Человек, которого нет

Солнце только полностью вышло из-за горизонта, а Барни уже вытер все столы, проверил запасы эля и трижды переставил кружки на полке — просто потому, что тетушка Фро любит симметрии. Он начал свой спектакль. — Доброе утро, господин! — голос звенит наряду с певчими птица и за окном. — Барни сегодня испек пирог с мясом. Вы первый, так что Барни положит двойную порцию. Бесплатно! Ну, почти бесплатно. Совсем чуть-чуть за добавку. Гость хмыкает, садится у окна. Барни уже рядом, уже наливает, уже рассказывает шутку, которую слышал вчера от заезжего купца. Шутка не очень смешная, но гость смеется — потому что Барни рассказывает так, будто сам в нее верит. Тетушка Фро выходит из кухни, ворчит что-то про муку и цены и тащит чан с водой под барную стойку, а Барни уже протягивает руки, не давая ей больше усугубить проблемы со спиной, уже кивает, полностью соглашаясь с её негодованием. Он кружится между столами плавно, изящно, слегка лениво, подхватывает пустые кружки, не глядя ставит их на поднос, улыбается дедушке в углу, мальчишке-подмастерью, двум стражникам, которые заходят промочить горло. — Барни! — окликают его из угла. — Барни, еще хлеба! — Барни, ты чудо! — кричат ему вслед. — Барни знает! Барни всё знает, кроме того, куда тетушка Фро прячет печенье. Он чудо. Он золотой мальчик. Он солнечный Барни, который никогда не ошибается, никогда не откажет в помощи, никогда не грустит, никогда не смотрит в одну точку слишком долго. Никогда. День течет. Барни подхватывает поднос, ныряет между столами, пританцовывая, чтобы не задеть чью-то кружку. — Осторожно, горячее! — выкрикивает через плечо, смеясь, когда кто-то шуьливо ругается ему вслед. — Барни не виноват, если кто-то не успеет увернутся! Шутка! Гул голосов, звон монет, запах жареного мяса и хмеля, цоканье каблуками, отдающееся глухим стуком по древесине, и скорая, игривая музыка. В карих глазах отражается блеск вымытых кружек, небрежно собранные каштановые волосы в теплом светк золотистого солнца отливают рыжим, а длинные, ищзящные пальцы держат подносы, параллельно отбивая об их дно незамысловатый ритм. — Эй, Барни, еще элю! — кричат из угла. — Уже бегу! — Он хватает кружку, подмигивает старушке за соседним столиком. Та смеется, качает головой. Он чувствует тепло в груди. Хорошее тепло. Тепло от того, что ты нужен, что тебя знают, что тебе улыбаются. Он наливает эль ровно до края, ни капли мимо. Идеально. Барни всё делает идеально. Барни везде, Барни успевает, Барни знает, кому что нравится. Он помнит имена всех завсегдатаев. Почти всех. Тех, кого не помнит — называет «уважаемый» или «милейшая». Это работает. Это работает всегда. — Маленький господин, а чего желаете вы? — за стол садится семья, до этого ему не знакомая, что не бывает редкостью, белобрысый кудрявый мальчик ерзает на деревянном боченке, смотря на Барни большими карими глазами. Он наклоняется, чтобы быть на уровне глаз ребенка. — Барни видит, вы человек важный, вам нужно что-то особенное. — А что вы любите? — мальчик говорит громко и чётко, выпрямив спину — старается показать все свои манеры, которым научился дома. Барни знает, что хвалит тетушка Фро. Барни знает, что «рыба удалась» и «пирог сегодня особенно хорош». Но любит ли он это? Он чувствует, как улыбка начинает дергаться. Мышцы лица теряют опору, и на секунду ему кажется, что он забыл, как она должна выглядеть — О! — Барни закатывает глаза к потолку, театрально задумываясь. — Барни любит всё, что готовит тетушка Фро. Но если честно… — он приставляет ладонь к губам, как будто рассказывает секрет, — Рыба у нее получается лучше всего. Запеченая с рисом. А на сладкое — черничный пирог. Это… Это любимое Барни. Конечно, это его любимое. Должно быть. — Тогда мне рыбу! — мальчик забавно картавит, но эты деталь остаётся в не поле его зрения. — Эй, Барни! — Одну секунду, господа! — Он несёт заказ на кухню, прихватив оттуда новую порцию пива. Улыбка растягивает губы. Слишком широко. Убавь. Убавь улыбку. Это неестественно. — Если слишком узко — подумают, что я злюсь. Если слишком широко — что я ненормальный. Я не могу, — шепчет он себе под нос, почти беззвучно. Можешь. Ты всегда можешь. Просто улыбайся. Неси эль. Неси эль. Неси эль. Он делает шаг. Второй. Эль не расплескивается. Руки не дрожат. Улыбка ровно такая, как надо. Или, по крайней мере, он больше не чувствует разницы. Через ещё пару столиков тетушка Фро хлопает его по плечу мокрым полотенцем — Барни, ты не железный. Перекуси, пока тихо. — Барни успеет, тетушка. Вот еще пару человек обслужит и… — Сейчас, — голос тетушки становится тверже. — Иди ешь. Он садится на кухне, в углу, на табуретку. Перед ним тарелка с похлебкой. Он ест механически, почти не чувствуя вкуса. Смотрит в стену долгие пару секунд. Но, быстро закончив, делает глоток воды, улыбается пустой тарелке и идет обратно в зал. Гостей становится меньше, голоса тише, свет тусклее. Барни все еще улыбается. Но улыбка теперь требует усилий. Он чувствует, как скулы начинают ныть — тупая, ноющая боль, которую он привык игнорировать. Еще час. Еще полчаса. Еще чуть-чуть. — Барни, счет! — кричат из угла. У этого мужчины под курткой спрятан кинжал. А он делал вид, что не заметил, наливая мужчине эль с полчаса назад. Барни не должен замечать таких вещей. Барни — простой парень. Барни не видит. — Сейчас, уважаемый, сейчас, одну минуточку… Он считает. Быстро, точно. Эль, хлеб, жаркое, еще эль, много эля. Мелочь сдачи отсчитывает на ладони, чтобы гость видел — Барни честен, он не обманет. Гость уходит. Женщина у окна смотрит на него чуть дольше, чем нужно. Он чувствует, как лицо хочет сделать что-то не то. Губы дергаются — и он превращает это в поправку воротника, отводит взгляд к столику напротив, смеется — слишком громко, слишком пусто. Барни бы так не засмеялся. Но никто не заметил. Никто никогда не замечает. Пытаясь заполнить эту паузу, он спрашивает у гостей, не желают ли они добавки, на что те вежливо отказываются. Кто-то снова его окликает. Надо идти. Надо улыбнуться. Улыбка — это мышцы. Мышцы можно напрячь. Можно сложить вот так, вот так, вот так. Правильно? Он забыл проверить. Он начинает протирать стойку. Тряпка ходит туда-сюда. Это помогает. Ритм. Простые движения. Думать не надо. Руки помнят. Тряпка пахнет уксусом. Уксус убивает запахи. Интересно, уксус убивает запах страха? Если бы можно было протереть себя тряпкой с уксусом и стать… — Барни, — тетушка Фро выглядывает из кухни. — Последние уходят. Закрываемся через десять минут. Он кивает. Не говорит «хорошо» или «понял». Просто кивает. Потому что голос может сорваться. Потому что сейчас, когда свечи догорают, когда зал почти пуст — он больше не уверен, что скажет именно Барни. Он провожает последних гостей. Осталось только подготовить все к завтрашнему дню — он идёт натирать стаканы и в одном из них невольно смотрит на свое отражение. На секунду ему кажется, что черты плывут. Он моргает, сжимает пальцы, делает вдох — нет, всё нормально. Барни на месте. В какой-то момент он понимает, что трет одно и то же место уже минуту, до скрипка. И тут же отставляет его подальше. Но руки дрожат. Барни не дрожит. Значит, это не он. Он убирает со столов мусор, и на одном из них находит забыьую листовку. «Ветустус очищается от скверны. Сообщайте о подозрительных». Он забирает ее, комкает, выбрасывает в печь. Движение слишком резкое для Барни. Он оглядывается — никто не видел. Смотрит, как она сгорает до тла. Зал пуст. Свечи погашены, кроме одной у стойки. Тишина давит. Он стоит посреди зала и не двигается, потому что здесь, в тишине, он не знает, как себя вести. Барни всегда знает. А кто он без зрителей? Он задвигает стулья, проверяет замки, гасит последнюю свечу. Движения резкие, угловатые — не такие плавные, как утром. Если бы кто-то смотрел, он заметил бы: Барни куда-то ушел. Остался только… — Тетушка, — голос все еще звенит. — Барни пойдет к себе? — Иди, иди. Заслужил. Завтра к восьми. Он кивает. Не оглядывается. Идет к лестнице, в подсобку, в коридор. Из-под двери кладовки тянется сквозняк — там открыто окно. В углу коридора сидит паук, плетет сеть. На третьей ступеньке трещина стала шире. Он замечает всё это, но не реагирует. Барни бы не обратил внимания. Его походка незаметно становится тихой, крадучей — не плавной, с которой он равхаживал между столами, а воровской, с которой перемещаются по переулка. Руки сами сжимаются в кулаки, и хотят спрятаться куда нибудь подальше. Но ещё рано — он разжимает их и смотрит сквозь ладони. Он останавливается перед дверью в свою маленькую комнату. Слышно, как тетушка Фро возится внизу. Он ждет, пока она уйдет к себе — не может войти, пока кто-то слышит — и когда все стихает, открывает дверь. Когда щеколда задвинута, он сползает по стене вниз и даёт себе право расслабить отдающие тупой болью скулы. Он горбит спину, сводит плечи, прячет руки под одежду и… лицо начинает плыть. Не специально — от усталости, от невозможности больше держать форму. Черты текут, становятся размытыми, серыми, неуловимыми и вновь собираются в то, что правильно. В то, что пряталось весь день. Он не смотрит в зеркало. Его здесь и нет — Эстер разбил его в первые два месяца. Но сейчас отчаянно хочется вглядется в свое лицо, запомнить каждую родинку и ямочку его настоящего — чтобы хоть кто-то помнил. Чтобы хоть кто-то знал, что он действительно существует. Он Эстер. Здесь, в темноте, под лестницей, в комнатушке, пахнущей только сыростью и старыми половицами — он может быть Эстером. Тем, кто боится. Тем, кто помнит. Тем, кто убил друга. Тем, кто оставил родителей прикрывать его побег. Рука замирает на секунду. Пальцы длинные, ногти коротко стрижены. Барни бы не задумался — это рука, которая держит кружку, трёт стаканв, машет гостям. А Эстер? Какие у Эстера руки? Эти бледные, практически белесые — без единой царапины, без единого шрама? Он не помнит. Он не помнит точно, как выглядят его настоящие пальцы, как они должны выглядеть, потому что всю жизнь их прятали. Он не помнит, какой у него голос, когда он не подстраивается под собеседника. Он не помнит, что он любит — не то, что разрешили родители, не то, что нравится гостям таверны, а на самом деле. Может быть, он любит рисовать. Может быть, нет. Может быть, он любит тишину. Или, наоборот, громкую музыку. Может быть, он вообще ничего не любит. Потому что его не научили л юбить. Его научили выживать. Он не включает свет. Не надо. Он знает эту комнату на ощупь, на звук, на запах. Сырость, старые половицы, пыль в углах — и ничего чужого. Ничего Барни. Здесь нет его вещей. Нет любимой кружки, нет сменной рубахи, нет безделушек на память. Потому что Барни не живет здесь. Барни существует только наверху, в свете свечей, среди голосов и звона монет. А здесь — его комната. — Я Эстер, — шепчет он в темноту, как напоминание тихим, глухим голосом. Тем, который не звучит никогда при людях. Монеты. Достаёт из тайника, пересчитывает на ощупь. Три… семь… двенадцать… двадцать пять… Он знает, что этого недостаточно. Никогда не будет достаточно. Но это единственное, что держит его на плаву. В темноте цифры — все, что имеет значение. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Когда-нибудь он вернётся. Когда-нибудь он узнает, живы ли они. Когда-нибудь… Он не договаривает «когда-нибудь» до конца. Потому что если додумать — страшно. Он пересчитывать монеты заново. День сеголня выдался труднее, чем обычно. Он сжимает пальцы в кулак, чувствует ногтями ладони. Боль есть. Значит, он есть. Но кто именно — этот вопрос он оставляет до завтра. До завтра он снова будет Барни. До завтра всё будет просто. Стук в дверь доносится как из-под воды, и варианта вновь уйти на дно просто нет. Низкий, глубокий голос тетушки Фро. — Барни, ты встал? Опоздаешь же! Он чувствует, как мышцы лица мгновенно складываются в привычную дугу — уголки губ вверх, брови чуть приподняны, голова слегка наклонена. Уязвимо. Дружелюбно. Неопасно. Он делает вдох, и вместе с ним внутрь затягивается улыбка, которая через секунду станет настоящей. Хотя бы для тех, кто на нее смотрит. — Уже бегу, тетушка! Он оставляет здесь все как есть. Этот человек не вправе что-то менять. Открывает дверь, выходит в коридор, не оборачиваясь. Он и так знает — за его спиной осталась пустая каморка, в которой никто не живет. А впереди — зал, свет, улыбка. Барни.