Самый преданный последователь

Как анемо-архонт Венти всегда любил всех своих анемо-детей одинаково. С нежностью и теплотой он привечал каждого, кто ступал на этот путь, и следовал за ними попутным ветром у них за спиной, оберегая и направляя их вперёд, навстречу жизни и свободе. Многие из них почитали Барбатоса как своего покровителя и время от времени возносили ему молитвы и благодарственные слова, некоторые — просили совета в тяжёлые времена, иные — искали утешения и благословения. Эти речи, приносимые ветром, застигали Венти в самых разных местах — в час дневного сна под тенью многолетнего дуба в Долине Ветров, посреди выступления на главной площади, за вечерним стаканом вина в таверне или на встрече с давним другом в другой стране. И Венти неизменно отвечал всем и каждому. Словом. Ласковым дуновением ветра. Образами во снах. Ровно так, чтобы не вмешиваться в их жизни больше необходимого, но напомнить, что на своём пути, каким бы сложным он ни был в итоге, они никогда не будут одни. Он тихонько посмеивался в ответ на жалобы мадам Фарузан из Сумеру, утомлённой бесконечной глупостью своих студентов, и снисходительно качал головой, слушая рассуждения об очередном замысловатом эксперименте Сахарозы из Мондштадта. Он щурился от удовольствия под прекрасные хайку в исполнении талантливого Каэдэхары Кадзухи из Инадзумы и отвлекался от дел насущных, заинтригованный новым расследованием его друга, Сиканоина Хэйдзо. Он с тревогой прислушивался к дыханию Сяо из Ли Юэ после каждой его охоты и придерживал юную Линетт из Фонтейна за пышный бант, когда опасность подбиралась к ней слишком близко. Их было так много, этих детей, и все они были такими разными, но Венти искренне любил и оберегал каждого. Вместе с ними он и смеялся, и плакал, и гневался. Вместе с ними совершал глупости и принимал трудные решения. Вместе с ними жил и умирал. Какой-нибудь другой архонт, вероятно, сказал бы, что такая вовлечённость в жизни смертных не стоила последующей боли от их утраты. Но Венти нравилось быть частью их жизней от начала и до конца. Так его собственная жизнь ощущалась более полной, более… осмысленной. И всё в этом гармоничном сосуществовании Барбатоса и его детей было чудесно, пока семья не пополнилась ещё одним ребёнком — Странником.

* * *

Первым, что Венти услышал от него, было яростное: «Грёбаный Барбатос, за какие грехи мне эта херня?» Венти поперхнулся сделанным глотком вина, закашлялся и неловким жестом остановил Розарию с её тяжёлой рукой — зажатая между её пальцами сигарета могла прожечь накидку и рубашку насквозь и оставить некрасивый ожог на спине. Розария равнодушно пожала плечами, выдохнула дым в сторону от Венти и затянулась по новой. Голос в голове продолжал ругаться и клясть Барбатоса на чём свет стоит, иногда отвлекаясь на проклятия в адрес Буэр, Баал, Ирминсуля и всего рода людского. Этот голос смешивался с тысячей других голосов, что звучали в голове Венти днём и ночью, но, подпитываемый столь яркими эмоциями, перекрывал их все. Венти потягивал своё вино, с улыбкой обсуждал с Розарией накопившиеся за последние дни местные сплетни и с нарастающим беспокойством слушал, как надламывался голос в его голове. Через четверть часа и два стакана вина Венти со смирением признал, что это дитя будет очень и очень трудным. И в первую очередь — для самого себя.

* * *

Поначалу Венти не планировал присматривать за Странником как-то иначе, нежели за другими своими детьми. В конце концов, он тысячелетиями радел за свободу людей от божественного гнёта и вмешивался в дела простых смертных лишь при крайней необходимости. Но шли дни, дни превращались в недели, а поток ругательств, проклятий и жгучей ненависти не иссякал. Иногда он стихал ненадолго, будто Странник отвлекался на что-то, но всегда возвращался вновь. Утром, днём, вечером и даже глубокой ночью — Странник всегда был полон всем этим. Он злился на Барбатоса за сам факт получения Глаза Бога. Злился на Буэр за заботу, которую ошибочно принимал за жалость. Злился на Баал за бессмысленность своего существования. Злился на Ирминсуль за своё воскрешение из небытия. Но всё это меркло перед тем, как сильно и яростно Странник ненавидел себя. Иной раз слушать его было почти так же больно, как делить с другими детьми их скорбь по погибшим родственникам, друзьям и любимым. Будто Странник потерял всех своих близких разом и оплакивал их, как умел, — через ненависть и отвращение к себе. Венти пытался справиться с его состоянием привычным путём: шептать слова утешения, обнимать и гладить по голове дуновениями тёплого ветра, успокаивать обещаниями лучшего будущего в ярких картинах из снов. Но Странник игнорировал каждую из этих попыток — а может, и вовсе не замечал их, — и всё глубже увязал в своих чёрных мыслях. И однажды Венти не выдержал. — Так не может продолжаться и дальше, — сказал он раскинувшемуся над ночным Мондштадтом звёздному небу, сидя на крыше одного из жилых домов на окраине города. Ветер подхватил его слова, закружил их словно опавшую листву и умчал далеко-далеко, в жаркие сумерские леса. — Ты убиваешь себя. Злость и ненависть — хорошее топливо для достижения цели, когда она есть, но без цели — это медленно действующий смертельный яд. «Иди нахрен, — ответил Странник незамедлительно, и Венти не столько увидел, сколько почувствовал, как он презрительно сощурил глаза. — Все архонты — бесполезные куски дерьма, и ты не исключение». Венти устало улыбнулся. До чего же трудный ребёнок ему достался. — Но ты всё равно говоришь со мной каждый вечер, — заметил он, бездумно перебирая кончиками пальцев струны сложенной на коленях лиры. Мелодия с них лилась под стать разговору — горькая и печальная. — Значит, я хотя бы хороший слушатель. «Я не «говорю» с тобой! — возмутился Странник. — Я проклинаю тебя! Ты что, и в самом деле не видишь разницы? Или… — он выдержал многозначительную паузу и продолжил с насмешкой, — тебе просто нравятся все эти штучки? Ну, знаешь, с унижением твоего великого архонтского достоинства, вытиранием ног о твоё эго и игнорированием твоих жалких сочувствующих речей». — Ты что же, пытаешься смутить меня? — невольно развеселился Венти. — Мило. Пару тысяч лет назад у тебя, возможно, даже получилось бы. Надеюсь, с Буэр ты себе такое не позволяешь? Она всё-таки девочка и притом очень юная. «… Нет. Это всё равно, что пинать котёнка. Никакого удовольствия и от жалостливого писка уши в трубочку сворачиваются». — Говоришь по личному опыту? «Разумеется». — Лжец, — хмыкнул Венти. — Почему ты так стремишься казаться хуже, чем ты есть на самом деле? Одно неверное решение не должно определять всю твою дальнейшую жизнь. «Одно?» — недоверчиво переспросил Странник. — Ну, может два, — неохотно исправился Венти. — Или три. Это неважно. Знаешь, сколько неверных решений принял я за тысячелетия в обличии архонта? Не счесть. К счастью, нас определяют не наши ошибки, а то, какие уроки мы из них извлекаем. Странник молчал. Приободрённый тем, что его всё ещё слушают, Венти продолжил: — Разве это и в самом деле так ужасно — получить возможность прожить новую жизнь? Разве тебе совсем не интересно, кем бы ты стал и чего мог бы достичь, если бы не печальные обстоятельства прошлого? Я понимаю твой гнев: ты не просил об этом и имеешь полное право злиться на чужое самоуправство. Но действительно ли всё так плохо или ты просто продолжаешь наказывать себя? «Не знаю, — наконец, ответил Странник. — Может быть, в этом всё и дело». Венти оставил в покое струны и понимающе улыбнулся сияющей россыпи звёзд. — Может быть, — согласился он. — Хочешь поговорить об этом? «Хочу, чтобы ты отвалил, — огрызнулся Странник. — У тебя что, других дел нет, кроме как выносить мне мозг своими причитаниями? Тошнит уже от тебя и твоей заунывной музыки». — Ах, дитя, ты разбиваешь мне сердце, — сокрушённо покачал головой Венти. Странник не ответил. Его голос, прежде преследовавший Венти почти постоянно, утих, растворился в целом сонме других почти беззвучно шептавших свои истории голосов. Венти мог бы удержать его насильно — как за ниточку потянуть, — но знал, что сделал бы только хуже. Венти провёл пальцами по деревянному корпусу лиры, безмолвно прося поддержки у давнего друга, и заиграл новую мелодию — более светлую и радостную, наполненную теплом и надеждой. В конце концов, всё прошло не так уж и плохо. И если этой ночью ветер будет петь под окнами Странника громче обычного, что ж, это Барбатос во всём виноват, а Венти тут совсем ни при чём.  

* * *

Венти полагал, что Странник затаится на какое-то время, опасаясь возвращения к неприятному для него разговору, но день спустя тот сыпал ругательствами как ни в чём не бывало и, будто войдя в азарт, старался с их витиеватостью и разнообразием больше обычного. Но гораздо больше внимание Венти привлекло едва уловимое изменение в интонациях Странника — там, где ещё вчера полыхала злость, теперь проскальзывали тонкие нотки удовлетворения. Это едва увидевшее свет вредное дитя ругало своего архонта и наслаждалось этим. Что, несомненно, выглядело прогрессом на фоне трёх предыдущих недель, но радовало меньше, чем хотелось бы. Венти слушал Странника со снисходительным терпением, отвечая ему озорными порывами ветра, что вздымали его накидку до плеч и путались в украшавших его шляпу длинных лентах. Иногда тяжёлые сякудзё на концах лент хлестали его по бёдрам сильнее обычного, и он, внимая предупреждению в своей особой манере, переключался на других архонтов, людей, мир вокруг и всё остальное, что нестерпимо его бесило дни напролёт. Венти не жаловался. Его забавляла эта игра, и она определённо шла на пользу делу, ведь пусть и по-своему, но Странник слушал в ответ. Так продолжалось до тех пор, пока одним поздним вечером, облюбовав ладони статуи Барбатоса на главной площади, Венти не услышал кое-что новое, совершенно не свойственное Страннику. Странник плакал. Венти замер, не донеся пальцы до струн. От горьких задыхающихся всхлипов сжималось сердце — Венти стал свидетелем многих слёз, но никогда прежде они не звучали так отчаянно и безнадёжно. Казалось, вся та боль, которую Странник так долго и упрямо запирал глубоко внутри себя, сосредоточившись на гневе, наконец, нашла выход и обрушилась на него словно лавина, погребая под собой все остальные его мысли и чувства. Он плакал и плакал, задыхаясь, совсем позабыв, что ему — кукле — никогда не требовалось дышать, и его боль звучала громче, чем любое когда-либо исторгнутое им проклятие. И впервые Венти не знал, чем помочь. Вероятно, Странник, как и прежде, отверг бы любую его попытку. Если только… Если только не сделать так, чтобы ему попросту некуда было деться. Венти поднялся с колен, шагнул вниз с раскрытых ладоней статуи и, подхваченный ветром, мягко приземлился на влажную от росы траву посреди сумерского леса. С пышных ветвей кармафалы, раскинувшихся над его головой, капало после недавно пролившегося дождя. В душном воздухе отчётливо пахло лесом и сыростью, земля под ногами ощутимо проседала. У подножия кармафалы, тесно вжавшись спиной в покрытый грубой корой ствол, ютилась сгорбленная фигура Странника. Частично сползшая с его опущенной головы шляпа почти полностью скрывала его от посторонних глаз — виднелись только ступни в грязных сандалиях. — Убирайся, — процедил Странник сквозь всхлипы, сгорбившись ещё сильнее. — Тебя сюда никто не звал. Венти опустился перед ним на колени — обтягивающая их ткань моментально пропиталась росой — и печально ответил: — Не звал бы — я бы не услышал. Он потянулся к широким полям шляпы, осторожно снял её с головы Странника и отложил в сторону. Странник мрачно посмотрел на него исподлобья — лицо бледное, глаза красные, губы искусаны в кровь, — и откинул голову назад, прислонившись затылком к стволу дерева. — Что, жалеть меня будешь? — спросил он с вызовом. Правда, охрипший после долгого плача голос слегка подпортил впечатление. — Так нравится упиваться своей властью над другими? — Буду, — честно признался Венти, ёрзая на траве в попытке устроиться поудобнее вопреки неприятному ощущению липнущей к ногам мокрой ткани. — Кстати, власть — понятие очень условное, но это философская тема для другого дня. Мне же просто не нравится, когда мои дети страдают. — Я не ребёнок, — поморщился Странник. — О да, ведь тебе целых пятьсот лет, как я мог забыть, — пробормотал Венти, борясь с желанием очень невежливо — при чужом-то горе — закатить глаза. — Перестань упрямиться и иди ко мне, глупое дитя, — сказал он уже серьёзнее и приглашающе раскинул руки. — Плакать в чьих-то объятиях всегда легче, чем одному. Странник посмотрел на него недоверчиво, с лёгким оттенком презрения: — Да мне как-то уже и не хочется. И громко шмыгнул носом. — Или это, или сыграю тебе на лире, — предупредил Венти и с угрожающе-ласковой улыбкой раскинул руки ещё шире. — Ты разве не утешить меня пришёл? — вздохнул Странник обречённо, утирая мокрый нос тыльной стороной ладони. — Пока что больше похоже на пытку. Венти мягко, но решительно притянул его к себе, позволяя прислониться лбом к своему плечу. Странник ощутимо напрягся. Его кукольное тело было неестественно холодным и твёрдым и дрожало, как если бы промёрзло вплоть до внутреннего каркаса, застигнутое непогодой врасплох. Но Венти сразу понял, что дело в другом, и обнял Странника крепче, затаскивая его в узкое пространство между своими коленями. — Всё ещё похоже на пытку? — спросил Венти насмешливо, пристроив подбородок на взъерошенной макушке Странника. — Да, — проворчал тот, неуклюже сгорбившись в его руках. — Ты нелепый, и я чувствую себя ужасно глупо. И я больше не собираюсь плакать, так что можешь отпустить меня и валить дальше по своим архонтским делам. — Или мы можем посидеть так ещё немного, — предложил Венти. — Можно даже молча. — Тогда заткнись. Венти послушно замолчал. Из-за частично пропитавшей одежду воды и сырой земли под ногами быстро становилось свежо и неуютно, и он окутал их обоих тёплым воздушным коконом. На Странника это подействовало даже лучше, чем объятия, — он постепенно расслабился, сполз ниже по груди Венти и затих, позволяя играть с влажными кончиками своих волос. Он так и не заплакал вновь — наверное, и в самом деле расхотел или это Венти своим появлением убил весь настрой. А вскоре и вовсе погрузился в глубокий кукольный сон — беззвучный и неподвижный, убаюканный теплом и присутствием Венти. И сны его были такими же светлыми, как и будущее, которое ждало его впереди. Нравилось ему это или нет.

* * *

После той памятной ночи Странник молчал почти месяц. Лишь изредка Венти улавливал с его стороны робкие волны чего-то, смутно похожего на так не свойственное грубой натуре Странника растерянное смущение. Венти с улыбкой прислушивался к ним и милостиво молчал в ответ — с чем бы ни боролся Странник прямо сейчас, он заслуживал возможности справиться с этим самостоятельно. Нет, не так. Он должен был научиться справляться самостоятельно. Венти не мог продолжать вести Странника за руку на протяжении всей его бесконечно длинной кукольной жизни. В этом и заключалась свобода, которой Венти так искренне желал для каждого из своих детей — свобода мыслить, чувствовать и жить, как велит сердце, а не как шепчет архонт у них за спиной. Венти знал, что поступает правильно, но без постоянно звучавшего в голове язвительного голоса Странника всё вокруг вдруг стало ощущаться иначе — невыносимо скучным и пустым. Это не произошло в одночасье. Просто однажды Венти заметил, что некогда сладкое вино загорчило на вкус и перестало радовать, как прежде. Что каждая песня, спетая лирой в его руках, таила в себе непонятную тоску. Что всегда долгожданные встречи с друзьями теперь ощущались как попытки восполнить нехватку чего-то другого. Что ветра свободы, когда-то непредсказуемые, ныне все как один дули в одну сторону, будто пытаясь направить своего архонта на верный путь. — Да ты никак влюбился, — вынес свой вердикт Далия, когда Венти однажды вечером не выдержал и, разнеженный парой-тройкой стаканов вина, пожаловался ему на это странное смятение в чувствах. — Влю… что? — выдохнул Венти, опустив недопитый стакан на стол с громким стуком. Дилюк недовольно покосился на него из-за барной стойки, и Венти виновато улыбнулся ему в ответ, после чего с ужасом уставился на Далию. Далия фыркнул: — Не смотри на меня так. Тоскуешь, скучаешь, поёшь грустные песни и всё вокруг перестало радовать, потому что твоей зазнобы нет рядом, — обычно так и описывают любовь. — Он отставил стакан в сторону, склонился ближе к Венти и с плохо скрываемым любопытством спросил: — Ну, и кто же эта прекрасная дама, что сумела покорить твоё свободолюбивое сердце? Венти представил Странника в роли «прекрасной дамы» и пьяно хихикнул — о, это было бы весьма забавное зрелище. — Это скорее «прекрасный юноша», — сказал он честно и залпом осушил свой бокал до половины. — И он ненавидит архонтов. Далия удивлённо моргнул: — Так он знает?.. — Да. И ему на это плевать, что вообще-то временами очень мило. Особенно когда он пытается мне угрожать. — Звучит и правда… мило, — с сомнением согласился Далия. — Но ты не выглядишь шибко радостным по этому поводу, Венти. Что не так? Венти с тяжёлым вздохом разлёгся по столу, прижавшись горящей от вина щекой к приятно прохладной твёрдой поверхности. Что не так? Да вообще-то всё. Он так много слышал о любви от других, но никогда не стремился познать её лично, понимая, что для них, архонтов, чья жизнь измеряется тысячелетиями, это чувство всегда неизменно будет сопровождаться последующим горем утраты. Одиночество, порой давившее особенно сильно, Венти топил в вине и общении с многочисленными знакомыми и друзьями, и прежде всегда казалось, что этого достаточно. — Венти? — обеспокоенно позвал Далия, тронув его за плечо. — Ты же знаешь, что тебе не обязательно всё мне рассказывать, да? — Но я только тебе и рассказываю, — пробормотал Венти. — Ты мой самый лучший друг вообще-то. Ну, из ныне живущих. Мгновением позже он почувствовал ласковое прикосновение к своим волосам. Далия редко проявлял привязанность в физических жестах, предпочитая им добродушные шутки и готовность слушать любой пьяный бред, которым Венти захочет поделиться, и оттого робкое тепло его руки ощущалось особенно приятно. Венти довольно вздохнул и закрыл глаза. — Вот что не так, — сказал он тихо — так, чтобы слышал только Далия. — Люди смертны. Как бы сильно я к ним не привязывался, их время неизменно приходит раньше, чем моё. И если так больно терять друзей… Страшно представить, как больно терять любимых. — Так он смертный? — так же тихо спросил Далия. — Да. Нет. — Венти вскинул голову, внезапно очень остро осознав очевидную деталь, которая прежде его попросту не волновала. Далия вопросительно выгнул бровь. — Не совсем? — неуверенно исправился Венти и потянулся за своим стаканом — глотнуть немного вина. — Честно говоря, я не знаю. Он в каком-то смысле уникален, мне не с чем сравнить. — Даже так, — хмыкнул Далия и тоже отпил вина. — Ну, я должен был догадаться, что если ты однажды кем и заинтересуешься, этот кто-то точно окажется страннее тебя. Венти наигранно строго посмотрел на него поверх стакана: — Я всё ещё твой архонт, между прочим. — Нет. Сейчас ты глупый влюблённый мальчишка, который боится неизвестности, — поправил его Далия и чокнулся с его стаканом своим. — С чем я тебя и поздравляю. И вот тебе совет от твоего лучшего друга: попробуй. Лучше сожалеть о сделанном, чем о не сделанном. — Ненавижу, когда ты говоришь умные вещи, — вздохнул Венти. — С ними трудно спорить. Далия радостно улыбнулся в ответ: — Я знаю!

* * *

После разговора с Далией ожидание для Венти потянулось ещё медленнее — теперь, когда он знал, по кому тосковало сердце в груди, и о ком грустила лира в руках. Но Венти был непреклонен в своём решении дать Страннику столько свободы и времени, сколько потребуется, и коротал дни, уделяя больше времени другим своим детям. Со своей давней знакомой — Сянь Юнь из Ли Юэ — Венти делился сплетнями о Мораксе и других адептах. С Мидзуки из Инадзумы — обсуждал сложные хитросплетения человеческой души. С Чаской из Натлана — делил скорбь по её погибшей в бою горячо любимой сестре. Но лишь когда в голове его вновь зазвучал голос Странника — всё такой же грубый и язвительный на слова, но заметно смягчившийся в интонациях, — Венти почувствовал, что вновь дышит полной грудью, что его тусклая жизнь вновь обретает смысл. До чего же пугающей штукой была эта любовь. Странник никогда не упоминал тот холодный вечер в сумерском лесу, и Венти, не видевший смысла в том, чтобы ворошить прошлое, с лёгкостью поддержал его в этом. Они говорили обо всём сразу и ни о чём конкретном, перескакивая с темы на тему в том безумном темпе, что любому здравомыслящему человеку показался бы лишённым всякого смысла. Но Венти без труда вылавливал из этих разговоров важное — то, что Странник так старательно прятал за каскадом из сотен других наброшенных сверху слов. Например, что они с Буэр, наконец, нашли общий язык, и теперь Странник помогал ей с делами в обмен на свободную мирную жизнь в Сумеру. Или что его повсюду преследовали загадочные существа со сложно произносимыми именами, которых, если верить местным поверьям, могли видеть только самые чистые и светлые душой люди — дети. Или что Сайно, генералу махаматра сумерской академии, ужасно не понравилось, что Странник внёс существенный вклад по документированию истории Инадзумы в местную библиотеку, и теперь каждую пятницу Странник вынужден ужинать и играть в карты с целой кучей его таких же странных друзей. — Я рад, что у тебя всё налаживается, — сказал Венти однажды с тенью улыбки в голосе, лениво наигрывая на лире песню, которую исполнял на Цветочном фестивале в прошлом году. — Ты звучишь довольным, даже если большую часть времени ворчишь о том, как тебе все надоели. «А вот ты звучишь совсем не радостно, — фыркнул Странник. — Что, переутомился, верша людские судьбы весь день напролёт?» Венти задумчиво посмотрел на ночное небо — такое же звёздное, как в ту первую ночь, когда он решился заговорить со Странником напрямую. — В каком-то смысле — да, — сказал он. — Кто бы знал, что вершить свою собственную судьбу сложнее, чем чужие. И что я в этом так плох. «О нет, сейчас начнётся какое-то сентиментальное дерьмо, да? — простонал Странник. — Ладно, давай просто покончим с этим побыстрее. Что у тебя там такого стряслось, что ты вдруг растерял всю свою нелепую жизнерадостность?» — Я влюбился, — сказал Венти честно. Отчасти — чтобы посмотреть на реакцию. Отчасти — потому что устал думать над тем, как лучше об этом сказать. Всё его красноречие, как правило, заканчивалось на текстах песен и ободряющих речах перед началом сражений. «О боже», — простонал Странник ещё несчастнее. — Да, — рассмеялся Венти, на мгновение перестав играть. — Я отреагировал примерно так же, когда узнал. Странник вздохнул и со смирением спросил: «И кто этот счастливчик? Кого мне поздравить с тем, что ты будешь отравлять его жизнь своим присутствием ещё сильнее, чем мою?» — Вообще-то ты. «Я… — Странник резко замолчал. Потом, после очень долгой и задумчивой паузы ошеломлённо переспросил: — Кто?» Венти милостиво повторил: — Ты. И заиграл на лире новую песню, давая Страннику время осознать услышанное. На душе после признания стало так легко и весело, что Венти, подчиняясь зову своего сердца, запел, бездумно накладывая на мелодию накопившиеся за дни раздумий слова. Он сделал это. Может, и не так красиво, как, вероятно, представлял себе Далия, но сделал. И если придёт время жалеть об этом, по крайней мере, у этого сожаления будет горько-сладкий привкус лучшего мондштадского вина. Странник подал голос, когда песня почти подошла к концу. «Заткнись! — рявкнул он так внезапно, что Венти чуть не выронил лиру из рук, прежде чем замолчать и перестать играть. — Молодец. А теперь тащи свою архонтскую задницу сюда и повтори всё это мне в лицо. Сейчас же». Венти не совсем понимал, что изменится от разговора лицом к лицу. Но Странник не звучал зло, скорее взволнованно, и Венти, заинтригованный его поведением, мгновением позже уже стоял посреди скромно обставленной комнаты на постоялом дворе Ваншу. — Ты не в Сумеру, — удивился он невпопад, оглядываясь вокруг. Судя по лёгкому беспорядку и не заправленной постели, Странник жил здесь не первый день. Возможно, это касалось одного из тех дел Буэр, с которыми он помогал. Странник проигнорировал его слова. Он выглядел странно взъерошенным — отдельные пряди волос забавно топорщились на макушке — и взволнованным, на красивом кукольном лице проступил едва заметный румянец. — Повтори то, что ты сказал, — потребовал Странник, приблизившись к Венти вплотную. Он был чуть выше, и Венти за тысячелетия существования в своём нынешнем теле привыкший, что многие смотрели на него сверху вниз, впервые почувствовал себя так странно. Возможно, так ощущалось то, что Далия в тот очень долгий наполненный разговорами вечер назвал «влечением». — Я влюблён в тебя, — повторил Венти, смотря Страннику прямо в глаза. — Если честно, не совсем понимаю, за какие такие заслуги, потому что ты ужасно грубое и невоспитанное дитя, ни в грош не ставящее ни меня, ни… Странник накрыл его рот ладонью, бесцеремонно перебив на полуслове: — Достаточно. А теперь заткнись, чтобы я мог тебя поцеловать. Венти удивлённо замолчал. Тысячи голосов в его голове тоже мгновенно стихли, и всё вокруг погрузилось в густую тишину, разбавленную лишь дрожащим дыханием Венти и торопливым стуком сердца в его груди. Странник соскользнул ладонью с его приоткрытых губ, завороженно провёл ею вниз по шее, цепляя пальцами высокий воротник, посмотрел Венти в глаза и с тихим вздохом прижался к его губам своими. Венти закрыл глаза, полностью отдаваясь новым для него ощущениям, — теплу и мягкости губ Странника, которые со стороны прежде показались ему жёсткими и холодными, уверенному давлению его ладони за шеей и неуверенной дрожи во всём остальном его теле. Руки сами потянулись вперёд и вверх — скользнуть по прикрытым накидкой плечам, добраться до тёплой кожи под ней, слегка сжать и подтолкнуть, вынуждая Странника отступить к стене. Странник на мгновение отстранился, переводя дыхание, — опять совсем позабыл, что ему не нужно дышать, — и поцеловал Венти снова, проскальзывая языком в его растерянно приоткрытый рот. Венти тихо застонал, поражённый целым спектром непривычных ощущений, и прижался ближе, неумело и жадно целуя Странника в ответ. Он хотел больше. Ему нужно было больше. Больше разговоров, больше презрительных и снисходительных усмешек, больше неловких проявлений заботы, больше поцелуев, больше прикосновений. Сегодня, завтра, всегда. Так долго, сколько Страннику отведено прожить в этом мире. — О, архонты, — прошептал Венти обескуражено, тяжело дыша в губы Страннику. — Я и в самом деле влюблён в тебя. — Хорошо, что ты уточнил, — хмыкнул Странник и лёгким движением руки расстегнул брошь, удерживающую вместе края накидки Венти, позволяя ей соскользнуть на пол. — А то было бы неловко, если бы ты передумал после того, как я признался в ответ. — Но ты не признавался, — возразил Венти, скользнув ладонью по его обнажённому плечу. — Я бы запомнил. Странник перехватил его руку и рывком поменялся с Венти местами, вжимая его в стену. — Это потому, что я только начал, — пообещал он вкрадчиво, коснувшись дыханием горящей щеки Венти. — Так что слушай внимательно, о, великий Барбатос, как молится тебе твой самый преданный последователь.

* * *

— Итак… — заговорил Странник несколько часов спустя, с отвратительно довольным видом пялясь в потолок, пока лежавший рядом Венти приходил в себя после трёх вознесённых ему очень усердных и вдумчивых молитв. — Если я — твоё дитя, считается ли это инцестом? Венти с усталым звонким смешком шлёпнул его по бедру. Потом перекатился набок, навис над Странником и поцеловал его, не давая ляпнуть ещё какую-нибудь совершенно безумную глупость. Пусть уж лучше четвёртую молитву возносит, если всё ещё так бодр и полон сил. Кто бы что ни говорил, а Барбатос всегда любил всех своих детей одинаково — и тех, которые вели себя хорошо, и тех, которые добавляли ему седых прядей в растрёпанных ветром косах.