Дым

Щели оконных рам пропускают глухой свист. Вадим засыпает под этот свист не первый год, и это первый раз, когда свист мешает. Дочка соседа сворачивается клубком на другой стороне кровати. Напряжённая даже во сне. По крайней мере, она спит. Никто не стучится в дверь уже несколько часов, и Вадим всё равно не дремлет. Делать что-то ещё, помимо безуспешных попыток заснуть, не кажется хорошей идеей. Да и что? Он сейчас может сделать что-то полезное? Он водит взглядом по потолку. Засыпать уже не страшно. Тревога ушла ещё в первые дни начавшегося апокалипсиса. Она всё ещё глубоко под рёбрами, скрёбется и бродит туда-сюда, как собака в клетке. Но не достаёт до головы. Вадим не чувствует и страха перед грядущим. Внутри головы так пусто, что нет даже эха от мыслей. Только свист и скрип половиц. Вадим медленно поднимается, стараясь не задеть одеяло, в котором укуталась девочка. Кровать выгибается, когда он садится, и выпрямляется, когда встаёт. В коридоре тоже никаких новых звуков. Чей-то храп из-за множества дверей, шепот, шорохи. Теоретик бормочет что-то на кухне, а рыжая бунтарка почему-то перебралась в офис к воспитательнице. Думала, что её шаги бесшумные? Впрочем, Вадиму нет дела, кто и где спит, пока никто никого не трогает. Он идёт по коридору, будто что-то его за собой тянет. Кот ворочается на стуле возле двери, накормленный и, наверное, довольный. Несмотря на угрюмый вид, в руки он даётся охотно. Хотя с такой прошлой хозяйкой и неудивительно, что угодно сказкой покажется. Скоро начнёт светать. Вадим заглядывается в окно прихожей, но горизонт по-прежнему тёмный. Значит, ещё не поздно. Он суёт в карман пачку сигарет и зажигалку. Кот фырчит и лениво открывает глаза, стоит Вадиму коснуться ручки двери. — Ненадолго, — коротко бросает Вадим и тянется, чтобы погладить кота. На крыльце удивительно прохладно. Солнце обещает растопить шапки полюсов, а здесь до сих пор ночами зябко. Снуют всё те же стаи бездомных псов, у порога клубится пыль, и луна такая же тусклая, как и всегда. Как будто и не изменилось ничего. Вадим думает, что для него, в сущности, самое большое изменение — наплыв людей в его дом. Спать днём ещё задолго до вошло в привычку. Не выходить никуда без особой надобности — и того раньше. А с опаской относиться к незнакомцам он начал, кажется, ещё при рождении, когда увидел обоих родителей. Когда Вадим не мог заснуть, обычно он всё равно ничего не делал. Лежал в кровати, пока не настанет утро или не добьёт усталость. Или смотрел в потолок, теряясь в собственном сознании на целые часы. Иногда вставать с кровати давалось тяжелее, чем замирать в одном положении на целую ночь. Но сегодня, в беззвёздную, тихую, забытую ночь, его потянуло встать. Что же, это в самом деле лучше, чем лежать. Даже для здоровья. Хотя сложно это утверждать, держа сигарету в руках. Вадим закрывает глаза и слушает шелест травы. Даже курить, если честно, не хочется. Хочется чем-то занять голову и руки, а он занимает лёгкие. И запах потом так себе будет. Шелест травы заглушает шорканье по земле. Как шаги. Вадим открывает глаза, но не дёргается. Он испуган по инерции — от неожиданности, от проносящихся мимо глаз образов, от понимания, что не один. Но сердце молчит. И ритм его ровный. Вадим поворачивает голову. — Вышел насладиться воздухом в последний раз? — голос знакомый, пусть и слишком громкий. До этого общаться с Гостем приходилось только через дверь. Бледный стоит всего в паре шагов от крыльца и задирает подбородок. Смотрит на Вадима, будто на загнанного в капкан зайца. И на лице до сих пор эта неестественная широкая улыбка. Вадим хмурится. Ему стоит вбежать домой в надежде, что он успеет добраться до ружья раньше гостя. Или что хлипкая дверь защитит его. Или ему стоит вскочить и убежать. Или попытаться напасть, зная, что бой будет проигран. В любом случае, Вадим знает, что ему должно быть страшно. Перед смертью страшно даже тем, кто её ищет. Вадим опускает руку с сигаретой и опирается о входную дверь спиной. — Что-то такое. «Подышать». Плечи Бледного дёргаются. Он удивлён, что ему ответили. И, наверное, тем, что так спокойно. — До тебя дошло, что нет смысла противиться? — непринуждённо продолжает он, но шагает ближе. — Судьбе нет дела до чужого мнения. — Если судьбе угодно, чтобы я покурил в пять часов ночи, — хмыкает Вадим. — А ты чем занят? Молчание между ними длится долго. С лица Бледного спадает улыбка. Он сближается так быстро, что это едва можно уловить взглядом. Вадиму на секунду кажется, что он выбьет заграждение на крыльце, но он встаёт, прижимаясь к нему, будто это и впрямь непреодолимая преграда. Бледный щурится, как хищник, выжидательно оглядывает Вадима. И молчит. — Я не подойду. Вадим делает глубокую неприятную затяжку, продолжая смотреть на Бледного. А Бледный продолжает на него. — Обычно ты разговорчивее. Бледный поджимает губы. Говорить с ним всегда было странно. Вадим попробовал бы застрелить его, если бы мог безопасно открыть дверь. Вести переговоры с тем, что хочет только твоей смерти — бессмысленно. Гости не люди, им уже нет дела до морали, до чужих желаний, до чувств. Если у них вообще есть чувства, а не чистой воды мимикрия. Хотя Вадим уверен, что видит, как в Бледном кипит недовольство. Это даже смешно. Неясно, откуда появилась вдруг смелость. Но задавать сейчас вопросы всё равно, что пальцем в небо указывать. Тысяча объяснений, ни одного ответа. — Долго будешь так стоять? Бледный не удосуживается ответить. Вадим делает короткую затяжку, наклоняется и выпускает дым ему в лицо. Проверяет, терпение это или что-то куда сильнее. Бледный жмурится и отстраняется от преграды. Выглядит почти обиженно. Видимо, что-то таки сильнее. — Не гостеприимный ты хозяин. — А ты и не спрашивал, можно ли войти. Вадим иногда видит Бледного слегка разочарованным, иногда уставшим, иногда — весёлым. Теперь он видит Бледного весьма раздражённым. И Вадиму смешно, хотя должно быть до смерти страшно. — Ты не один, — констатирует Бледный. — Я слышу человеческий шёпот в твоих стенах. — Неужели? А я и не знал. — Глумление тебе не к лицу. — Ты в первый раз видишь моё лицо, — хмыкает Вадим. — Не суди так быстро. Бледный обходит крыльцо и встает перед ступенями. Вадим продолжает стоять, как ни в чём не бывало. — Человек, — начинает серьёзным, низким голосом. — Нельзя шутить с силами, чью природу не способен понять. — Перетерпишь. Бледный замирает, и Вадиму кажется, что он сейчас вот-вот закатит глаза. Или бросится на него. Как знать. — И это всё, чего ты можешь добиться? Стоять на крыльце, боясь выйти за его пределы? Думаешь, твоё бунтарство повлияет на исход? Вадим не думает долго над ответом, хотя и стоило. Ему многое стоило делать иначе, чем он делает, но принимать такое тяжелое решение каждый день слишком трудно. — Ты можешь подняться, если что, — Вадим кивает. — Быть недовольным ты выбираешь сам. Бледному не нужно приглашение, чтобы куда-то зайти. Это условность и нелепая игра. Он может зайти за порог в любой момент. Но в эту ночь, чувствует Вадим, он никого не убьёт. Может попытаться, конечно, да как же он, привратник самой смерти, способен отказывать судьбе? Раз знает её, так пусть и пляшет под её дудку. Хлипкие ступеньки прогибаются и скрежещут. Приходится поднять голову, чтобы посмотреть Бледному в глаза. За его зрачками ничего, кроме животного инстинкта. Поймать, убить, поглотить. Бледный впервые настолько близок к цели и впервые настолько далёк. Единственное, что приносит удовольствие хищнику, кроме мяса, — это страх. Вадим его лишён, лишён и Бледный. Сигарета, зажатая между губ, так и продолжает тихонько тлеть. — Ты злишься, — сухо говорит Вадим и вдыхает сигаретным дым. Бледный наклоняет голову, его губы на мгновение пробивает спазм, близкий к нервной улыбке. — И почему на меня? — фыркает Вадим. — Ты сам говорил, я не властен над «высшими силами мироздания». — Это не злость. Вадим не ощущает тревоги, но держать зрительный контакт с гостем всё ещё неприятно. Словно тебе отвечает не живой разум, а существо, имитирующее человеческую речь. Вадим отворачивается. — А говорил, врать плохо. — Ты не отличаешься высокой моралью, человек. — В таких ситуациях приходится чем-то жертвовать. — Интересно, что люди всегда первым делом жертвуют душой. А потом всю жизнь тщетно пытаются её вернуть. — Хотя бы есть, чем жертвовать, — язвит Вадим. — Было бы чем хвалиться. Он подходит почти вплотную, стоит чуть двинуть рукой и потушишь о его кожу сигарету. — Всё-таки злишься. — Нет, — упорно повторяет Бледный. — Может, тогда презираешь? Ненавидишь? Или тебя просто тошно от моего вида? Даже не знаю, может ли тебя тошнить. Если гости и впрямь едят человеческое мясо, тошнить их должно. Хотя бы не от мяса, а от самих себя. Вадим делит с Бледным всего одну вещь — неприязнь. Бледный видит в человечестве бесполезное сборище насекомых, а Вадим не видит в нём ничего. Как бы Бледный ни притворялся, ни пытался сойти за разумное существо, он был пуст. Он лишён свободы не физической, но внутренней, той, что превращает инстинктивный рептильный мозг в комок бессвязных мыслей. Он лишён того, что сделало его человеком, и, конечно, по этому поводу не страдает. Нечему там уже страдать. — Всё вы о себе и о себе, — говорит Бледный монотонно, лениво. — Я о тебе. — Если ты ненавидишь меня, не значит, что я питаю те же чувства к тебе. Этот мир не ваше зеркало. Он смотрит, и в его глазах ничего. Ничего понятного. — И из каких побуждений ты мне угрожаешь? — Это не мои побуждения. — Я не спросил чьи они. — Если я не делаю твою жизнь проще, я против тебя? — Если ты угрожаешь меня убить, ты очень даже против меня. Бледный собирает руки на груди и горбится, наклоняясь к Вадиму. Нечто приказывает Бледному мотать круги вокруг дома, может, это нечто и не даёт ему свершить обещанное сейчас? Удивительно только, что Бледный об этом не осведомлён. Неужели даже у нелюдей бывают размолвки с начальством? Во впалых глазах расширяются зрачки. Вадим не успевает выдохнуть облако дыма прежде, чем Бледный снова выпрямляется. — Твоя правда. Он говорит и отходит, встает у плеча Вадима, продолжая искоса на него поглядывать. Вадим промаргивается от неожиданности. — Всё-таки против. — Я не хочу тебя убивать, — он признаётся монотонно, словно его вынудили. — Так просто надо. — Тебе? — У меня не больше власти над тем, что должно произойти, чем у тебя. — Проблема в том, что ты плохо знаешь, что должно произойти. Бледный сжимает челюсти, и Вадим невольно усмехается. — Тонкий лёд, человек. — А ты поспорь ещё. Или всё это было огромной шуткой, и ты просто хотел поболтать на крыльце? Вадим не может сдержать смеха и давится табаком. Проступают рефлекторные слёзы и скатываются на кривую ухмылку. Вадим не знает, почему ему смешно. Впервые за долгие дни, он улыбается. — Это не шутка, — только и отвечает Бледный, напоминая об угрозе. — Знаю. Поэтому и смешно. — Не забывай, в каком ты положении. — Хрена с два такое забудешь. — У тебя неплохо получается для обречённого. — Спасибо, родной. Вадим трясёт пачку и выхватывает новую сигарету. Он катает её между пальцами, сжимает и протягивает Бледному. Некая форма этикета. Вадим не помнит, какого конкретно, но где-то о подобном точно слышал. Бледный даже руку не поднимает. — Что ты делаешь? — Бери. — Нет. — Хозяину дома отказывать не принято. — Мы не в твоём доме. — Ты на моём крыльце, а это часть дома. Бессмысленные препирательства раздражают Бледного не меньше, чем сам Вадим. В явном замешательстве он аккуратно берёт сигарету из чужих рук и начинает разглядывать её, как диковинку. — Что, ни разу не курил? — Это бессмысленное занятие. — Для тебя всё бессмысленно. — Есть аргументы против? — Не особо, — Вадим ведёт плечами. — Я бы сказал, что с таким мировоззрением жить тяжело, если бы ты был живой. Их голоса затихли на время. Вадим знает, что Бледный может сказать. Сам начал, сам и получит. «Говоришь с опыта?» или «И насколько тяжело тебе?» И Бледный будет прав. Это всё кажется бессмысленным. Попытки выбраться, надеяться помогать. Когда это закончится? Закончится ли вообще? Главное, если закончится, станет ли хоть что-то иначе? Вадим не сомневается в том, что Бледный зрит в самый корень его тревог и сомнений. Бледный чувствует не только адреналин в крови и слышит не только учащённое сердцебиение. Он ощущает нечто куда невесомее и куда незаметнее. Бледный уже давно всё знает. — Если бы я был мёртв, я бы здесь не стоял, — невозмутимо отвечает Бледный, упуская возможность задеть за живое. — Выглядишь, как мертвец. Может, хуже. Сомневаюсь, что ты хотя бы дышишь. — Судишь всё новое по старым порядкам, — замечает Бледный. — Существуют понятия далёкие от жизни и смерти. Мы не что-то посередине и не что-то на одном из концов. Мы — это то, что грянуло, и то, что грядёт. Мы приносим жизнь, и мы приносим смерть. Это неизбежный мировой рок. Это уже больше походит на его философские тирады. Правда в этот раз звучит не так угрожающе. Наверняка Вадиму только сейчас кажется это не угрожающим. Когда ты не чувствуешь опасности, вдруг обесцениваются и угрозы. — Это вы так решили, — цыкнул Вадим. — Пришли, переубивали людей тысячами, как скот, и прикрываетесь высшей целью. Бледный покрутил сигарету в руке, смотря в сторону, на поле высокой травы. — Я говорил не о себе подобных. Вадим решает уйти до того, как скурит всю пачку. Несколько окурков валяются у входной двери. Горизонт ещё не розовеет, но скоро точно появится солнце. Луна постепенно уходит, и Вадим чувствует, как становится теплее. Он не знает, как прервать их разговор. Легче без объяснений и прощаний уйти вглубь дома, но он не может обернуться к двери. Рука легко держит догорающую сигарету, но не может опуститься к дверной ручке. Это самая спокойная ночь за эту неделю. И она проведена рядом с Бледным. Словно чувствуя, как подходит время, Бледный отходит к краю крыльца и смотрит назад через плечо. Рассеянно, спокойно, почти пусто. Вадим бросает новый окурок и тушит его носком. — До скорого, — безрадостно выдавливает он, наконец найдя в себе силы коснуться двери. — До завтра. Вадим медленно открывает дверь, следя за Бледным. Тот и не пытается двинуться, но подозрения, до этого похоренные глубоко в подсознании, вылезают наружу. Перед тем, как он закроет дверь, он слышит из-за тонкой щели тихое, свистящее как ветер: — Вадим. Он рефлекторно закрывается и отступает от двери. Неудивительно, что Бледный знает его имя, хотя ему никто не говорил. Как узнал — неважно, да и так понятно. Но Вадима окутывает холод от его голоса, от его интонации, от того, как тихо оно звучит и как легко проникает в уши. Он зверь. Он убийца. Он рядом. Его не сдержит ни дверь, ни мораль, ни просьбы, ни этот неловкий глупый разговор на крыльце. Страх подступает медленно. Вадим смотрит в глазок, а там уже пусто. На стуле рядом сопит кот. Лежит на спине и спит, как убитый. Вадим бросает пачку сигарет на тумбу и идёт обратно в спальню.