ЗАПЕРТЫЙ В ВЕЧНОСТИ

Прежде всего после смерти Саша ощупал своё лицо, грубо, как мешок с картошкой. Его переполняли странные ощущения, прежде незнакомые. Это потому, что он умер в первый раз. Большая редкость! Он даже миновал первую, ещё дочеловеческую жизнь. Хотя бы одну, хотя бы в виде особо пронырливой собачонки, заслужившей перерождение человеком. Не говоря уже о том, что обитатели чёрной вселенной перерождаются от самого её начала и до конца, и снова по кругу и до бесконечности. Всего этого Саша избежал. Потому-то и неудивительно происшедшее после смерти. Хотя могло бы быть иначе, если бы он эволюционировал со времён тёплого и по-лягушиному мелкого океана, покрывавшего всю Землю? Вопрос открытый, большинство так и не выскакивает из западни. Саша лежал на спине, это ему далось понять сразу. Ощущения были странные, будто он выпил литров пять тёплого чая с молоком и наелся селёдки. Его распирало, но не один живот, и так подливаясь до горла, а тело целиком до кончиков пальцев и всех телесных уголков. Ощущения самые обыкновенные — не так-то просто после смерти освоиться с новым состоянием, но кто ему мог это объяснить? Он был один на выступе башни, на котором раскинулся, лёжа на спине. Продувал ветерок. Свежесть поднималась из глубины воздушной пропасти. Справа поднималась неровная стена. Башня была такая большая, что краёв видно не было, он будто лежал под огромной скальной горой. Выше виднелась неоднородность стены, порождённая долгой стройкой: выдавались разноразмерные уступы и уступчики, ещё дальше попадались части из разных материалов: местами на замену блочному камню вступал состарившийся кирпич-плинфа, где-то на тёмном фоне попадались участки посветлее - стена была подремонтирована прямо по ходу когда-то состоявшейся стройки. Саша невольно проводил взглядом подъём стены, и она не кончалась, только покрывалась синеватой дымкой, как луна днём на небе. Он закрыл глаза. Лежал он на свету, солнце ещё не ушло за поворот башни и висело в свободном безоблачном небе белой монеткой слева и сверху. Его смущало, что он пить-то он пил, но не тёплый чай, а холодное пиво, очень много пива, а тело ощущал как опившись чаю. Смерти он не помнил. Осталась память о вечере, о дрянном подвальном клубе, настоящей дыре, где была та же дрянь как и он — офисные работники, настолько ограниченные, что ничто не входило в них, что могло бы сделать разными. Они были похожи на конвейерных пластиковых кукол, и оставались настолько же ничтожными и на концерте, где считали себя панками, что значило: выпить много пива и бегать в тараканьей темноте, толкаясь. Чем больше толкались — тем больше они чувствовали себя личностями. Даже и до того, что ходили друг другу по ногам, такие-то свободные люди. Кажется, они могли заставить себя поверить, что они люди и существуют, только заставив себя верить, что руки, ноги и тела живут отдельно от них — проявляются, свободнеют. Зато когда на сцене кучка панков из Питера заиграла что-то, что Саша из-за количества выпитого пива не то что понять не мог, музыка и клубная темнота с неровными пятнами цветного освещения теперь были для него где-то, как за бутылочным стеклом, все подчинились правилам, от которых будто освобождались, то есть на него зашикали и ближние, взяв за плечи, посадили на пол. Все, сидя по-турецки, подняли над головами телефоны с зажжёными фонариками и закачали стебельками рук, на которых словно выросли крабьи глаза-фонарики телефонов. Саксофонист что-то выводил, что несомненно сбесило бы добрую собаку-ретривера, татуированный в синьку солист пел нарочно через нос, три гитариста с хайрами, спускавшимися на спину, ревели гитарами, барабанщик отбивал по тарелкам, но все пропадало для Саши за толстым бутылочным стеклом, которое теперь ещё и позеленело. Через какое-то время, которое он после смерти мог опознать как перерыв, Саша оказался лицом вниз на одном из чёрных диванов на краю зала. Несколько подобных ему уже лежало на других диванах, а один закончил мочиться на пол, слегка повернувшись для этого на бок. Больше ничего в памяти у него не осталось. Поэтому он и не понял, что умер. Саша чувствовал себя как две половинки кубика-рубика, вращавшиеся рядом, и никак не соединявшиеся. Память о пиве и чувства в теле никак не соединялись. Саша полежал бы ещё дольше, но неудобства от камней снизу придали определённости состоянию. Камень под затылком давил и под копчиком давил. Между век подрезывал свет. Саша словно состоялся. Он глубоко вздохнул и сел. Первое, что он увидел — пол из мелкого камня был ухабистый. Прохлада ощущалась, как нечто трезвившее. Затем он кое-как осмотрел себя. Синяя рубашка справа у горла порвалась. Под воротничком была приличная треугольная дыра с торчавшими нитками на лоскуте. Сверху не хватало трёх пуговиц. Тёмные синие брюки успели запачкаться от пыли на камне. Чёрные ботинки имели вид сильно пожёванный, а носки у них сбились. Ну что ещё оставалось Саше? Так автоматически рассуждают все, кого водит направление их взгляда, а он посмотрел вперёд. Выступ расширялся, как подошва перевёрнутого утюга. Одна часть его выходила наружу и обрезалась над открытой пропастью, а другая заходила в глубину башни. Подальше, в широкой части справа был вставлен целиком кусок стены от Никитского городского суда Пудрищенской области. Выглядело это из-за разностильности странно. Башня времени строилась очень давно, а потому из древних материалов, начиная с диких валунов, а потом из тёсаного камня, а стена Никитского городского суда была облицована крупной скользкой серой плиткой по-новомодному, и была выдрана ремонтниками прямо с входом из здания и в спешке вставлена вместо обрушившейся части в глубину уступа. Шесть стёкол в размер двери стояли между такими же прямоугольниками стеклянных дверей в старой пыли. Над ближней к Саше висела красная, как пожар, табличка с белыми буквами «Вход», над дальней — «Выход». Саша медленно, как бы с усталостью, поднялся и также медленно пошёл к ближней. Солнце, воздух, одиночество. Погребная тень ползла за ним. Дверь оказалась заперта. Он посмотрел на табличку и ещё раз отметил, что цвет букв на ней похож на канцелярскую замазку. Звучно шаркая в тишине, он дошёл до дальней, дёрнул ручку, она открылась, и он вошёл. Выйти ему было не суждено. Ясного ответа, что ему следовало бы сделать, у него не было: слева была пропасть таких размеров, что теряла всякий вид. В ней не было ничего. Поэтому глаз не мог убедиться в её протяжённости, и человек заподозрить бездонность. Это немного успокаивало: вместо неё представлялась декорация — плоскость с градациями красок воздуха, от прозрачности до белого около солнца и синего подальше. Её бесконечность можно было только смутно ощутить по свободе, с которой доносился и повеивал воздух. Справа была стена башни. Запертый между двумя бесконечностями, Саша из-за природного страха бескрылых перед пропастями даже и не подумал, входить-ли в башню, хотя можно было бы и поразмыслить над размерами её коридоров, помещений, лестниц, широких и узких, прямых и винтом, длинных переходов над арками, перекинувшихся сверху пропастей вдруг открывавшихся залов. Все ответы следовало получить при жизни. @helloyauthor