I'm slowly forgetting your face

Два мужских силуэта расположилось под деревом, раскинувшим свои ветки. Оно скрывало их от солнца, позволяло опереться о свой ствол с потрескавшейся корой. Не самая приятная опора для спину, однако на короткое время вполне себе сойдет. – Знаешь, я постепенно забываю, каким видел мир. – Ведрфёльнир произносит это, пальцами проходясь по цветку. Это было маленькое полевое растение, которое росло под деревом, предпочитая больше тень чем солнце. Теперь же оно будет медленно гибнуть в руках пророка. Провидец старается опознать растение, вертя между своих пальцев, ощупывая подушечками лепестки и стебель. Он не был мастером в распознавании растений, потому прийти к определенному выводу всё же не удается, на языке вертелось одновременно несколько вариантов. – Значит ли это, что и видения твои скоро смешаются в одну кашу? – Сурталоги поворачивает к нему голову. Пронзительный взгляд пригвозжен к чужому лику. Из них двоих сейчас только он мог с уверенностью описать внешний вид сидящих под деревом людей и всё, что окружало их. Другому оставалось полагаться на память, которая постепенно начинала подводить. – Они всё ещё остаются четкими, но начинают преображаться в особую форму. – Ведрфёльнир задумчиво мычит. Пальцы чуть сжимают стебель, прекращая очерчивать края лепестков. Пророк думал, как правильнее будет объяснить своему дорогому товарищу. – Это похоже на знание, состоящее из слов и голоса, а не из картины. – Всё же находится объяснение, которое ближе к тому, как ощущались ныне предсказания для Ведрфёльнира. Они неизвестным образом адаптировались под состояние видящего их, что было весьма приятно. Сурталоги тихо вздыхает, понимая, о чём ему говорят. Так обстояли дела, скоро старший брат Дайнслейфа забудет внешность каждого. Было ли больно Сурталоги? Нет, он не боялся стать размытым пятном в его памяти, ведь тот всё еще останется узнаваемым голосом и именем. Это важнее запоминания физической оболочки, которая для пророка в сущности значила мало. – Говорят, что первым забываются именно глаза. И я не могу это оспорить. – Следом вздыхает Ведрфёльнир. Он правда не мог вспомнить чужие глаза. Общий силуэт ещё сохранялся, но цвет глаз? Это успело утечь из памяти. – Я помню, что видел твои глаза в мокрых камнях, в цвете карандаша, в свежей стали в темной от ночи кузнице. Но цвет? Его я уже не помню. – Добавляет к своему рассуждению. Провидец не ожидает жалости, не ждет, что ему напомнят. Он лишь делится своими ощущениями. И взамен не требует ничего кроме возможности быть услышанным. Сурталоги это понимает. Но даже при ином раскладе, жалость бы проявить не смог, жизненный путь вел его мимо учения эмпатии. Потому тот лишь молча слушает. Слушает о том, как медленно он стирается, оставляя от себя лишь голос, физические ощущения и пережитые моменты. В этом определенно было что-то трагичное, о чем мог бы написать поэт, но здесь такого нет, никто эту историю двух душ не выслушает. Не узнает, что пророк медленного забывает лицо близкого его сердцу человека. – Это не важно. Хватит твоей памяти о близких тебе людях. – Сурталоги поднимает взгляд к небу, что было скрыто за зелеными листьями на раскинувшихся ветвях. Сквозь них едва виднелось слепящее солнце, вызывающее темные пятна в его зрении. Глаза закрываются, голова опускается, чтобы больше не чувствовать дискомфорт. – Ты так думаешь? Я бы не хотел позволить этому исчезнуть. – Ведрфёльнир заправляет локон за ухо, чуть поворачивая голову в сторону своего товарища. От этой привычки он так не избавился, к тому же не особо хотел. – Ты, как пророк, должен знать неизбежность этого. – Ответ как всегда короткий и точный. Он режет прямо как острый меч. И бьет он точно в сердце неизбежной правдой. От того провидец тихо смеется. В смехе этом слышалась горечь, тоска по старому. Ничего уже не исправить, да и другого, более приятного расклада быть не могло. Ведрфёльнир принял судьбу, даже если некоторые детали грядущего плана ему могли не нравиться.