Долг чести

Тишина в глубине пещер Линси была той особенной, первозданной тишиной, которая не терпит суеты бренного мира. Здесь, в сердце древних пещер, даже ветер не смел нарушить вековой покров камня, и лишь редкие капли воды, стекающие по сталактитам, отмеряли время глухими, одинокими ударами о влажный пол. Шень Цинцю, расположившись на плоском каменном выступе в дальней пещере, уже третьи сутки пребывал в состоянии глубокой медитации, контролируя потоки собственной ци с той педантичной тщательностью, что отличала его как главу пика Цинцзин. Он был облачён в свои привычные зелёные с серебряной нитью одежды, которые сейчас, в полумраке, казались почти чёрными, а длинные тёмные волосы были собраны в строгий узел, заколотый простой нефритовой шпилькой. Лицо его, обычно насмешливое или холодное, сейчас застыло в безмятежном спокойствии, но внутреннее чутьё, годами отточенное на мечах и тайных манускриптах, вдруг дало едва уловимый сбой — что-то было не так. Вибрация каменной породы, едва различимая для обычного человека, но очевидная для заклинателя его уровня, изменилась, и в ней, словно фальшивая нота в безупречной мелодии, проступил хаос. Он не сразу понял, что именно привлекло его внимание — возможно, слишком резкий перепад температуры воздуха, донёсшийся из соседнего тоннеля, а может, тот едва слышный, гортанный звук, похожий на сдавленный стон, который пробился сквозь толщу породы. Шень Цинцю нехотя открыл глаза, и в их холодной глубине отразилось недовольство: он не любил, когда его покой нарушали, особенно здесь, в месте, которое считал своим временным убежищем. Однако чувство долга, пусть и притупленное многолетним пренебрежением к окружающим, всё же заставило его подняться и, бесшумно ступая по скользкому камню, направиться к источнику беспокойства. Соседняя пещера оказалась меньше, её своды нависали ниже, а воздух был спёртым и горячим, словно в животе у зверя. И в центре этого каменного мешка, скорчившись на холодном полу в позе, которая была совершенно несвойственна его натуре, лежал Лю Цингэ — глава пика Байчжань, гроза демонов и живое воплощение боевого безумия. Сейчас же этот гордый воин выглядел как загнанный зверь: его серые, обычно твёрдые как сталь одежды были разорваны в нескольких местах, а из-под ткани сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Шень Цинцю замер на пороге, испытывая странную смесь холодного любопытства и неосознанной тревоги. В свете слабых светящихся мхов, которые покрывали стены, он увидел, как тело Лю Цингэ выгибается в судороге, а из его рта вырывается не стон, а хриплый, полный боли и ярости выдох. Даже в таком состоянии, даже когда его собственная ци, подобно бешеной реке, рвала меридианы изнутри, Лю Цингэ продолжал сжимать рукоять меча, вцепившись в неё так, что побелели костяшки пальцев. «Отклонение ци, — спокойно и даже с некоторой отстранённой академичностью подумал Шень Цинцю, делая шаг вперёд. — И серьёзное. Если так пойдёт дальше, он либо сойдёт с ума от боли, либо его лёгкие и сосуды просто лопнут от перенапряжения». Он знал, что мог бы просто развернуться и уйти — никто бы не узнал, никто бы не предъявил ему претензий. Смерть Лю Цингэ в горах во время самосовершенствования была бы трагической случайностью, не более. Но холодный, расчётливый разум Шень Цинцю вдруг нарисовал иную картину: подозрения, косые взгляды, возможно, даже тайное расследование со стороны других пиков. Слишком много хлопот. — Ну надо же, какая досадная оплошность для прославленного главы Байчжань, — тихо, почти ласково произнёс Шень Цинцю, опускаясь на корточки рядом с искажённым мукой телом. Его голос, мягкий и вкрадчивый, как шёлковая лента, тем не менее не достиг сознания умирающего. Лю Цингэ не слышал его, он был слишком глубоко внутри собственного агонизирующего тела, где каждый удар сердца отдавался разрывом в дюжине каналов. Шень Цинцю протянул руку и кончиками холодных пальцев коснулся виска воина — кожа горела, под ней бушевал вулкан, а ци пульсировала с такой хаотичной силой, что даже у него перехватило дыхание. «Есть только один способ, — подумал он, и его тонкие губы тронула едва заметная, полная горечи усмешка. — Двойное совершенствование. Самое примитивное, самое грубое, но действенное средство для успокоения ци в экстренных случаях». Мысль о том, что ему придётся вступить в физическую близость с человеком, которого он в глубине души презирал за его дикость и прямолинейность, была отвратительна. Но чувство самосохранения и холодная логика победили: лучше переступить через свою гордость, чем через несколько лет объяснять старейшинам, почему он не протянул руку помощи умирающему шиди. Пещера вдруг показалась ещё теснее, когда Шень Цинцю начал действовать с той методичной точностью, к которой привык на занятиях каллиграфией. Он нащупал завязки на поясе Лю Цингэ, и его длинные, изящные пальцы, привыкшие к кисти и вееру, с неожиданной ловкостью принялись освобождать тело воина от слоёв мокрой от пота и крови ткани. Кожа Лю Цингэ под его руками оказалась горячей и влажной, каждый мускул на груди и животе был напряжён до предела, словно стальная пружина, готовая разорваться. Шень Цинцю не мог не отметить с отстранённым, почти художественным восхищением, насколько совершенным было это тело — тело убийцы, тело воина, с рельефными мышцами, которые перекатывались под гладкой кожей при каждом непроизвольном движении. Он стянул штаны с бёдер Лю Цингэ, и в сумраке пещеры увидел уже наполовину возбуждённый член — естественная реакция тела на отклонение ци, когда энергия переполняет всё, включая паховую область. Головка, выглянувшая из-под крайней плоти, была уже тёмно-розовой, почти пурпурной от прилива крови, а сам ствол, толстый и длинный, лежал тяжело на напряжённом животе. «По крайней мере, не придётся тратить время на подготовку, — сухо отметил про себя Шень Цинцю, хотя внутреннее отвращение скрутило его желудок ледяным узлом. — Он и так готов, как жеребец в случной период». Он понимал, что время не ждёт — каждое лишнее мгновение приближало Лю Цингэ к точке невозврата, когда даже двойное совершенствование не сможет собрать осколки его разрушенных меридианов. Шень Цинцю быстро ослабил собственный пояс, позволив зеленым одеждам упасть с плеч и обнажив своё бледное, почти нефритовое тело, на котором выделялись лишь тёмные соски на груди и тонкая дорожка тёмных волос, спускающаяся от пупка к паху. Его член, в отличие от возбуждённого органа Лю Цингэ, пока был полумягким, но он знал, что этого недостаточно для того, что ему предстояло сделать. Пришлось опустить руку и с несколькими резкими, почти грубыми движениями довести себя до полной готовности, концентрируясь не на плотских ощущениях, а на конечной цели — передаче стабилизированной ци через самый интимный контакт. Его член, длинный и изогнутый как лезвие тонкого меча, встал твёрдой дугой, головка блеснула в сумраке каплей смазки, выступившей на узкой щели. Он смотрел на бессознательное тело Лю Цингэ, которое снова выгнулось в мучительной судороге, и холодно подумал, что сейчас он сделает то, за что многие женщины и мужчины в этом мире отдали бы состояние, но для него это было лишь ещё одним неприятным, но необходимым делом. Он перевернул тяжёлое, горячее тело воина на бок, а затем на живот, заставив Лю Цингэ подогнуть колени, чтобы придать его позе хоть какую-то устойчивость. Ягодицы главы Байчжань оказались твёрдыми и упругими, как налитые железом подушки, и когда Шень Цинцю раздвинул их, чтобы увидеть то, что было скрыто, его дыхание на секунду замерло от непривычной близости к чужой интимной плоти. Анус Лю Цингэ, сжатый в тугую, неподатливую звёздочку, выглядел совершенно не готовым к тому, что ему предстояло принять — бледная, почти белая кожа вокруг была гладкой, без единой морщинки, и лишь редкие светлые волоски на внутренней стороне ягодиц указывали на то, что это тело принадлежит взрослому мужчине. Шень Цинцю понимал, что войти в такое неподготовленное отверстие будет болезненно для обоих, но у него не было ни времени, ни средств для смазки, кроме той естественной влаги, что уже выступила на его собственном члене. Сплюнув на пальцы — грубо, по-простецки, совершенно не по-аристократически — он прижал влажный кончик пальца к тугому кольцу мышц и начал давить внутрь, чувствуя, как горячая, бархатистая плоть сопротивляется, сжимается, пытается вытолкнуть непрошенного гостя. Лю Цингэ даже в бессознательном состоянии отреагировал на вторжение — его тело дёрнулось, из горла вырвался низкий, гортанный стон, в котором смешались боль и нечто более древнее, инстинктивное. Шень Цинцю не обратил на это внимания; он ввёл один палец почти до основания, ощущая, как невероятно туго и жарко внутри, а затем добавил второй, растягивая упрямые мышцы с методичной жестокостью часовщика, разбирающего сложный механизм. Он работал быстро, но не грубо, каждый поворот и сгиб пальца был рассчитан на то, чтобы максимально расслабить это непокорное отверстие за минимальное время. Третий палец вошёл уже с заметным усилием, и когда анус наконец начал поддаваться, перестав быть безнадёжно сжатым, Шень Цинцю убрал руку и, пристроившись между раздвинутых бёдер Лю Цингэ, накрыл своим телом его горячую, покрытую испариной спину. Он направил головку своего члена к покрасневшему, приоткрывшемуся отверстию, упёрся и, закусив губу от напряжения, толкнулся внутрь одним долгим, непрерывным движением. Это было похоже на то, как если бы он пытался протолкнуть клинок сквозь туго набитый шёлк — внутренние мышцы Лю Цингэ сжались вокруг вторгшейся плоти с такой силой, что Шень Цинцю на мгновение испугался, что его член просто переломится от давления. Однако горячая, влажная глубина, в которую он погрузился почти наполовину, пульсировала и дрожала, словно живое сердце, и даже сквозь эту безумную тесноту он чувствовал, как искажённая, бушующая ци воина начинает постепенно перетекать в его собственные меридианы через точку соприкосновения. «Работает, — мелькнула холодная, удовлетворённая мысль где-то на задворках сознания, пока он делал следующий толчок, загоняя член глубже в это неподатливое, но такое необходимое убежище. — Энергия выравнивается». Он не испытывал никакого удовольствия — лишь давящее чувство вторжения, неестественной близости и липкий жар, который обволакивал его ствол, заставляя кожу гореть. Лю Цингэ под ним снова застонал, но на этот раз в его голосе появилась странная, почти умоляющая нота, словно тело воина, раздираемое хаосом, наконец почувствовало спасительный якорь, за который можно зацепиться. Шень Цинцю начал двигаться, установив ровный, ритмичный темп, который позволял ци течь плавно, без рывков и скачков. Каждое его движение вперёд заставляло его член погружаться до основания, пока его яйца не прижимались к напряжённым ягодицам Лю Цингэ, а при каждом отступлении тугой анус сжимался вокруг головки, пытаясь удержать, не отпустить. В пещере, кроме их прерывистого дыхания и влажных, неприличных звуков, которые издавали их соединённые тела, не было больше ничего — ни ветра, ни капель, только глухой, первобытный ритм совокупления, происходящего в каменном чреве горы. Шень Цинцю смотрел на шею Лю Цингэ, на тёмные волосы, разметавшиеся по влажным камням, и думал о том, что если бы кто-нибудь из учеников пика Байчжань увидел своего гордого, неприступного шицзуня сейчас — с раздвинутыми бёдрами, с анусом, растянутым вокруг чужого члена, с лицом, искажённым попеременно то болью, то странным, неосознанным блаженством — они бы не поверили своим глазам. Но никто не увидит. Никто никогда не узнает, как именно глава пика Цинцзин спас жизнь главе пика Байчжань. Прошло, наверное, около получаса, когда тело под ним начало меняться. Судороги, которые били Лю Цингэ с самого начала, стали реже и слабее, его дыхание из хриплого и рваного превратилось в глубокое, хотя всё ещё прерываемое стонами, но уже не мучительными, а какими-то… иными. Шень Цинцю почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось — чужое сознание возвращалось из бездны агонии, пробивалось сквозь туман, как утопающий, который вдруг нащупал дно. Пальцы Лю Цингэ, которые до этого безжизненно лежали на камне, вдруг сжались в кулаки, а спина напряглась под ладонями Шень Цинцю, который удерживал воина в нужном положении. «Очнулся, — понял Шень Цинцю, и его внутренности скрутило уже не отвращением, а неожиданным, острым чувством неловкости. — Сейчас начнутся разборки». Он хотел было замедлиться, а затем и вовсе остановиться, выйти из этого горячего, влажного плена, пока Лю Цингэ не осознал полностью, что происходит, но не успел — поток ци, который шёл на убыль, вдруг снова хлынул с удвоенной силой, требуя продолжения. — Что… — Голос Лю Цингэ, сорванный в крике, прозвучал глухо, как из-под толщи воды, и в нём ещё не было ни ярости, ни понимания — только недоумение и слабость. Его тело, однако, реагировало иначе: внутренние мышцы, которые на мгновение расслабились, снова сжались вокруг члена Шень Цинцю с такой силой, что тот невольно застонал сквозь зубы, ощутив острую, почти болезненную волну удовольствия, которая прокатилась от паха до самого позвоночника. Лю Цингэ повернул голову, насколько это было возможно, и его мутные, всё ещё затуманенные болью глаза встретились с холодным, невозмутимым взглядом Шень Цинцю. В этих серых, обычно стальных гладах сейчас плескалась такая буря эмоций — шок, неверие, унижение и, как ни странно, облегчение, — что Шень Цинцю на секунду растерялся. Но только на секунду. — Не дёргайся, — приказал он своим обычным, спокойным, даже ленивым тоном, хотя его член пульсировал внутри сжатого ануса, а дыхание стало глубже и чаще, чем ему хотелось бы. — У тебя было тяжёлое отклонение ци. Я стабилизирую твои меридианы через двойное совершенствование. Если ты сейчас прервёшь процесс, то либо умрёшь, либо навсегда останешься калекой. Твой выбор, шиди. — Слово «шиди» прозвучало почти как оскорбление, как напоминание о том, кто из них сейчас находится сверху, а кто — снизу. Лю Цингэ замер, и его тело, которое уже было готово выбросить из себя непрошенного гостя, вдруг обмякло, принимая неизбежное. Он не ответил ни словом, лишь уткнулся лбом в холодный камень и зажмурился, но Шень Цинцю видел, как дрожат его ресницы и как судорожно сжимаются и разжимаются его кулаки. Смирился. Или просто понял, что сопротивляться сейчас — значит убить себя. Шень Цинцю продолжил движения, но теперь, когда партнёр был в сознании, всё стало иначе. Каждый толчок, каждое погружение в горячую, сжимающуюся глубину ощущался острее, потому что он знал — Лю Цингэ чувствует это, чувствует, как член его шисюна раздвигает его внутренности, как головка трётся о стенки прямой кишки, посылая в истерзанный мозг волны незнакомых, противоречивых ощущений. Он ускорил темп, потому что поток ци требовал завершения, и почувствовал, как тело под ним снова начинает напрягаться, но уже не от боли, а от чего-то другого — от того самого древнего, животного отклика, который невозможно контролировать разумом. Член Лю Цингэ, который за время пробуждения слегка опал, снова начал наливаться кровью, прижимаясь к холодному камню, и Шень Цинцю, заметив это, почувствовал странное, незнакомое удовлетворение. Даже гордый глава Байчжань, даже этот невозможный, грубый воин, который всегда смотрел на него с презрением, не мог устоять перед примитивной физиологией. Когда Шень Цинцю почувствовал, что его собственный оргазм близок — напряжение в паху достигло пика, яйца поджались, а член начал пульсировать в такт сердцу — он сделал последний, самый глубокий толчок, погрузившись в Лю Цингэ до предела, и излился внутрь долгими, сильными спазмами. Он чувствовал, как горячая, густая сперма выплескивается из его члена прямо в недра переполненного ануса, как она обволакивает стенки прямой кишки, смешиваясь с естественной влагой, которая выделилась во время процесса. Лю Цингэ под ним вдруг издал приглушённый, разбитый звук — не то стон, не то рык, — и его тело содрогнулось в ответной судороге, но он не кончил, лишь напрягся до предела, когда почувствовал, как чужая горячая жидкость заполняет его изнутри. Шень Цинцю медленно, почти нехотя вышел, и его взгляд упал на покрасневшее, растянутое отверстие Лю Цингэ, из которого тут же вытекла густая белая капля, смешанная с розоватой сукровицей — маленькие трещинки от слишком быстрого и грубого вторжения дали о себе знать. Он не чувствовал вины. Он сделал то, что должен был. Но когда Лю Цингэ перевернулся на спину и его мутные, но уже осмысленные глаза уставились в потолок, Шень Цинцю понял, что самое сложное ещё впереди. В пещере воцарилась тишина, тяжёлая и липкая, как патока, которую нарушало лишь дыхание двух мужчин — один пытался прийти в себя после физического и энергетического истощения, другой же восстанавливал хладнокровие, которое на миг дало трещину под напором неожиданных ощущений. Шень Цинцю отодвинулся, сел на пятки, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по распростёртому перед ним телу. Он отметил, что ци Лю Цингэ, хоть и была всё ещё нестабильна, перестала быть смертоносным ураганом — теперь это был просто бурный поток, который со временем успокоится сам. Задание выполнено, можно было встать, одеться и уйти, оставив шиди разбираться с последствиями собственной глупости и унижения. Но Шень Цинцю почему-то не двигался, словно какой-то неведомый крючок зацепил его за самое нутро и не отпускал. Возможно, это было банальное любопытство — как поведёт себя гордый, непримиримый Лю Цингэ, когда осознает, что его только что отымел человек, которого он публично называл лицемерным слабаком. Лю Цингэ лежал на спине, раскинув руки в стороны, и его грудь, покрытая слоем пота и мелких капель крови из разорванных сосудов на шее, тяжело вздымалась. Он смотрел в тёмный свод пещеры, но взгляд его был пустым, отсутствующим — мысли, очевидно, метались где-то далеко, пытаясь принять и переварить то, что только что произошло. Его член, всё ещё полувозбуждённый, лежал на животе, оставляя влажный след на коже, а между ног, на внутренней стороне бёдер, блестела вытекающая сперма, смешанная с капельками крови. Поза была уязвимой, почти неприличной, и Шень Цинцю поймал себя на мысли, что смотрит на неё дольше, чем следовало бы. Он перевёл взгляд на лицо — в тусклом свете мхов оно казалось бледным, осунувшимся, но всё ещё красивым той суровой, мужской красотой, которая не нуждается в изяществе. Высокие скулы, жёсткая линия подбородка, глубоко посаженные глаза, которые сейчас наконец моргнули и сфокусировались на нём. — Ты… — Голос Лю Цингэ прозвучал хрипло, как у человека, который долго кричал или не пил несколько дней. Он приподнялся на локтях, и на его лице мелькнула гримаса боли, когда движение заставило мышцы таза сократиться, а растянутый анус отозвался глухой, ноющей пульсацией. — Ты что, Шень Цинцю, совсем… — Он не договорил, потому что сам не знал, какое слово подойдёт лучше всего. Безумец? Извращенец? Спаситель? Последнее застревало в горле осколком стекла, потому что признать, что этот насмешливый, вечно пассивный глава Цинцзин только что спас ему жизнь самым интимным из возможных способов, было выше его сил. Шень Цинцю молчал, наблюдая за внутренней борьбой Лю Цингэ с той же отстранённостью, с какой смотрел бы на загнанного зверя в клетке. Он не оправдывался, не объяснял — он уже сказал всё необходимое, пока его член был погружён в тело шиди. Остальное не имело значения. — Я мог бы дать тебе умереть, — наконец произнёс Шень Цинцю, и в его голосе не было ни злорадства, ни сожаления — только констатация факта, холодная и бесстрастная, как лёд на вершинах гор. — Это было бы проще. Никто бы не спросил, почему я не спас тебя. Но тогда тень подозрения пала бы на меня, а мне не нужны лишние проблемы из-за такого незначительного человека, как ты. — Он поднялся, отряхнул колени от пыли и начал неторопливо натягивать одежду, его движения были плавными и грациозными, словно он только что вышел из чайного домика, а не из тела собственного собрата по ордену. Лю Цингэ смотрел на эти руки, на эти длинные пальцы, которые недавно были внутри него, и его внутренности скрутило уже не от боли, а от унизительного, жгучего осознания собственной беспомощности. Он — глава Байчжань, первый меч пика, человек, чьё имя заставляло демонов бежать в ужасе, — лежал сейчас в луже собственного пота и чужой спермы, и даже подняться на ноги не мог, потому что ноги тряслись, как у новорождённого жеребёнка. — Ты… ты изнасиловал меня, — выдавил Лю Цингэ, и в его голосе, несмотря на слабость, прозвучала сталь. Он сел, наконец, оперевшись спиной о холодную стену, и его глаза, серые, как грозовое небо, впились в Шень Цинцю с ненавистью, которая граничила с бешенством. — Ты воспользовался моим беспомощным состоянием и… — Он не мог произнести это слово. Не мог. Слишком мерзко, слишком грязно для того, чтобы связывать его с актом, который должен был быть священным — двойное совершенствование, искусство, которое в их мире считалось высшей формой доверия и единения. Но Шень Цинцю лишь усмехнулся, и эта усмешка — кривая, ядовитая — заставила Лю Цингэ сжать кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. — Изнасиловал? — переспросил Шень Цинцю, завязывая пояс и поправляя воротник, под которым виднелась бледная, гладкая ключица. — Я спас тебе жизнь, шиди. Твоё тело само реагировало, твоя ци тянулась ко мне, как утопающий к соломинке. Если бы я хотел тебя изнасиловать, я бы дождался, пока ты очнёшься и будешь сопротивляться. А так… — Он пожал плечами, и этот жест был настолько небрежным, настолько пренебрежительным, что Лю Цингэ захотелось вскочить и вцепиться ему в горло. Но тело не слушалось — каждый мускул горел, каждая кость ныла, а между ног, в том месте, которое никогда раньше не знало вторжения, пульсировала глухая, тупая боль, напоминавшая о том, что только что произошло. — Так что не надо пафосных слов. Ты жив. Этого достаточно. Лю Цингэ опустил голову, и его длинные, спутанные волосы упали на лицо, скрывая выражение глаз. Он смотрел на свои руки — сильные, натруженные руки воина, которые сейчас мелко дрожали. Он вспомнил всё: боль, которая разрывала его изнутри, когда ци вышла из-под контроля, отчаяние, когда он понял, что умирает, и… этот момент. Тот момент, когда сквозь пелену агонии он вдруг почувствовал нечто иное — тепло, давление, заполненность. Сначала он подумал, что это галлюцинация, предсмертный бред, но потом его сознание прояснилось, и он увидел склонённую над ним фигуру в зелёном, и понял, что происходит. Самое страшное было не в том, что его трахали — самое страшное было в том, кто это делал. Шень Цинцю. Этот высокомерный, изворотливый, вечно улыбающийся змей, который никогда не брал в руки меч, если можно было решить дело интригой. Именно он сейчас был внутри него, именно его сперма вытекала из его тела. Лю Цингэ почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота — от унижения, от бессилия, от того, что в глубине души, в самой тёмной её части, он… не хотел, чтобы это прекращалось? Нет. Этого не может быть. Шень Цинцю уже почти закончил приводить себя в порядок, когда услышал за спиной глухой, приглушённый звук, похожий на удар кулака о камень. Он обернулся и увидел, что Лю Цингэ, опираясь дрожащей рукой о стену, пытается подняться на ноги, но его колени подгибаются, а лицо становится пепельно-серым от напряжения. Глаза воина горели лихорадочным блеском, в них читалась такая смесь ярости, стыда и боли, что даже Шень Цинцю, привыкший к маскам и притворству, на секунду ощутил нечто вроде уважения — этот человек действительно был готов умереть, лишь бы не показывать слабость. Но природа взяла своё: Лю Цингэ пошатнулся, его нога соскользнула на влажном камне, и он рухнул обратно на пол, глухо выругавшись сквозь зубы. Из его разбитых губ вылетело несколько крепких слов, которые в приличном обществе никогда не произносились, и Шень Цинцю, услышав их, невольно поднял бровь — даже в таком состоянии шиди оставался верен себе, грубый и прямой, как удар боевого молота. — Ты только хуже сделаешь, если будешь дёргаться, — спокойно заметил Шень Цинцю, застёгивая последнюю пряжку на своём поясе. Его голос звучал ровно, без тени насмешки, но Лю Цингэ всё равно воспринял эти слова как издёвку — слишком спокойным был этот человек, слишком собранным, словно только что не кончал в чужую задницу, а пил чай на террасе своего пика. — Твои меридианы ещё не стабилизировались полностью. Ещё один всплеск — и ты вернёшься в то же состояние, в котором я тебя нашёл. Только в следующий раз у тебя не будет такого… щедрого спасителя. — Он сделал паузу, позволив своим словам повиснуть в спёртом воздухе пещеры, и добавил уже тише, почти про себя: — Или не будет вовсе. Выбирай. Лю Цингэ поднял голову, и его взгляд, тёмный и тяжёлый, встретился с холодными очами Шень Цинцю. В этом взгляде не было благодарности — только чистая, незамутнённая ненависть, но под ней, глубоко-глубоко, теплилось нечто иное, что сам воин отказывался признавать. Он смотрел на своего шисюна, на его безупречную осанку, на его длинные волосы, уложенные в идеальный пучок, на его спокойное, почти скучающее лицо — и понимал, что никогда не сможет забыть того, что произошло. Никогда. Каждый раз, закрывая глаза, он будет вспоминать, как его раздвигали и входили в него, как его тело предательски реагировало на чужое вторжение, как его собственный член вставал, когда член Шень Цинцю пульсировал внутри него. Мысль об этом была настолько омерзительной, что Лю Цингэ снова ощутил позыв к рвоте, но сдержался, лишь крепче сжал челюсти, до хруста в зубах. — Почему? — спросил он наконец, и голос его прозвучал глухо, с надрывом, словно он выдавливал из себя каждое слово через силу. — Ты мог уйти. Ты всегда уходишь. Ты никогда никому не помогаешь без выгоды. Какая тебе выгода от того, чтобы… — Он не договорил, но Шень Цинцю понял и без слов. Он склонил голову набок, как любопытная птица, и его тонкие губы тронула едва заметная, загадочная улыбка — та самая, которую все в ордене ненавидели, потому что за ней никогда нельзя было угадать истинных намерений. — Какая выгода? — переспросил Шень Цинцю, и его голос стал мягким, почти ласковым — таким, каким он разговаривал с учениками, когда хотел их запугать. — Ты прав, шиди. Я ничего не делаю просто так. Но иногда самая большая выгода — это сохранить жизнь человеку, который может пригодиться в будущем. Ты силён. Ты полезен. Умирать в какой-то грязной пещере от собственной глупости — недостойно главы пика Байчжань. Поэтому я вмешался. Не из доброты, не из сочувствия. Из чистого, холодного расчёта. — Он сделал шаг вперёд, и Лю Цингэ невольно отпрянул — не от страха, а от того, что этот человек, эта ходячая загадка, сейчас стоял слишком близко, и от него пахло потом, сексом и чем-то ещё, неуловимым, что заставляло сердце биться чаще. — Доволен ответом? Лю Цингэ смотрел на него, и в его груди клокотала такая буря, что он едва мог дышать. Рациональная часть его разума понимала, что Шень Цинцю прав — без его вмешательства он был бы мёртв, его тело нашёл бы кто-нибудь из учеников через несколько дней, окоченевшее и холодное, и все бы говорили о трагической гибели великого воина. Но другая часть, гордая, дикая, первобытная, не могла принять унижение. Её не волновало, что Шень Цинцю спас ему жизнь — её волновало, что этот спасший его человек только что кончил у него в заднице, а теперь стоит над ним, чистый и невозмутимый, как нефритовая статуя, и смотрит сверху вниз. Лю Цингэ вдруг понял, что ненавидит его не за то, что он сделал, а за то, как легко он это сделал. Без страсти, без желания, без того, чтобы хотя бы на мгновение потерять контроль — просто работа, просто обязанность, просто грязный, но необходимый акт. Для Шень Цинцю он, Лю Цингэ, был всего лишь проблемой, которую нужно было решить, а потом выбросить из головы. И это было оскорбительнее, чем любой трах. — Ты… — Лю Цингэ сглотнул, и его кадык дёрнулся вверх-вниз. — Ты даже не наслаждался этим, да? — спросил он, и в его голосе прозвучало не обвинение, а странное, почти детское недоумение. — Ты просто… сделал это. Как будто чихнул. — Шень Цинцю моргнул, и на его лице мелькнуло что-то, отдалённо похожее на удивление — он не ожидал такого вопроса от человека, который только что лежал без сознания с членом своего шисюна в заднице. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что мне понравилось? — усмехнулся Шень Цинцю, и в этой усмешке было столько яда, что воздух вокруг, казалось, загустел. — Что я мечтал об этом? Что твоё тело, такое горячее и тугое, было пределом моих фантазий? — Он наклонился ближе, и Лю Цингэ почувствовал его дыхание на своей щеке — тёплое, с лёгким привкусом травяного чая. — Не обольщайся, шиди. Для меня это был всего лишь метод. Неприятный, унизительный, но эффективный. Я не получал удовольствия от того, что входил в тебя. Я получал удовольствие от того, что ты не умер. Это разные вещи. — Он выпрямился, и Лю Цингэ остался сидеть на холодном камне, чувствуя, как его тело горит от стыда, а сердце колотится где-то в горле. Слова Шень Цинцю повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые, как ртутные капли, и Лю Цингэ смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как внутри него что-то ломается. Не гордость — гордость его была уже растоптана и измазана в грязи, — а что-то другое, более хрупкое, о существовании чего он даже не подозревал. Возможно, это было его представление о мире, где всегда существовали чёткие границы: враг — друг, хорошо — плохо, сильный — слабый. Шень Цинцю не вписывался ни в одну из этих категорий. Он не был врагом — враг не стал бы спасать ему жизнь. Он не был другом — друг не стал бы трахать его в бессознательном состоянии и потом смотреть на него с таким ледяным равнодушием. Он был чем-то третьим, непонятным и пугающим, и Лю Цингэ ненавидел его за это так сильно, что у него темнело в глазах. Но ненависть, как бы сильно она ни пылала, не могла заглушить физические ощущения, которые продолжали терзать его тело. Он чувствовал, как между его ягодиц что-то течёт — густое, липкое, чужое, — и от этого ощущения его передёргивало. Он провёл рукой по внутренней стороне бедра и, взглянув на пальцы, увидел на них белесые разводы, смешанные с тонкими красными нитями крови. Его собственная кровь. Его собственная сперма? Нет, он не кончал — он был уверен, что не кончал, хотя его член всё ещё был полувозбуждён и болезненно чувствителен. Значит, это была только сперма Шень Цинцю. Лю Цингэ сжал пальцы в кулак, стирая липкую влагу о камень, и поднял взгляд на своего шисюна, который уже собрался уходить — его фигура в нефритовых одеждах почти сливалась с сумраком пещеры, только бледное лицо выделялось в полумраке. — Стой, — приказал Лю Цингэ, и в его голосе, несмотря на слабость, прозвучала командирская нотка, которую невозможно было не услышать. Шень Цинцю замер, но не обернулся, лишь слегка повернул голову, показывая, что слушает. — Ты думаешь, что можешь просто уйти? Сделать своё дело и уйти, как будто ничего не случилось? — Лю Цингэ попытался подняться снова, на этот раз медленнее, осторожнее, и у него почти получилось — он встал на четвереньки, затем, опираясь о стену, выпрямился, и его ноги, хоть и дрожали, но держали. В пещере было холодно, и его обнажённое тело покрылось гусиной кожей, но он не обращал на это внимания. Вся его воля была сконцентрирована на том, чтобы удержать равновесие и не упасть перед этим человеком снова. — Ты не уйдёшь, пока мы не закончим разговор. Шень Цинцю наконец обернулся, и его лицо в тусклом свете мхов казалось вырезанным из слоновой кости — прекрасным и безжизненным. Он окинул взглядом фигуру Лю Цингэ, его напряжённые мышцы, его полувозбуждённый член, его бёдра, испачканные спермой и кровью, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Какой разговор, шиди? — спросил он тихо, почти ласково. — Всё, что нужно было сказать, уже сказано. Я спас тебя. Ты не умер. Все довольны. — Он сделал паузу и добавил с лёгкой иронией: — Ну, почти все. — Лю Цингэ шагнул к нему, и этот шаг дался ему с огромным трудом — каждый шаг отдавался пульсирующей болью в заднем проходе, но он шёл, потому что отступать было не в его натуре. Он остановился в нескольких дюймах от Шень Цинцю, и теперь они стояли лицом к лицу — один собранный и холодный, другой растрёпанный и пылающий от ярости и унижения. Лю Цингэ был выше, и ему приходилось смотреть на шисюна сверху вниз, но сейчас это не давало ему никакого преимущества — наоборот, он чувствовал себя голым и уязвимым, в то время как Шень Цинцю был полностью одет и защищён слоями шёлка и собственной невозмутимости. — Ты не понимаешь, — прошептал Лю Цингэ, и его голос дрогнул. — Ты не понимаешь, что ты сделал. Ты не просто спас мне жизнь. Ты… ты вошёл в меня. Ты оставил внутри меня свою… — Он не мог произнести это слово, оно застревало в горле, как кость. — Ты сделал меня своим. Понимаешь? В нашем мире это не просто секс. Это связь. Это узы. И ты не можешь просто так взять и уйти, как будто мы просто… позавтракали вместе. — Шень Цинцю смотрел на него с непроницаемым выражением, и только лёгкое подёргивание уголка губ выдавало его внутреннее напряжение. — Узы? — переспросил он, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское недоумение. — Лю Цингэ, ты сейчас серьёзно? Мы не заключали брачный контракт. Я не вводил в тебя свою ци на постоянной основе. Это была разовая акция, экстренная мера. Через несколько дней твои меридианы восстановятся, и ты забудешь обо всём этом, как о страшном сне. — Он сделал шаг назад, увеличивая расстояние между ними, и Лю Цингэ почувствовал, как его сердце сжалось от этого движения. — Забудешь? — повторил Лю Цингэ, и его голос сорвался на крик. — Ты думаешь, я смогу забыть, как твой член был внутри меня? Как ты кончил в меня? Как я лежал под тобой, беспомощный, как… — Он замолчал, потому что дальше говорить было невыносимо. В пещере повисла тишина, нарушаемая только каплями воды и их прерывистым дыханием. Шень Цинцю молчал, и это молчание было тяжелее любых слов. Он стоял, скрестив руки на груди, и его взгляд, обычно насмешливый или равнодушный, сейчас стал каким-то другим — более пристальным, изучающим, как у коллекционера, который рассматривает редкую, но опасную вещь. Лю Цингэ под этим взглядом чувствовал себя одновременно и жалким, и почему-то возбуждённым, и это последнее чувство пугало его больше всего. Его член, который за время разговора почти опал, снова начал подавать признаки жизни, медленно наливаясь кровью и поднимаясь от живота. Он пытался подавить эту реакцию, заставить себя думать о чём-то отвратительном — о битвах, о крови, о трупах, — но его тело не слушалось. Оно помнило тепло, помнило заполненность, помнило тот момент, когда боль вдруг отступила и на её месте возникло нечто иное, пугающе приятное. И теперь, когда Шень Цинцю стоял так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу на его глазах, тело Лю Цингэ требовало повторения. — Ты снова возбуждён, — констатировал Шень Цинцю, и в его голосе не было удивления — только спокойное, почти научное наблюдение. Он опустил взгляд на пах Лю Цингэ, где член уже поднялся почти до полной высоты, головка его, тёмно-розовая и влажная, выглядывала из-под крайней плоти, а по стволу пульсировала тонкая голубая жилка. — Это нормальная реакция, — продолжил он, как будто читал лекцию. — После двойного совершенствования организм часто требует завершения цикла. Если ты не кончишь, энергия может застояться в паховой области и вызвать воспаление. — Он говорил так, будто обсуждал погоду или качество чая, и это бесило Лю Цингэ до зубовного скрежета. Но бешенство смешивалось с чем-то ещё — с животным, первобытным желанием, которое он не мог контролировать. — Ты хочешь сказать… — начал Лю Цингэ, но его голос прервался, когда Шень Цинцю вдруг сделал шаг вперёд и его пальцы — те самые длинные, изящные пальцы, которые до этого растягивали его анус — легли на его возбуждённый член. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Лю Цингэ вздрогнул всем телом, как от удара током. Кожа на члене была горячей и чувствительной, и даже такое мимолётное касание заставило его зашипеть сквозь зубы. Шень Цинцю сжал пальцы вокруг ствола, и его рука, холодная и сухая, обхватила пульсирующую плоть с профессиональной уверенностью. — Что ты делаешь? — выдохнул Лю Цингэ, но не отстранился. Он не мог отстраниться. Его тело словно приросло к месту, каждая клетка кричала о том, чтобы эти движения продолжались. — Помогаю тебе завершить процесс, — ответил Шень Цинцю, и его голос звучал так же ровно, как если бы он помогал ученику завязать пояс. — Ты прав, шиди. Я не могу просто уйти и оставить тебя в таком состоянии. Если из-за моей халатности у тебя возникнут проблемы с… мужским здоровьем, это бросит тень на мою репутацию целителя. — Он начал двигать рукой вверх-вниз, и его хватка стала чуть сильнее, но всё ещё оставалась почти нежной. Его большой палец каждый раз проходил по головке, собирая выступившую каплю смазки и растирая её по всей длине, от чего член Лю Цингэ становился скользким и блестящим в тусклом свете пещеры. Лю Цингэ застонал — низко, гортанно, не в силах сдержаться — и его бёдра непроизвольно качнулись навстречу руке шисюна. Он ненавидел себя за эту реакцию, но ничего не мог с собой поделать. Пещера вдруг показалась ещё теснее, воздух — ещё спёртее. Шень Цинцю стоял так близко, что Лю Цингэ чувствовал запах его духов — тонкий, едва уловимый аромат сандалового дерева и каких-то трав, — и этот запах, такой чужой, такой несочетаемый с происходящим, почему-то действовал на него сильнее, чем движения руки. Он смотрел на лицо Шень Цинцю, на его сосредоточенное выражение, на его губы, слегка приоткрытые, и думал о том, каково было бы прикоснуться к ним — поцеловать их, укусить, заставить этот холодный, насмешливый рот произнести что-то другое, не эти сухие, академичные фразы. Мысль была безумной, и Лю Цингэ отбросил её так же быстро, как она возникла, но осадок остался — липкий, тёплый, пугающий. — Быстрее, — выдохнул он, и сам удивился тому, как прозвучал его голос — хрипло, умоляюще, почти по-женски. Шень Цинцю поднял на него глаза, и в этих глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство, смешанное с презрением. — Ты просишь меня? — спросил он тихо, и его рука замедлилась, почти остановилась, заставив Лю Цингэ застонать от разочарования. — Глава пика Байчжань, гроза демонов, просит своего шисюна подрочить ему? Как низко ты пал, Лю Цингэ. — В его голосе не было злорадства — только констатация факта, но для Лю Цингэ это было хуже любого оскорбления. Он стиснул зубы, его челюсти заходили ходунами, и он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но не отстранился. — Не испытывай моё терпение, — прорычал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Ты начал это. Ты закончишь. — Шень Цинцю усмехнулся — той самой своей кривой, ядовитой усмешкой — и его рука снова пришла в движение, на этот раз быстрее, ритмичнее, с явным намерением довести дело до конца. Он работал запястьем, поворачивая ладонь на каждом движении, и его пальцы то сжимались вокруг головки, то скользили по стволу, то легонько сдавливали яйца, которые подтянулись к телу от напряжения. Лю Цингэ дышал открытым ртом, его грудь ходила ходунами, а по лицу тек пот, смешиваясь с пылью и кровью. Он чувствовал, как приближается разрядка — тугая, горячая волна поднималась откуда-то изнутри, из самой глубины, и всё его тело напряглось в ожидании. — Кончай, — приказал Шень Цинцю, и его голос прозвучал как удар хлыста. Лю Цингэ кончил. Это было не красивое, поэтичное извержение, а грубый, животный выплеск — сперма вырвалась из его члена толчками, белыми густыми струями, и попала на живот Шень Цинцю, на его руку, на его зелёные одежды. Лю Цингэ кончал долго, содрогаясь всем телом, и его стоны эхом разносились по пещере, глухие и разбитые. Шень Цинцю не убрал руку, продолжая сжимать член, пока последние капли не вытекли, и только тогда отпустил, сделав шаг назад и посмотрев на свою испачканную ладонь с выражением лёгкого отвращения. — Вот и всё, — сказал он, вытирая руку о подол своей одежды с таким видом, будто смахнул пыль со стола. — Теперь процесс действительно завершён. Ты можешь идти. Лю Цингэ стоял, тяжело дыша, и смотрел на белые капли на зелёной ткани шисюна. Только что произошедшее казалось ему одновременно и сном, и кошмаром, и чем-то совершенно нереальным. Он кончил от руки человека, которого презирал больше всех на свете, и кончил так, как не кончал никогда в жизни — с такой силой, что у него подкосились ноги и потемнело в глазах. Его член, теперь уже мягкий и чувствительный, лежал на бедре, оставляя липкий след на коже, а его яйца, освобождённые от напряжения, ныли глухой, приятной болью. Он перевёл взгляд на лицо Шень Цинцю, ожидая увидеть там насмешку, презрение, торжество — что угодно, лишь бы не это спокойное, почти скучающее выражение, которое говорило о том, что для шисюна всё это было просто ещё одним делом, ещё одним пунктом в списке обязанностей. — Ты… — начал Лю Цингэ, но его голос сорвался, и он замолчал, пытаясь собрать мысли в кучу. Мысли не собирались. Они разбегались, как тараканы, оставляя после себя только хаос и пустоту. Он снова посмотрел на испачканную одежду Шень Цинцю, на его руку, которая всё ещё была влажной, и вдруг почувствовал странное, почти болезненное желание — не ударить его, не оскорбить, а… коснуться. Прижать к стене. Заставить его почувствовать то же самое, что чувствовал сейчас он сам — эту смесь унижения, боли и необъяснимого, запретного удовольствия. Он шагнул вперёд, и Шень Цинцю, заметив это движение, нахмурился, но не отступил — только слегка напрягся, готовясь к любому развитию событий. — Не подходи, — предупредил Шень Цинцю, и в его голосе впервые за всё время прозвучала нотка неуверенности. — Я сделал всё, что было необходимо. Твоя ци стабилизирована, твоё… физическое состояние тоже. Между нами больше нет никаких обязательств. — Он хотел отступить, но упёрся спиной в холодную стену пещеры, потому что Лю Цингэ продолжал надвигаться, не обращая внимания на предупреждение. Теперь они стояли так же близко, как несколько минут назад, только роли поменялись — теперь Шень Цинцю был прижат к стене, а Лю Цингэ нависал над ним, горячий и влажный, с горящими глазами и тяжело дышащей грудью. — Ты с ума сошёл? — прошипел Шень Цинцю, и в его голосе прозвучало искреннее раздражение. — Я только что спас тебе жизнь, а ты ведёшь себя как… — Как кто? — перебил его Лю Цингэ, и его рука легла на плечо шисюна — тяжело, требовательно. — Как безумец? Как животное? Может быть. Но знаешь что, Шень Цинцю? Ты сам виноват. — Он сжал пальцы, впиваясь в ткань зелёной одежды, и почувствовал под ней твёрдое плечо, кость, обтянутую кожей. — Ты не должен был меня трогать. Ты не должен был входить в меня. Ты не должен был доводить меня до оргазма своей рукой. Но ты сделал всё это. И теперь… — Он замолчал, потому что не знал, что сказать дальше. В его голове не было плана, не было чёткой цели — только клокочущая, слепая потребность сделать что-то, что вернуло бы ему контроль над ситуацией. — И теперь что? — спросил Шень Цинцю, и его голос, несмотря на близость и явную угрозу, оставался спокойным, почти безразличным. Он смотрел на Лю Цингэ снизу вверх, и в его взгляде читалась усталость — не физическая, а какая-то глубинная, душевная, как у человека, который слишком долго играет в игры, которые ему уже наскучили. — Ты хочешь меня убить? У тебя не получится — ты слишком слаб после отклонения. Хочешь изнасиловать в отместку? — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было страха, только горькая ирония. — Тоже не получится. Даже если ты каким-то чудом сможешь встать, я с лёгкостью уклонюсь от любого твоего удара. Так что предлагаю разойтись по-хорошему, пока мы оба не сделали ещё больше глупостей. Лю Цингэ смотрел на него, и его рука на плече Шень Цинцю дрожала — не от слабости, а от сдерживаемой ярости и чего-то ещё, чего он не мог назвать. В словах шисюна была правда, и эта правда жгла, как кислота. Он действительно был слишком слаб, чтобы причинить вред Шень Цинцю физически. Но была и другая правда, которую он не хотел признавать: он не хотел причинять ему вред. Он хотел другого. Хотел толкнуть его на холодные камни, раздвинуть его бледные, изящные ноги и войти в него так же, как тот вошёл в него — грубо, глубоко, не спрашивая разрешения. Хотел увидеть, как это невозмутимое лицо исказится от боли или удовольствия — неважно, главное, чтобы оно перестало быть таким спокойным. Хотел услышать, как Шень Цинцю застонет, попросит, закричит. Но он понимал, что не сможет — не потому, что его тело было слабым, а потому, что Шень Цинцю был прав: он был слишком слаб, чтобы навязать свою волю, и слишком горд, чтобы просить. — Ты думаешь, что всё так просто? — спросил Лю Цингэ, и его голос прозвучал глухо, с надрывом. — Что можно взять и забыть? — Он убрал руку с плеча Шень Цинцю и сделал шаг назад, чувствуя, как холодный воздух пещеры касается его разгорячённой кожи. — Ты ошибаешься, шисюн. Я не забуду. Никогда. Каждую ночь, когда я буду закрывать глаза, я буду вспоминать, как ты входил в меня. Как твои пальцы растягивали меня. Как ты кончал внутри меня. — Он говорил эти слова медленно, смакуя каждое, и видел, как лицо Шень Цинцю на мгновение теряет свою невозмутимость — в глазах мелькает что-то, похожее на растерянность, или, может быть, на страх. — И знаешь что самое страшное? — продолжил Лю Цингэ, наклоняясь ближе, так, что его губы почти касались уха шисюна. — Самое страшное, что я не хочу забывать. — Он выпрямился, развернулся и, не обращая внимания на боль в заднем проходе, на дрожь в ногах, на липкую сперму, текущую по внутренней стороне бёдер, направился к выходу из пещеры. Шень Цинцю остался стоять у стены, глядя ему вслед, и на его лице застыло выражение, которого никто из учеников никогда не видел — растерянность, смешанная с чем-то, отдалённо похожим на восхищение. Выход из пещеры оказался для Лю Цингэ настоящим испытанием. Каждый шаг давался с трудом: ноги дрожали, в пояснице ныло, а между ягодиц пульсировала глухая, ноющая боль, которая усиливалась при каждом движении. Он шёл, опираясь рукой о влажную стену, и его дыхание вырывалось из груди тяжёлыми, прерывистыми выдохами, которые эхом разносились по узкому коридору. Светящиеся мхи на стенах бросали слабый, призрачный свет на его обнажённое тело, покрытое потом, кровью и спермой, и он чувствовал себя раненым зверем, который выползает из своей норы, чтобы умереть на солнце. Но он не собирался умирать. Он собирался выжить, восстановиться и вернуться — не для того, чтобы убить Шень Цинцю, а для того, чтобы понять, что именно произошло между ними в этой проклятой пещере. Он вышел на поверхность, когда солнце уже клонилось к закату, и его лучи, тёплые и золотистые, коснулись его лица, заставив зажмуриться от непривычной яркости. Воздух здесь, наверху, был чистым и холодным, пахло сосной и влажной землёй, и этот запах, такой живой, такой настоящий, помог ему немного прийти в себя. Он огляделся — вокруг были только скалы, поросшие мхом, и редкие кривые сосны, цепляющиеся корнями за камень. Ни души. Никто не видел его в этом позорном состоянии. Он нашёл валун, достаточно большой, чтобы на него можно было сесть, и опустился на него, чувствуя, как холодный камень касается его разгорячённой кожи. Он закрыл глаза и попытался восстановить дыхание, но мысли всё равно возвращались к тому, что произошло в пещере. Шень Цинцю. Его холодные пальцы. Его член, твёрдый и горячий, входящий в него. Его голос, спокойный и насмешливый, который приказывал ему не дёргаться. Его рука, которая довела его до оргазма. Лю Цингэ открыл глаза и посмотрел на свои руки — они всё ещё дрожали, но уже не от слабости, а от сдерживаемой ярости. Он ненавидел Шень Цинцю. Он должен был ненавидеть его. Но почему тогда, когда он смотрел на него, прижатого к стене пещеры, его сердце билось быстрее? Почему он хотел не ударить его, а поцеловать? Почему он сказал, что не хочет забывать? Эти вопросы терзали его, и он не находил на них ответа. Он только знал, что его жизнь разделилась на «до» и «после» — до того, как член Шень Цинцю вошёл в него, и после. И в этом «после» всё было по-другому, всё потеряло смысл, кроме одного — этого человека, который стоял сейчас в пещере, возможно, всё ещё пытаясь осмыслить то, что произошло. Он сидел на валуне, пока солнце не скрылось за горизонтом и небо не начало темнеть, и только тогда он заставил себя подняться. Его одежда осталась в пещере, разорванная и испачканная, идти в ней было невозможно, но он не мог вернуться — не сейчас, когда Шень Цинцю, возможно, всё ещё был там. Он нашёл в сумке, которую предусмотрительно оставил у входа в пещеру, запасной комплект одежды — простые серые штаны и рубаху, грубые, но чистые. Одеваясь, он поморщился, когда ткань коснулась его раздражённой кожи между ног, и почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось — остатки спермы Шень Цинцю, которые не вытекли, а застыли в глубине, напоминая о том, что его тело всё ещё хранит следы чужого вторжения. Он сжал зубы и затянул пояс туже, чем обычно, чтобы хоть как-то унять дрожь в коленях. Он шёл обратно к пику Байчжань всю ночь, останавливаясь каждые несколько сотен шагов, чтобы перевести дыхание. Боль в заднем проходе постепенно утихала, сменяясь тупым, ноющим ощущением, которое он не мог игнорировать. Он думал о том, что скажет своим ученикам, когда вернётся — они наверняка заметят, что с ним что-то не так. Он придумает что-нибудь — скажет, что попал в лавину, что ударился о скалу, что потерял сознание и только чудом выжил. Никто не узнает правду. Никто никогда не узнает, что его спас глава пика Цинцзин, и что этот «спас» означал нечто гораздо более интимное, чем просто передача ци. Но сам он не мог забыть. И чем дальше он шёл, тем яснее понимал, что не хочет забывать. Более того, он хотел вернуться. Не для того, чтобы отомстить. Для того, чтобы повторить. Когда он наконец добрался до своей комнаты на пике Байчжань, было уже далеко за полночь. Он скинул одежду, налил в таз холодной воды и начал отмывать своё тело от засохшей крови и спермы. Вода в тазу стала мутной, розоватой, и он смотрел на неё, чувствуя, как его член снова начинает реагировать на воспоминания. Он провёл рукой по животу, по груди, по бёдрам, и его пальцы нащупали влажное отверстие между ягодиц — анус всё ещё был приоткрыт, слегка опухший и горячий на ощупь. Лю Цингэ замер, прислушиваясь к себе, и понял, что хочет этого снова. Хочет, чтобы Шень Цинцю вошёл в него, хочет чувствовать его внутри, хочет слышать его голос, даже если этот голос будет насмешливым и холодным. Он опустил руку ниже, обхватил свой член, который уже встал, и начал двигать рукой вверх-вниз, представляя, что это делает Шень Цинцю. Он кончил быстро, с глухим стоном, уткнувшись лицом в мокрую простыню, и после этого, наконец, смог заснуть — тяжёлым, беспокойным сном, полным снов о пещере, о горячем дыхании на шее и о длинных пальцах, которые сжимали его член. Прошло три дня. Три дня, в течение которых Лю Цингэ почти не выходил из своей комнаты, ссылаясь на недомогание после тренировки. Ученики, привыкшие к тому, что их шицзунь иногда исчезал на несколько дней в горах, не задавали лишних вопросов, лишь приносили еду и травы, оставляя их у двери. Лю Цингэ лежал на кровати, смотрел в потолок и думал. Он думал о Шень Цинцю, о том, что тот сейчас делает, о том, помнит ли он о том, что произошло, или уже выбросил это из головы, как что-то незначительное. Эта мысль бесила его больше всего — мысль о том, что для шисюна всё это было просто рядовым событием, в то время как для него, Лю Цингэ, это стало центром вселенной, вокруг которого вращалось всё остальное. Он вставал с кровати только для того, чтобы поесть или сходить в уборную, и каждый раз, когда он вытирал себя после туалета, он видел на бумаге слабые следы крови — анус всё ещё не зажил до конца, напоминая о том, как грубо с ним обошлись в первый раз. На четвёртый день он почувствовал, что его тело восстановилось достаточно, чтобы двигаться нормально. Боль в заднем проходе почти прошла, осталась только лёгкая чувствительность, которая, скорее, даже нравилась ему — она была напоминанием, связью с тем, что произошло. Он надел свою обычную одежду — серую, строгую, с металлическими вставками на плечах, — опоясался мечом и вышел из комнаты. Ученики, увидев его, поклонились, и он кивнул им с обычным суровым выражением лица, как будто ничего не случилось. Но внутри него всё кипело. Он знал, куда идти — на пик Цинцзин, к Шень Цинцю. Не для того, чтобы драться. Для того, чтобы поговорить. И для того, чтобы попросить — нет, потребовать — продолжения. Путь на пик Цинцзин занял около часа — Лю Цингэ не торопился, шёл размеренным шагом, наслаждаясь движением и свежим воздухом. Он заметил, что его тело, несмотря на недавний стресс, стало каким-то более лёгким, более отзывчивым. Возможно, это было последствие двойного совершенствования — его ци действительно стала чище, поток энергии — ровнее. Он чувствовал себя сильнее, чем до отклонения, и эта мысль заставила его криво усмехнуться. Шень Цинцю, сам того не желая, не только спас ему жизнь, но и улучшил его состояние. Ирония судьбы. Он поднялся по каменным ступеням, миновал ворота пика, и его встретили ученики в зеленых одеждах, которые смотрели на него с плохо скрываемым страхом — глава Байчжань редко появлялся на их территории без повода для драки. — Мне нужно видеть вашего шицзуня, — сказал Лю Цингэ, и его голос прозвучал твёрдо, не терпя возражений. Ученики переглянулись, и один из них, самый смелый, поклонился и сказал, что шицзунь в библиотеке, занимается с манускриптами. Лю Цингэ кивнул и направился в библиотеку, не дожидаясь провожатого. Он знал это место — высокие стеллажи, заставленные свитками, запах старой бумаги и чернил, тишина, нарушаемая только шелестом страниц. И в центре этой тишины, за низким столом, сидел Шень Цинцю — такой же спокойный, такой же собранный, с кистью в руке и полуисписанным свитком перед собой. Он поднял глаза, когда Лю Цингэ вошёл, и на его лице не дрогнул ни один мускул — только лёгкое, едва заметное напряжение в уголках губ выдавало, что он узнал посетителя. — Лю-шиди, — произнёс Шень Цинцю, откладывая кисть в сторону и складывая руки на груди. — Как неожиданно. Я думал, ты ещё восстанавливаешься после… инцидента. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень насмешки. — Ты выглядишь хорошо. Мои методы, кажется, пошли тебе на пользу. — Лю Цингэ подошёл к столу и сел напротив, не спрашивая разрешения. Он смотрел на Шень Цинцю в упор, и его взгляд был тяжёлым, давящим, как свинцовая плита. Шень Цинцю выдержал этот взгляд, не отводя глаз, но его пальцы, лежащие на столе, слегка дрогнули — он не был так спокоен, как хотел казаться. — Ты знаешь, зачем я пришёл, — сказал Лю Цингэ, и его голос звучал низко, почти угрожающе. — Не притворяйся, что не понимаешь. — Шень Цинцю молчал, и в библиотеке повисла тишина, такая густая, что можно было резать ножом. Слышно было только, как за окном ветер шевелит ветви бамбука и как где-то вдалеке кричит птица. — Допустим, — наконец произнёс Шень Цинцю, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалась осторожность. — Допустим, я знаю. Но я бы хотел услышать это от тебя. Зачем ты пришёл, Лю Цингэ? Мстить? Требовать сатисфакции? Или, может быть… — Он наклонил голову набок, и его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — Может быть, ты пришёл поблагодарить меня за спасение? — Лю Цингэ сжал кулаки под столом, чувствуя, как его пальцы впиваются в ладони. Он хотел ударить этого человека, стереть эту улыбку с его лица, но вместо этого он сделал глубокий вдох и сказал то, что собирался сказать с самого начала. — Я пришёл не мстить и не благодарить, — сказал Лю Цингэ, и его голос, несмотря на внутреннее напряжение, звучал ровно и твёрдо. — Я пришёл поговорить о том, что произошло. И о том, что будет дальше. — Шень Цинцю поднял бровь, и его лицо приняло выражение вежливого, но несколько скучающего интереса — как у человека, который слушает ученика, повторяющего заученный урок. — Что будет дальше? — переспросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая ирония. — Я полагал, что мы уже всё обсудили в пещере. Ты жив, я выполнил свой долг, и каждый из нас вернулся к своим делам. Разве не так? — Он взял со стола веер, раскрыл его и начал медленно обмахиваться, словно ему стало жарко. — Или, может быть, ты хочешь сказать, что между нами теперь что-то изменилось? — Лю Цингэ смотрел на этот веер, на изящные движения пальцев, и внутри него закипала злость — такая сильная, что он едва мог дышать. — Да, изменилось, — сказал он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Ты вошёл в меня. Ты кончил в меня. Ты оставил внутри меня свою энергию. Это не то, что можно просто забыть или сделать вид, что не случилось. — Он наклонился вперёд, сокращая расстояние между ними, и его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от лица Шень Цинцю. — Ты говоришь, что я должен быть благодарен. И я благодарен. Но благодарность не отменяет того факта, что теперь мы связаны. Ты не можешь просто отмахнуться от этого, как от надоедливой мухи. — Шень Цинцю перестал обмахиваться веером и посмотрел на Лю Цингэ внимательнее, в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с раздражением. — Связаны? — повторил он, и его голос стал холоднее. — Лю Цингэ, ты говоришь так, будто мы заключили брачный контракт. Двойное совершенствование, проведённое в экстренных условиях, не создаёт никаких связей, кроме энергетических. И те, в свою очередь, уже практически растворились. — Он откинулся на спинку стула, скрещивая руки на груди, и его взгляд стал колючим, оценивающим. — Я начинаю подозревать, что дело не в связях. Дело в чём-то другом. Ты хочешь меня, Лю Цингэ. Признай это. — Слова Шень Цинцю ударили как пощёчина. Лю Цингэ замер, его лицо сначала побледнело, а потом залилось краской — от гнева, от стыда, от того, что этот человек, этот холодный, расчётливый змей, увидел его насквозь. — Ты… — начал Лю Цингэ, но его голос прервался, и он замолчал, не в силах закончить фразу. Шень Цинцю смотрел на него с выражением, которое нельзя было назвать ни насмешливым, ни сочувственным — скорее, изучающим, как смотрит врач на больного, который наконец признал свой диагноз. — Не надо врать, — продолжил Шень Цинцю, и его голос стал мягче, почти ласковым. — Я видел, как твоё тело реагировало на меня в пещере. Я чувствовал, как ты сжимался вокруг меня. Я видел, как ты кончал от моей руки. Твоё тело не может врать, даже если твой разум пытается убежать от правды. — Он встал из-за стола, обошёл его и остановился рядом с Лю Цингэ, глядя на него сверху вниз. — Ты хочешь меня. И ты пришёл сюда не для того, чтобы обсуждать долги или связи. Ты пришёл, потому что хочешь повторения. Лю Цингэ сидел, не двигаясь, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Каждое слово Шень Цинцю было правдой, и эта правда обжигала, как кипяток. Он хотел его. Он хотел его холодные руки на своём теле, его длинные пальцы внутри себя, его член, который заполнит его снова. Эта мысль была отвратительной и сладкой одновременно, и он ненавидел себя за неё так сильно, что у него темнело в глазах. Но он не мог от неё избавиться. Она въелась в его плоть и кровь, стала частью его, как его собственный меч или его собственное имя. — Допустим, — наконец выдавил Лю Цингэ, и его голос звучал глухо, как из-под толщи воды. — Допустим, я хочу повторения. Что с того? — Он поднял голову и посмотрел на Шень Цинцю снизу вверх, и в его взгляде была такая смесь вызова и отчаяния, что даже у невозмутимого главы Цинцзин перехватило дыхание. — Ты откажешь мне? Скажешь, что это неправильно? Что это противоречит учениям? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Шень Цинцю невольно сделал шаг назад. — Ты уже сделал это однажды. Сделаешь и второй. И третий. Какая тебе разница? Ты ведь не получаешь от этого удовольствия, верно? — Он встал, и теперь они снова стояли лицом к лицу, как в пещере, только на этот раз в библиотеке, среди манускриптов и свитков, и воздух между ними искрил от напряжения. — Ты ошибаешься, — тихо сказал Шень Цинцю, и его голос дрогнул впервые за всё время. — Я не получал удовольствия в первый раз. Потому что ты был без сознания. Потому что это было необходимостью. Но сейчас… — Он замолчал, словно не решаясь продолжить, и его глаза, обычно холодные и насмешливые, стали какими-то тёплыми, почти человеческими. — Сейчас ты в сознании. Ты просишь. Это меняет всё. — Лю Цингэ смотрел на него, не веря своим ушам. Шень Цинцю, который никогда ни о чём не просил и никому открывался, сейчас стоял перед ним и говорил такие слова, которые тот не мог осмыслить. — Что ты имеешь в виду? — спросил Лю Цингэ, и его голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. Он боялся услышать ответ, но ещё больше боялся, что Шень Цинцю промолчит или, что ещё хуже, рассмеётся и скажет, что это была шутка. Но Шень Цинцю не смеялся. Он стоял, глядя на Лю Цингэ своими тёмными, глубокими глазами, и на его лице не было ни насмешки, ни презрения — только что-то новое, незнакомое, от чего у Лю Цингэ пересохло в горле. — Я имею в виду, — медленно произнёс Шень Цинцю, делая шаг вперёд, так что между ними осталось не больше ладони, — что в первый раз я сделал это ради твоей жизни. Это был долг. Обязанность. Неприятная, но необходимая. — Он поднял руку и коснулся пальцами лица Лю Цингэ — кончиками, едва-едва, как будто пробуя на ощупь. — Но сейчас… сейчас, когда ты стоишь передо мной, живой, сильный, и говоришь, что хочешь меня… я не могу сказать, что не хочу тебя в ответ. — Лю Цингэ замер, чувствуя, как кончики этих холодных пальцев скользят по его щеке, по скуле, по подбородку, оставляя за собой дорожку мурашек. Он не дышал, боясь спугнуть этот момент, боясь, что если он пошевелится, то всё исчезнет, как сон. — Ты… — начал Лю Цингэ, но Шень Цинцю приложил палец к его губам, заставляя замолчать. — Не говори ничего, — прошептал Шень Цинцю, и его дыхание коснулось губ Лю Цингэ — тёплое, с лёгким привкусом травяного чая. — Слова сейчас не нужны. — Он убрал палец и, вместо того чтобы отступить, наклонился вперёд и поцеловал Лю Цингэ. Поцелуй был лёгким, почти невесомым — просто касание губ, пробное, осторожное. Но для Лю Цингэ это было подобно удару молнии. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, как всё его тело напрягается в ожидании, как член в штанах начинает наливаться кровью, реагируя на эту неожиданную, такую желанную близость. Он не знал, что делать — обнять Шень Цинцю, оттолкнуть его, застонать, закричать — и в итоге просто замер, позволяя этому поцелую длиться, пока Шень Цинцю сам не отстранился, глядя на него с лёгкой улыбкой. — Ты дрожишь, — заметил Шень Цинцю, и в его голосе не было насмешки — только констатация факта, смешанная с чем-то, похожим на нежность. — Это от страха или от желания? — Лю Цингэ открыл рот, чтобы ответить, но не смог произнести ни слова. Его язык прилип к нёбу, мысли путались, а тело горело так, как не горело даже во время самых жестоких битв. Он хотел сказать, что это от желания, что он хочет его так сильно, что готов умолять, готов встать на колени, готов на всё, только бы этот человек снова прикоснулся к нему, но вместо этого он схватил Шень Цинцю за воротник его зелёной одежды, притянул к себе и поцеловал сам — грубо, жадно, не умело, вкладывая в этот поцелуй всю свою ярость, всю свою боль, всё своё невысказанное «да». Шень Цинцю не сопротивлялся. Он позволил Лю Цингэ прижать себя к стеллажу, позволил его языку ворваться в свой рот, позволил его рукам сжимать свои плечи так сильно, что на коже останутся синяки. Он отвечал на поцелуй — спокойно, умело, направляя, а не подчиняясь, и это спокойствие действовало на Лю Цингэ лучше любого афродизиака. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали, и в глазах Шень Цинцю уже не было равнодушия — в них горел огонь, сдержанный, но сильный, как пламя в нефритовой лампе. — Не здесь, — выдохнул Шень Цинцю, кивнув в сторону двери библиотеки. — Слишком много свидетелей. — Он взял Лю Цингэ за руку — просто взял, как берут за руку ребёнка, чтобы перевести через дорогу, — и повёл его из библиотеки, через пустые коридоры, в свои личные покои. Лю Цингэ шёл за ним, как во сне, не замечая ни учеников, которые попадались на пути и тут же отворачивались, ни картин на стенах, ни дорогой мебели. Он видел только спину Шень Цинцю — прямую, изящную, в зеленых одеждах, — и думал о том, что сейчас произойдёт. Сердце его колотилось так сильно, что он боялся, что оно выпрыгнет из груди. Когда дверь покоев закрылась за ними, Шень Цинцю отпустил его руку и повернулся, глядя на Лю Цингэ с выражением, которое трудно было описать — в нём было и торжество, и неуверенность, и что-то ещё, более глубокое, похожее на страх. — Ты уверен? — спросил он, и его голос дрогнул. — Потому что если мы сделаем это сейчас, назад дороги не будет. Ты станешь моим. Не в смысле долга или обязательств. А в смысле… — Он не договорил, потому что Лю Цингэ шагнул к нему и прижал его к стене, в точности как в пещере, только на этот раз он был сильным, здоровым и полностью осознавал, что делает. — Я уже твой, — сказал Лю Цингэ, и в его голосе не было ни гнева, ни отчаяния — только твёрдая, как сталь, уверенность. — С того самого момента, как ты вошёл в меня. Я просто не хотел этого признавать. Но теперь… — Он наклонился и поцеловал Шень Цинцю в шею, в то место, где билась голубая жилка под тонкой кожей. — Теперь я хочу, чтобы ты сделал это снова. И не один раз. — Шень Цинцю выдохнул — длинно, прерывисто, — и его руки, которые до этого висели вдоль тела, поднялись и обвились вокруг шеи Лю Цингэ, притягивая его ближе. Комната Шень Цинцю оказалась именно такой, какой Лю Цингэ её себе представлял — изящной, строгой, с минимумом мебели, но каждая деталь говорила о вкусе и достатке. Низкий столик для чаепития, несколько свитков на полках, бронзовая курильница, из которой поднималась тонкая струйка ароматного дыма, и широкая кровать, застеленная тёмным шёлком, которая стояла в дальнем углу, за ширмой с изображением бамбука. Сейчас, когда они стояли в этой комнате, прижавшись друг к другу, вся эта обстановка казалась Лю Цингэ нереальной, как декорация к спектаклю, в котором он был и зрителем, и актёром одновременно. Шень Цинцю первым нарушил молчание — он отстранился настолько, чтобы видеть лицо Лю Цингэ, и его руки, всё ещё лежащие на плечах воина, слегка сжались. — Разденься, — сказал он, и в его голосе не было приказа, но и просьбы тоже не было — это была констатация факта, естественная и неизбежная, как смена дня и ночи. Лю Цингэ послушался. Он начал расстёгивать пряжки и завязки на своей одежде, и его пальцы, которые сжимали меч тысячи раз, сейчас дрожали так, что он с трудом справлялся с простыми застёжками. Слой за слоем он снимал с себя серую ткань, пока не остался полностью обнажённым, стоя перед Шень Цинцю в тусклом свете ламп, которые горели в комнате. Его тело, сильное и мускулистое, покрытое шрамами от былых сражений, сейчас было напряжено, как струна, а его член, уже полностью возбуждённый, поднялся к животу, головка его блестела от выступившей смазки. Шень Цинцю смотрел на него медленно, внимательно, как смотрит художник на обнажённую натуру, и в его взгляде не было ни стыда, ни смущения — только холодное, почти клиническое любопытство, которое постепенно сменялось чем-то более горячим, более живым. Он подошёл ближе и провёл пальцами по груди Лю Цингэ, по шрамам, по твёрдым соскам, которые от прикосновения сразу же затвердели ещё больше. Лю Цингэ вздохнул, и этот вздох был похож на стон — тихий, сдавленный, полный ожидания. — Теперь ты, — сказал Лю Цингэ, и его голос прозвучал хрипло, почти незнакомо. — Я хочу видеть тебя. — Шень Цинцю усмехнулся — на этот раз без яда, просто уголками губ, — и начал раздеваться. Он делал это неторопливо, даже театрально, словно знал, что за ним наблюдают, и хотел доставить удовольствие зрителю. Его зелёные одежды упали на пол, открывая бледное, почти прозрачное тело, которое так отличалось от мускулистой фигуры Лю Цингэ. Шень Цинцю был худым, изящным, с узкими бёдрами и плоским животом, на котором выделялись тёмные соски и тонкая дорожка волос, спускающаяся к паху. Его член, длинный и изогнутый, уже стоял, и на его головке блестела прозрачная капля — он был так же возбуждён, как и Лю Цингэ, хотя и старался этого не показывать. — Ты красивый, — выдохнул Лю Цингэ, и сам удивился своим словам. Он никогда не говорил таких вещей — ни мужчинам, ни женщинам. Но сейчас эти слова вырвались сами собой, потому что смотреть на Шень Цинцю, стоящего перед ним голым, было невыносимо и прекрасно одновременно. Шень Цинцю поднял бровь, и его губы тронула лёгкая, довольная улыбка. — Только сейчас заметил? — спросил он, подходя ближе и обхватывая рукой член Лю Цингэ. Тот застонал — громко, не сдерживаясь, — и его бёдра качнулись навстречу. Шень Цинцю начал двигать рукой, и его движения были медленными, почти ленивыми, как будто он наслаждался каждой секундой, каждой дрожью, которую вызывали его пальцы. — Нет, — сказал Лю Цингэ, перехватывая его руку и заставляя остановиться. — Не так. Я хочу… — Он замолчал, не в силах сформулировать свою мысль, но Шень Цинцю понял его без слов. — Ты хочешь, чтобы я вошёл в тебя, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение. Лю Цингэ кивнул, чувствуя, как его щёки заливает краска стыда. — Тогда ложись, — приказал Шень Цинцю, кивнув в сторону кровати. — И не смотри на меня так, будто я собираюсь тебя убить. Я собираюсь сделать тебе хорошо. — Лю Цингэ лёг на шёлковые простыни, которые были прохладными и гладкими под его горячей кожей, и посмотрел на потолок, где плясали тени от ламп. Он слышал, как Шень Цинцю открывает какой-то флакон, как пахнет маслом — густым, сладковатым, с оттенком сандала. Затем он почувствовал холодные, смазанные пальцы на своём анусе — тот самый анус, который ещё не до конца зажил после первого раза, и который сейчас сжимался в ожидании вторжения. — Расслабься, — сказал Шень Цинцю, и его голос звучал мягко, почти нежно. — На этот раз не будет больно. Я обещаю. — И его палец скользнул внутрь — медленно, осторожно, с явным намерением не причинить боли. Лю Цингэ замер, чувствуя, как эта холодная, маслянистая плоть проникает в него, как его мышцы сначала сопротивляются, а потом поддаются, принимая чужое присутствие. Шень Цинцю двигал пальцем, исследуя, растягивая, и когда добавил второй, Лю Цингэ уже не вздрогнул, а, наоборот, приподнял бёдра, впуская его глубже. — Хорошо, — прошептал Шень Цинцю, вводя третий палец и начиная двигать ими быстрее, шире, готовя это горячее, влажное отверстие к тому, что должно было произойти. Лю Цингэ стонал, кусая губы, и его член пульсировал в такт движениям пальцев, оставляя на животе прозрачные дорожки смазки. Когда Шень Цинцю наконец убрал пальцы, Лю Цингэ почувствовал пустоту — острую, болезненную, требующую заполнения. Он приподнялся на локтях и посмотрел на шисюна, который стоял на коленях между его раздвинутых бёдер, и его член, твёрдый и блестящий от масла, был направлен прямо на растянутое, покрасневшее отверстие Лю Цингэ. На головке выступила крупная капля прозрачной жидкости, которая медленно стекала по стволу, и Лю Цингэ смотрел на это, облизывая пересохшие губы, и думал о том, как это будет — снова чувствовать его внутри, на этот раз по своей воле, на этот раз осознанно, на этот раз — желая этого всем своим существом. — Смотри на меня, — приказал Шень Цинцю, и его голос был низким, почти рычащим, не похожим на его обычный, насмешливый тон. Лю Цингэ поднял глаза и встретился с ним взглядом — тёмным, горящим, полным такого желания, что у него перехватило дыхание. — Ты хочешь этого? — спросил Шень Цинцю, и его член упёрся головкой в сжатое кольцо мышц, не проникая, только дразня. — Скажи это. Скажи, что хочешь, чтобы я трахнул тебя. — Лю Цингэ сглотнул, и его кадык дёрнулся. Слова застревали в горле, слишком унизительные, слишком откровенные, но его тело кричало громче, чем его гордость. — Да, — выдохнул он, и это слово прозвучало как вздох, как молитва. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Пожалуйста. — Шень Цинцю усмехнулся — удовлетворённо, даже торжествующе — и толкнулся внутрь. На этот раз всё было иначе. Не было той дикой, раздирающей боли, как в пещере, потому что Лю Цингэ был готов, расслаблен, смазан, и потому что он хотел этого. Член Шень Цинцю вошёл плавно, легко, погружаясь в горячую глубину дюйм за дюймом, и Лю Цингэ чувствовал каждую деталь — как расширяется его анус, принимая чужую плоть, как головка трётся о стенки прямой кишки, как ствол раздвигает мышцы, вызывая ощущение полноты, которое было почти невыносимым в своей приятности. Когда Шень Цинцю вошёл до конца, его яйца прижались к ягодицам Лю Цингэ, и оба замерли, тяжело дыша, глядя друг на друга. — Ты такой тугой, — прошептал Шень Цинцю, и в его голосе было удивление, смешанное с благоговением. — Даже после того, как я растянул тебя пальцами. Ты сжимаешь меня, как… — Он не договорил, потому что Лю Цингэ, не выдержав, сам качнул бёдрами, заставляя член внутри себя двигаться. Это движение было неловким, неумелым, но оно заставило обоих застонать — Лю Цингэ от ощущения наполненности, Шень Цинцю от того, как туго и горячо его обхватили. — Нетерпеливый, — усмехнулся Шень Цинцю, начиная двигаться сам — медленно, глубоко, позволяя Лю Цингэ привыкнуть к ритму. Они двигались в такт, и комната наполнилась звуками — влажными, неприличными, которые были музыкой для их ушей. Шёлк простыней шелестел под их телами, дерево кровати поскрипывало, а их дыхание становилось всё чаще, всё громче. Лю Цингэ смотрел на Шень Цинцю сверху — на его бледное лицо, раскрасневшееся от усилия, на его тёмные волосы, которые выбились из узла и прилипли к влажному лбу, на его губы, приоткрытые в беззвучном стоне. Он протянул руку и коснулся его щеки, и Шень Цинцю повернул голову, поцеловав его ладонь — нежно, почти благоговейно. Этот жест, такой неожиданный, такой интимный, заставил Лю Цингэ кончить — не от физической стимуляции, а от переполнявших его чувств. Его сперма выплеснулась на живот, горячая и густая, и его тело содрогнулось в долгих, сильных спазмах, сжимая член Шень Цинцю внутри себя с невероятной силой. Шень Цинцю застонал — низко, протяжно — и ускорил движения, его член пульсировал внутри сжимающегося ануса, и через несколько толчков он тоже кончил, изливаясь глубоко внутрь Лю Цингэ, как и в первый раз. Но на этот раз это было иначе — не холодное, обязанное извержение, а горячее, жидкое освобождение, которое заставило его тело выгнуться дугой, а глаза закатиться от удовольствия. Он упал на Лю Цингэ, тяжело дыша, и их влажные, липкие тела прижались друг к другу, горячие и живые. Лю Цингэ обнял его — просто обнял, прижимая к себе, — и почувствовал, как Шень Цинцю вздрогнул от этого жеста, как его руки, которые обычно были такими холодными и сдержанными, обвились вокруг его шеи, притягивая ближе. Они лежали так несколько минут, восстанавливая дыхание, и в комнате было тихо, только слышно было, как масло в лампе потрескивает и как где-то за окном шумит ветер в бамбуке. Первым нарушил молчание Лю Цингэ. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как сперма Шень Цинцю вытекает из него, тёплая и липкая, стекая по внутренней стороне бёдер на шёлк простыней. Ощущение было странным — не неприятным, но и не приятным, просто… новым. Он повернул голову и посмотрел на Шень Цинцю, который скатился в сторону и теперь лежал рядом, тоже на спине, и смотрел в потолок, и его лицо было спокойным, почти безмятежным, как у человека, который наконец-то сделал то, что давно хотел, и теперь наслаждался покоем. — Ну что, — сказал Лю Цингэ, и его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Теперь ты мой. — Шень Цинцю повернул голову и посмотрел на него с выражением, которое нельзя было назвать ни удивлённым, ни испуганным — скорее, заинтересованным. — Твой? — переспросил он, и в его голосе снова появилась лёгкая насмешка, но она была мягкой, почти ласковой. — Это ты сейчас в моей постели, с моей спермой в заднице, и говоришь, что я твой? — Лю Цингэ усмехнулся — не зло, а как-то по-доброму, даже весело. — Ты спас мне жизнь. Ты трахнул меня. Дважды. Теперь ты отвечаешь за меня, — сказал он, и в его голосе не было шутки. — По правилам нашего мира, после двойного совершенствования партнёры считаются связанными. Ты не можешь просто взять и уйти. — Он повернулся на бок, чтобы лучше видеть лицо Шень Цинцю, и его рука легла на его грудь — туда, где билось сердце. — Так что да. Ты мой. И я твой. И от этого никуда не деться. — Шень Цинцю смотрел на него, и его лицо медленно менялось — насмешка исчезала, уступая место чему-то более глубокому, более настоящему. — Ты серьёзно? — спросил он, и его голос дрогнул. — Ты, Лю Цингэ, который ненавидел меня больше всех на свете, который называл меня лицемерным червём, который ни разу не сказал мне доброго слова, — ты сейчас предлагаешь мне… что? Союз? Отношения? — Лю Цингэ наклонился и поцеловал его — коротко, почти по-дружески, в уголок губ. — Я предлагаю тебе попробовать, — сказал он, отстраняясь. — Потому что после того, что было, я не могу представить свою жизнь без тебя. Как бы это странно ни звучало. — Он сел на кровати, и его спина была прямой, как клинок, а лицо — серьёзным, без тени улыбки. — Я не умею говорить красиво. Не умею плести интриги, как ты. Но я умею быть верным. И если ты согласишься, я буду защищать тебя до последнего вздоха. — Шень Цинцю тоже сел, и теперь они сидели напротив друг друга, голые, липкие от пота и спермы, и смотрели друг другу в глаза. — Ты с ума сошёл, — сказал Шень Цинцю, но в его голосе не было осуждения — только удивление и, возможно, восхищение. — Только что ты кончил от моей руки, а теперь делаешь мне предложение. Это самое безумное, что я слышал за всю свою жизнь. — Лю Цингэ пожал плечами. — Я всегда был безумным. Ты это знаешь. — Он взял руку Шень Цинцю и поднёс её к своим губам, поцеловав кончики пальцев — каждого по очереди, медленно, почти церемониально. — Так что скажешь, Шень Цинцю? Возьмёшь на себя ответственность за то, что сделал? — Шень Цинцю смотрел на него, и в его глазах плясали огоньки — от смеха, от слёз, от чего-то такого сильного, что он не мог это назвать. Он никогда не думал, что этот день настанет, что этот грубый, прямой, невозможный человек будет сидеть перед ним голым и предлагать ему то, о чём он сам не смел и мечтать. — Ты невыносим, — сказал он наконец, и в его голосе слышалась улыбка. — Ты самый невыносимый человек из всех, кого я знаю. — Он наклонился вперёд и поцеловал Лю Цингэ в лоб — легко, почти по-братски. — Но да. Я возьму ответственность. Потому что, кажется, я тоже сошёл с ума. — Лю Цингэ улыбнулся — широко, открыто, так, как не улыбался никогда в жизни, — и притянул Шень Цинцю в свои объятия, прижимая к груди так сильно, словно боялся, что тот исчезнет. Они сидели так, обнявшись, на испачканной постели, и за окном уже светало — новый день начинался, и с ним начиналось что-то новое в их жизни, что-то, что никто из них не мог предвидеть, но что оба хотели попробовать. И когда первый луч солнца коснулся их лиц, Лю Цингэ прошептал Шень Цинцю на ухо: — Теперь ты не сбежишь. — Шень Цинцю усмехнулся в ответ и прошептал: — И не собирался.