Золотой птенец Элизиума

      Говорят, в те времена, когда мир был ещё юн, а магия текла по земле полноводными реками, рождаясь в корнях Мирового Древа и отражаясь в ясном голубом небе, люди не знали нужды.             Но человек жаден: он выпил реки досуха, и великая засуха пришла в эти земли — поля почернели, небо ослепло и стало серым.             И всё же этого оказалось мало: жажда не была утолена, она лишь разгорелась сильнее. Люди стали копать глубже, туда, где корни Древа ещё шептали древнюю силу, разрывая землю, словно плоть, вытягивая из неё последние капли живой магии и выпивая их без остатка.             Старцы предупреждали, но их голоса тонули в звоне добычи и обещаниях силы, ибо людям нужно было больше — больше и ещё больше, ведь человек существо ненасытное. И тогда корни чуда мира иссохли.             Мировое Древо не погибло — но отвернулось от людей: его соки ушли вглубь, туда, куда не дотянуться ни руками, ни жадной мыслью, и на поверхности осталась лишь пыль да память о том, что некогда было даром, но стало добычей.             Тогда Первый Король Элизии взошёл на Белую Скалу и не просил он богов о дожде, ибо дождь мимолётен, и не молил о милости, ведь боги уже видели, во что обратился корень всей магии мира; он просил о большем — о силе, способной удержать жизнь в одних руках, не позволяя ей утекать в пустоту.             И Небеса, уставшие от людского крика, даровали ему Откровение: чтобы один сад цвёл вечно, тысячи других должны засохнуть, и чтобы один народ жил в Раю, кто-то должен стать Сосудом для их боли.             Так в Элизии родилось таинство: раз в сто лет жрецы искали Дитя с сердцем чистым, как горные воды, и называли его Золотым Птенцом.             Над ним совершали Обряд Чистоты — медленно, капля за каплей, из души ребёнка вымывали всё земное: привязанность к матери, вкус хлеба, страх темноты и радость первого смеха, и там, где прежде жила душа, оставалась лишь Пустота — великая, всепоглощающая и голодная. Люди верили, что Птенец есть святыня: где он ступал — там распускались лилии, кого касался — тот исцелялся; но сказки умалчивали о цене, ибо лилии цвели потому, что Птенец забирал жизнь у лесов за горизонтом, а больные исцелялись потому, что их недуги уходили в его бездонную Пустоту, перемалываясь там в силу, питающую сияние шпилей.             Так Элизия стала Раем, построенным на одном-единственном вдохе, и безымянный король говорил народу:      

«Птенец счастлив служить нам, ведь у него нет нужд».

      И народ отвечал ликованием:      

«Птенец любит нас, ведь он есть само милосердие».

      Но на обратной стороне алтаря было высечено иное предупреждение:       

Берегитесь дня, когда Сосуд переполнится, ибо если Птенец однажды пожелает не отдать, а взять — солнце Элизии погаснет, захлебнувшись в собственной жатве.

      Шли годы, сменялись десятилетия, правители и Сосуды, и пророчество забывалось — не сразу, но медленно, оседая пылью на краю памяти.             В Элизии привыкли к вечному лету, к изобилию и к тихой сладкой благодати, что казалась извечной, и ни жрецы в светлых ризах, ни народ, воспевавший свою чистоту, уже не думали о том, что их счастье выросло на чужом горе, ибо дар, данный однажды, со временем перестаёт казаться даром — и тогда человек просто берёт.             И вот настал день, когда был рождён новый Золотой Птенец, и имя ей было — Кера, и вместе с её рождением приблизилось то, о чём некогда шептало забытое пророчество.             Она была самым тихим Птенцом за всю историю: не плакала, когда её забирали из колыбели, не кричала, когда её дух вымывали ритуальными песнопениями и покорно склоняла голову под тяжёлую тернистую корону, так что казалось — такой Сосуд не способен исполнить древнее предсказание; ей не было и шестнадцати, когда её уже вели туда, где гремели войны.             Люди, называвшие себя святыми, требовали слишком многого, называя это исцелением, но Кера видела иное: чужие армии гасли перед ней, словно задутые свечи, а города после неё становились тихими — не миром, а пустотой.             Сначала она верила, искренне внимая каждому слову, но затем стала смотреть в глаза тем, кого «спасала», и не находила в них ни благодарности, ни покоя — лишь страх, и тогда она поняла, что её не просят отдавать, её заставляют забирать, и это называют благодатью Элизии, превращая её в бездонный колодец, куда стекает чужая жизнь.             Но Пустота — не отсутствие, а жадное ожидание, и однажды оно треснуло: не по камню прошла трещина, но по самому небу, в тот миг, когда Кера в последний раз коснулась сухой, измученной земли, тогда как жрецы за её спиной уже предвкушали триумф, а монарх прикидывал выгоду.             Они ждали, что она вдохнёт погибель и выдохнет им бессмертие, но Сосуд, годами копивший в себе чужую боль, стал слишком тяжёл, и Кера почувствовала каждую украденную жизнь, каждую молитву, не достигшую небес, и тогда Птенец впервые не захотел. Взгляд её вспыхнул золотым огнём, и в этой тишине пророчество, высеченное на алтаре, словно налилось кровью.             Кера открыла рот, но не для молитвы. Она просто взяла.             Всё то, что Элизия всасывала в себя веками — всю ту чужую радость, силу и ману, — Сосуд потребовал назад. За один долгий, судорожный вдох Рай начал сворачиваться, как брошенный в костёр пергамент. Золотые птицы в клетках мгновенно превратились в горстки перьев. Пышные розы в садах почернели и рассыпались в пыль, едва коснувшись земли. Люди, стоявшие на коленях в молитве, так и остались стоять — безмолвные изваяния с пустыми глазницами, из которых Птенец выпила саму искру бытия.             Элизия захлебнулась собственной жатвой.             Белый мрамор стал серым, как могильный камень, а тишина накрыла царство, словно погребальный саван, небо окрасилось в багряно алый и не было в этой тишине ни посмертных криков, ни хаоса присущая людям при катастрофах.             Всего лишь карма.             И Золотой Птенец не чувствовал сожаления восседая на ступенях былого дворца, и Птенец не чувствовал горя от гибели сотни людей. Невозможно чувствовать состраданиями тем кто его никогда не испытывал по отношению к другим.             Единственное, что она ощущала – это сытость. Голод мучающие годами исчез, а вместе с ним появилось чувство завершенности ведь самого начала Земного Рая не должно было быть, ведь сейчас за горизонтом цветет жизнь.             И именно тогда в ворота мертвого Рая вошел Он.             Он не был похож на жителей Рая. На нем не было белых одежд, а его шаги не сопровождались песнопениями. От него пахло грозой, старой кожей и чем-то таким древним, что даже камни Элизии жалобно застонали под его сапогами.             – Забавно, – усмехнулся он, и голос его, лишённый всякого почтения, прорезал мёртвую тишину Элизии, словно трещина – безупречное зеркало. – Старикан, всегда говаривал, что Сосуды пусты, как самая кромешная тьма. Но ты, кажется, решила доказать, что в темноте может завестись нечто... зубастое и по видимому неблагадарное.             Он остановился в паре шагов, лениво оглядывая руины. В его глазах не было ужаса, лишь томительное, почти скучающее любопытство, присущее детям при находке насекомого.             – Ты стерла их до одного, Птенец, – продолжил он, покручивая в пальцах золотую монету. – Оставила от этого Рая лишь пепел на своих туфлях. Скажи мне, какова на вкус вечность, за которую так отчаянно цеплялись эти святоши? Не слишком ли приторно?             – Она на вкус как гнилое плод яблока, – отозвалась она, голос её был бесцветен, а взгляд упирался в собственные руки. – Они создали Пустоту, чтобы она служила им. Но Пустота не умеет любить своих творцов. Она умеет лишь поглощать. Зачем ты пришёл сюда? Здесь больше нечего брать. Или желаешь меня убить?             Он рассмеялся — негромко, но в этой тишине звук показался раскатом грома. Он присел на корточки, ничуть не заботясь о том, что полы его дорогого плаща тонут в серой пыли Элизии. Его собственная мана — колючая, ледяная и не знающая границ — хищно качнулась навстречу её золотому мареву.             — Убить? — он наклонил голову набок, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный, живой огонёк. — Слишком расточительно. Я не для того тащился в эту белую дыру, чтобы прихлопнуть единственное живое существо, у которого хватило духу её уничтожить.             Маг протянул руку и бесцеремонно коснулся кончиками пальцев её ладони, испачканной пеплом. Воздух между ними затрещал.             — Видишь ли, птичка, мой Старик-наставник недавно отправился на покой, и в нашей Башне стало невыносимо тихо. Скука — единственный грех, который я не прощаю этому миру. А смотреть на то, как «святой Птенец» пытается переварить целую империю и не подавиться... это обещает быть куда веселее, чем перебирать пыльные свитки.             Так и начался этот союз, который не был скреплён ни клятвами верности, ни узами крови — лишь обоюдным, искрящимся презрением к миру и бесконечным, разделенным на двоих одиночеством.