вздохнул я, да и достал из подмышки подарок начальника. Пряник тульский. На морозе он ещё твёрже стал, если раньше им можно было гвозди колотить, то сейчас сваи заколачивать сподобно. Говорю я кикиморе: — Условие третье. Мужик я приличный, вежливый. К даме без презента не хожу, и есть у меня для тебя подарочек один, — кикимора аж загорелась вся, заизвивалась и лохматые уши-локаторы свои навострила. — Что за подарочек, дай сюда подарочек, — всё твердит. Не избалована, видимо, вниманием, даже на секунду жаль её стало мне: женщина всё же, хоть и чудище богопротивное. — Пряник тульский, — протянул я ей свёрток, она тут же его давай рвать и обрывки от обёртки вокруг разбрасывать. — Пока не отпотчуешь, не смогу за тебя взяться, совесть не позволит. Вот, честно скажу, сколько умишка слабого у меня было, весь в ту ночь и растратил на эту затею. Так что за разговор больше ко мне не придирайтесь, я на дело ум свой потратил, теперь до конца дней могу дураком ходить. — Пряяяяяничек, — протянула сладким голоском кикимора и как распахнула пасть, да как «цап» за угощенье, и заорёт. Клык вонзился в твёрдое тесто, да и остался там. Завыла кикимора от боли, закрутилась на месте, кровь алая на снег капнула из пасти её. Скачет и верещит: — Ай-ай-ай, подарочек! Убить меня хотел своим подарочком! Ай-ай-ай! Больно то как, зубик то мой зубик, ай-ай-ай! Каменюку то мне вместо подарочка подсунул! Пока она мешкалась, я немного отступил назад, а потом бочком-бочком, да давай её обходить, чтобы рвануть, как только момент выдастся. И успокаиваю её, вещаю всё, советую: — Промёрз немного пряничек, уж прости ты меня, красавица, — на «красавице» кикимора даже визжать перестала, уставилась на меня. — А ты его согрей, подержи во рту немного, он и рану залечит, и вкусить его сможешь. — Точно, говоришь, не врёшь мне? — недоверчиво пробухтела она и всё-таки присосалась к прянику губами, обрамлёнными шерстью. Почувствовала сладость и даже потеплела как-то вся. — А чтобы быстрее дело пошло и до весны нам здесь не сидеть, я за чаем схожу, хорошо? — понемногу отступал я, пятясь в сторону, где должно было быть моё общежитие. — Обманываешь, — гаркнула кикимора, выпуская пряник изо рта, напряглась вся, когти показала — чёрные, острые, аж дух зашёлся от вида их. Всё-таки возьмёт силой, ей-богу, решил я, но слова сами из моего рта полились речью гладкою. — Нет, красавица моя, не обманываю. Прости, ради бога уж, али ради диавола, не рассмотрел я тебя сразу, а вона, луна вышла и вижу, неписанной красоты ты. Я сбегаю за самоваром и отметим тут с тобой, отпразднуем помолвочку, согласна? Окончательно разомлело чудище моё ненаглядное, когда про помолвку услышала. Глазёнки загорелись так радостно, смотрит на меня, лукавая обольстительница, ну, как ей кажется, хвостами двумя виляет, пряник посасывает. А потом говорит: — А как же помолвочка, да и без колечка то? — и смотрит, ждёт. Я полез рукой по карманам, паника схватила меня, но на удачу сушка старая завалялась, какими я на работе по ходу дела перекусываю. Кинул я ей сушку, она поймала в воздухе, напялила на шерстяной палец и давай любоваться в свете луны. — Ах, теперь я невестушка милая, женишка себе в лесу нашла, — приговаривает. Я смотрел, смотрел на неё счастливую и довольную, вижу, совсем увлеклась своими мечтами, а потом как дал стрекача через снег. Потопая в сугробах по колено, по пояс, разгребая изо всех сил снег руками-ногами так, что только ветер в ушах свистел. Откуда столько силы-то во мне взялось, сам дьявол ведает. Но не гнался за мной никто, луна, наконец, вышла полная, деревья расступились, и выбежал я к своему общежитию. Взлетел по лестнице, заперся в комнате на все замки и рухнул на стул. Скоро пальцы на руках начали возвращать чувствительность, а ещё уши и кончик носа. Посмотрел я на них и обомлел — отморозил. С концами отморозил, скрипя зубами от боли думал я, купая конечности в еле тёплой воде. Кремом специальным намазался весь, да под одеяло нырнул, накрылся по самый подбородок. Всё ждал, когда кикимора за мной прибежит, под венец, да в койку тащить будет. Но не пришёл никто ночью. Только луна светила в пыльное окошко, и в углах комнаты всё чудилось мне живое, копошащееся, шурующее по кругу и блеск маленьких глазок. Но то были просто видения. Так я и уснул. Вот и подошли мы к концу моего рассказа. Выжил я той ночью в лесу, честь сохранил и даже пальцы на руках обмороженные, пусть и долго заживали, но вполне себе лёгкими травмами отделался. Теперь у меня кончики пальцев и кончик носа всегда дубовые и шелушатся, но разве то большая цена? Я думаю, нет. Спросите, пришла ли за мной невеста моя, кикимора из леса с пряником тульским наперевес? Не пришла. Но иногда, как представлю себе, как ждала она меня, ждала до самой весны, пока пряник весь не ссосала. Иногда по ночам даже слышу: «жду тебя, Пенис Ветров, жду, мой ненаглядный». Но то просто сны дурные. А в лес я всё-таки больше не хожу, выбираю дорогу в обход, ту, что подлиннее. Один только вопрос меня с тех пор мучает, прямо спать ночами не даёт. Пряник тот тульский, вот какой он был: ягодный, яблочный или может даже карамельный? Да хоть бы и пустой, но хочется мне его неимоверно. Тульского пряника этого.