Потому что ты - это ты

Тёплый вечер за пределами городских стен, наполненный мягкими дуновениями ветра, тихим шелестом травы и печально-нежным перебором струн старой лиры, показался бы Далии двухлетней давности невероятно скучным. Но Далия нынешний любит такие вечера всей душой, потому что теперь он понимает: дело не в том, как проходит вечер, а в том, с кем этот вечер можно разделить. Венти вроде и живёт в том же городе, что и Далия, каждый день бродит по тем же улицам, что и Далия, и почти каждую ночь спит в той же постели, что и Далия, но удивительнейшим образом этого всегда недостаточно. Возможно, это ожидаемые издержки романтических отношений с богом — Венти всегда так близко, что достаточно протянуть руку, но вместе с тем всегда так далеко, что и целой жизни не хватит, чтобы до него дотянуться. Поэтому такие тихие вечера с Венти наедине Далия ценит особенно сильно. Именно в эти редкие предзакатные часы, когда вокруг ни души и нет нужды продолжать крепко цепляться за маску уличного балагура, Венти раскрывает чуть больше себя настоящего, и грань между богом, которому Далия молится, и человеком, в которого Далия влюблён, размывается. Иногда настоящий Венти — это истории о событиях далёкой давности, из которых Далия узнаёт много нового о Мондштадте и мире за его пределами. Иногда — ностальгия по людям, которые жили когда-то и оставили неизгладимый след в памяти Барбатоса. А иногда — как сегодня — песни, наполненные глухой тоской по безымянному образу из прошлого. Далия никогда не спрашивает, по кому плачет лира, — в такие моменты печаль во взгляде Венти так глубока, что это всё равно, что голыми пальцами раздирать края столетиями не заживающей раны. Вместо этого Далия подсаживается ближе, накрывает ладонью обтянутое белым капроном колено и слушает, как ломается голос Венти под тяжестью застарелого горя, безмолвно разделяя это горе с ним. Обычно этого достаточно. Венти поёт песню или две, или три, а после устало откладывает лиру в сторону, притягивает Далию к себе и валится вместе с ним на мягкую траву, чтобы до поздней ночи любоваться звёздами и говорить ни о чём. Но сегодня всё по-другому. Сегодня Венти пьян после полутора бутылок вина, и голос его звучит особенно несчастно и горько, а подрагивающие пальцы до неприличия часто дёргают струны невпопад. Видеть его таким — как смотреть на тонущий корабль: что бы вы ни делали, он в любом случае пойдёт ко дну, вопрос лишь в том, когда. Одна из струн внезапно рвётся и хлёстко бьёт Венти по руке, оставляя после себя наливающийся кровью длинный след на бледной коже, и Далия решает, что это идеальный момент, чтобы вмешаться. — Дай-ка мне это, — просит он ласково и забирает у растерянного Венти лиру. Тот едва ли замечает потерю — слишком пьян, чтобы возражать, слишком ошеломлён короткой вспышкой боли, чтобы продолжать. Далия тянется к его повреждённой руке, осторожно промокает платком скопившиеся вдоль пореза капельки крови и целует поверх, чувствуя губами жар полыхающей от удара кожи. Венти тихо вздыхает, обнимает его ладонью за шею и тянет наверх. Далия послушно поднимает голову, встречает затуманенный взгляд Венти своим и улыбается — мягко и понимающе. Плохие дни бывают у всех, и нет нужды этого стыдиться. Говорить об этом, если не хочется, тоже не обязательно. Но Далия скорее пойдёт на дно вместе с Венти, чем останется стоять в стороне и смотреть, как он тонет.  — Со мной сегодня совсем не весело, да? — виновато бормочет Венти. Язык у него слегка заплетается от количества выпитого, но не настолько, чтобы глотать окончания и путать слова. Далия фыркает: — Это случается чаще, чем ты думаешь. Большинство твоих выходок вгоняют меня в жуткий стресс, плохо сочетающийся с весельем, знаешь ли. Венти слабо улыбается в ответ на это, но улыбка его почти сразу тает, а взгляд вновь становится рассеянным и задумчивым. Тишина ночи, нарушаемая лишь стрёкотом сверчков в отдалении, в воцарившемся молчании кажется оглушающей. Но Далия лишь мягко поглаживает руку Венти, оставляя право нарушить эту тишину за ним. Он хочет получить ответы, очень сильно хочет. Но не ценой душевного покоя Венти. Такими вещами нужно делиться добровольно, иначе теряется весь смысл. Бесконечно долгое время — а может и пять минут — спустя Венти едва слышно бормочет: — Сегодня годовщина. У Далии перехватывает дыхание. Он сжимает руку Венти чуть сильнее — осторожно, чтобы не открылся едва затянувшийся порез, — показывая, что слушает. Венти переводит взгляд на их сцепленные руки, переворачивает свою ладонью кверху, переплетает пальцы с пальцами Далии и сжимает крепче. То ли сам держится за Далию, то ли без слов просит держать его. И от того, насколько тяжело Венти далось даже это маленькое откровение из двух слов, сердце Далии обливается кровью сильнее, чем от его полных скорби песен. Далия придвигается ближе, накрывает ладонью румяную от выпитого щёку Венти, чтобы тот не мог опять отвернуться, и прижимается к его лбу своим. — За твоими плечами тысячелетия прожитой жизни, — говорит Далия, тщательно подбирая слова. — И в ней, как и в жизни любого другого живого существа, вероятно, было много хорошего и столь же много плохого. Чем бы ты ни хотел поделиться — хорошим или плохим, — я всегда тебя выслушаю, потому что это всё о тебе, Венти ты в этот момент или Барбатос. — Венти открывает рот, но Далия перебивает его, торопясь закончить мысль: — Но ты не должен чувствовать себя обязанным рассказывать мне что-либо. Никогда. Только то, чем ты действительно готов поделиться. Он замолкает, чтобы перевести дыхание, и понимает, что Венти смотрит на него с тихим, приглушённым тоской весельем. — Что? — с подозрением спрашивает Далия. — Над чем ты смеёшься? Венти невинно пожимает плечами: — Просто я совсем позабыл, как горячо ты выглядишь, когда делаешь кому-то выговор. А тут такой вид, да ещё и от первого лица… Далия без тени стыда ощутимо бьёт его по плечу и под усталый смешок Венти напоминает: — У нас тут вообще-то серьёзный разговор. — Ах, об этом… — Венти на мгновение замолкает, рассеянно потирая плечо. — Я услышал тебя. Ты был очень… убедителен. Но дело не в том, что я не готов или заставляю себя. Просто это… сложно. Я почти никому о нём не рассказывал, понимаешь? И это было так давно, что я бы, наверное, даже не вспомнил его лицо, если бы не видел его всякий раз, как смотрюсь в зеркало. О. Каким-то образом этот крошечный кусочек информации объясняет сразу очень много странных вещей, к которым у Далии были вопросы. Почему Венти, которому постоянно отказывают в любимом вине из-за слишком юной внешности, не придаст себе более взрослый вид? Зачем Венти хранит нетронутыми несколько маленьких шрамов на своей груди, в то время как с лёгкостью избавляется от любых других следов на своей коже? По какой причине Венти продолжает носить свои старинные давно вышедшие из обихода одежды, если сам же смеётся над ними вместе с местными детьми и признаёт, что мог бы позволить себе что-нибудь посовременнее? — Тогда расскажи мне о нём, — просит Далия, большим пальцем нежно погладив Венти по щеке. — Чтобы я мог помнить его вместе с тобой. И Венти рассказывает. О владыке ветра, Декарабиане, угнетавшем свой народ под предлогом заботы о нём. О добром юноше с деревянной лирой, певшем мечтательные песни о свободе. О маленьком элементале, впервые познавшем чувство привязанности к кому-то. О войне и цене, которую заплатили и Декарабиан, и юноша, и сам Венти. Далия знает часть этой истории, слышал её много раз. Но никогда прежде он не смотрел на эту историю вот так — не с высоты бесстрастного рассказчика, а от лица её непосредственного участника. Ощущения совсем иные. Он нерешительно касается груди Венти — там, где под рубашкой скрываются два крошечных круглых шрама на небольшом расстоянии друг от друга, — и стискивает пальцами ткань. — Это от стрел, да? — уточняет Далия. — Да, — кивает Венти. Помедлив, он неуверенно спрашивает: — Теперь, когда ты знаешь… Это не странно для тебя? Что я ношу внешность другого человека? Далия качает головой. — Ты — это ты. Я люблю твою душу, а не твоё тело. Я целую, обнимаю и ласкаю тебя, а не мальчика, погибшего тысячи лет назад. — Он вдруг усмехается от неожиданно пришедшей в голову мысли: — Мне кажется, я любил бы тебя, даже если бы ты однажды превратился в дерево в прицерковном саду. Венти коротко хихикает в ответ: — Какой был бы скандал! — О да, скандал был бы невероятный, — соглашается Далия. — К счастью, ты не дерево, а всего лишь глупый сентиментальный бог. Тоже скандально, но за любовь к богу меня хотя бы не уволят. Венти, всё ещё посмеиваясь, откидывается назад и утягивает Далию вслед за собой на мягкую пышную траву. Тяжёлый разговор, кажется, выжал из него последние силы, а может, то алкоголь, наконец, взял над ним верх, и он выглядит одновременно и усталым, и сонным. — Тебе нужно поспать, — говорит Далия, устраиваясь под боком у Венти. Его угловатое плечо плохо подходит на роль подушки, но Далия всё равно с наслаждением прижимается к нему щекой. От Венти веет теплом, и так Далия может слушать, как спокойно бьётся его сердце. — Я присмотрю и разбужу тебя через час-другой, а потом мы пойдём домой. — Я не… — пытается возразить Венти, но после лёгкого тычка в бок сдаётся и выдыхает тихое: — Хорошо. Он засыпает почти сразу, утомлённый всем и сразу. Далия наблюдает за тем, как мерно вздымается и опускается грудь Венти, как умиротворённо выглядит его раскрасневшееся от вина лицо, и думает, что ни за какие сокровища мира не согласился бы обменять этот тихий тёплый вечер за пределами городских стен на что-либо ещё.