Ты же тоже

— Думаешь о ней? — М-гм. — Зачем? Вопрос был крайне своевременный и резонный. Зачем вновь думать о бывшей, когда мир тонет в плотном винном тумане, а на члене скачет совершенно очаровательная горячая ведьма? Гермиона, впрочем, была мастером в таких вопросах, так что ничего удивительного. — Сравниваю, — потные пальцы не сразу сжались на таких же потных женских ягодицах. — Ты — гораздо лучше, кстати. Чем Нотту импонировал этот пьяный дружеский секс — можно было положить огромный болт на то, как он выглядит и что говорит. Опустить отвлечённую шутку, некрасиво почесаться или сравнить половые органы Гермионы с любым отвратительным и влажным объектом, и никто не останется в обиде. Буквально: Грейнджер лишь фыркала и отвечала той же монетой. Поэтому теперь пенис Теодора Нотта назывался в этом доме не иначе как «опухший червь с химзавивкой» — что поделать, кудри матушка-природа щедро распределила не только на голову. — Лжец, — Гермиона совместила в грудном выдохе смешок и стон. — Но мне приятно. — Рад стараться, — он двинул бёдрами резче и довольно улыбнулся на новое короткое постанывание. — Не устала? — Немного, — признала девушка, останавливаясь. Мотнула головой, откидывая потную гриву за спину, и пожаловалась: — Бедро болит. Левое. — Смести центр тяжести, перенеси вес на правую, — зачем-то посоветовал Тео. Ладонь сама легла на напряжённую мышцу ноги, растирая широкими жестами. Грейнджер пьяно хмыкнула и опёрлась на локти: — Голосую за смену позы. — Тогда у нас ничья, — просипел Нотт из-за преболезненного давления острых костей на рёбра; руки, несмотря на сказанное, плавно легли ей на талию, помогая слезть. Гермиона с тихим, совсем не сексуальным кряхтением сползла с него набок и растянулась на простынях, тяжело дыша и прикрывая глаза тыльной стороной ладони. Воздух в небольшой спальне квартиры на окраине немагического Лондона едва ли подходил какому-нибудь астматику: Нотт готов был поставить свой рот, что кислорода в нём осталось ещё меньше заявленных по норме процентов. Что-то в духе пятьдесят на винный перегар, пятьдесят — на перегар от виски. На жизненно необходимый окислитель оставались только жалкие доли, погрешности округления. Отдельная тема для их локальных шуток, к слову — хлещущая крепкий алкоголь героиня войны и бывший недопожиратель с бокалом красного полусладкого. Где-то в момент распределения талантов на небесах Грейнджер явно не только развела ангелов на непозволительное количество интеллекта, но и на пару стальных яиц, которые предназначались Нотту. Теодор, не торопясь, перевернулся на бок и подпёр голову рукой. Красная, растрёпанная, влажная, с прилипшей к шее кудрявой прядью и выражением лица «сейчас умру, но сначала ещё накидаюсь» — Гермиона Грейнджер выглядела возмутительно хорошо. Не изящно или романтично, не как в тех идиотских фантазиях, которыми ещё незнакомые с миром межполовых коммуникаций продвинутого уровня подростки портят себе психику. Гораздо хуже: как живая женщина, которую только что очень качественно трахали. — Ты жива? — уточнил он. — Я обдумываю, стоит ли заявлять на тебя аврорам. — За что именно? — За жестокое обращение с моим левым бедром. — С твоим бедром я, напротив, был предельно нежен. — М-гм. То-то болеть сильнее стало. Он усмехнулся и провёл ладонью по её ноге — от колена вверх, медленно, почти лениво. Не с целью ласки, скорее по инерции. Да. — Переворачивайся, — сказал он. — Я заставлю тебя передумать насчёт доноса. — Каким же образом? — Не порть себе сюрприз, солнышко. Она фыркнула, но послушно перекатилась на живот, подмяв под себя подушку. Волосы рассыпались по спине, приоткрывая шею — влажную, разгорячённую, с маленькой родинкой у линии роста волос. Он сел рядом и положил ладони ей на бёдра. Гермиона повернула голову и с умилительным проглатыванием звуков спросила: — Неужели меня ждёт массаж? — Умнейшая ведьма поколения, — Тео невольно улыбнулся изгибу спины. — Но догадаться было несложно, в общем-то. — У вас есть лицензия на совершение подобных процедур, мсье Массажист? — Разумеется. Под стеклом, на самом видном месте в моём массажном кабинете. Чтобы женщины мне доверяли и разрешали беспрепятственно трогать их за грудь и задницу. — Тогда добавь рядом диплом маммолога — для верности. Он хмыкнул и начал разминать ей бедро — сперва без особой серьёзности, больше из желания полапать под уважительным предлогом, но мышца и правда была напряжена. Теодор надавил сильнее, и Гермиона тут же зашипела в подушку. — О, прекрасно, — заметил он. — Ты тут деревянная. — Спасибо, это именно то, что хочет услышать женщина в постели. — Я не сказал «бревно», хотя стоило бы. Я сказал «деревянная». Не путай. — Господи, какой ты всё-таки мудак, — беззлобно и весело. — Но очаровательный мудак, — Тео снова прицельно надавил большим пальцем, и Гермиона дёрнулась. — Тише. Сейчас отпустит. — Откуда ты вообще знаешь, как это делать? Вопрос был невинный, по сути, однако что-то в нём царапнуло по нутру, напоминая, что оно-то всё ещё есть, это нутро. Мягонькое. Только-только кое-как заросшее, можно сказать. Теодор пожал плечами, глядя не на неё, а на собственные руки. — Пэнс часто жаловалась на мышцы после каблуков. Можно поставить себе «Превосходно» за актёрское мастерство: слова прозвучали ровнее, чем должны были. Как будто действительно не имели значения, и он мог произнести её имя в этой комнате, в этой кровати, между её коленей, и не почувствовать ничего. Гермиона понимающе затихла, даря возможность выговориться. Возможность использована не была — тошно начинать очередной круг завываний по практически невесте, нашедшей своё счастье в объятиях другого. В тишине слышно стало всё: дождь за окном, гудение труб где-то в стене, их дыхание, даже то, как скользит его ладонь по её разгорячённой коже. Прислушайся Нотт ещё немного, и он точно уловил бы специфический звук переработки печенью алкоголя и неотвратимо наступающей трезвости. — Прости, — сказал Тео прежде, чем успел решить, собирается ли извиняться всерьёз. Она чуть повернулась к нему лицом. Щёка была в складках от подушки, взгляд — мутноватый от виски, но уже внимательный и малость недоумённый. — За что? Хороший вопрос. Возможно, извиняться не стоило в принципе — оба не маленькие и с того самого первого пьяного соития чётко осознавали, для чего это делают и кто они друг другу. Но жутко хотелось, свербило и тянуло где-то в желудке — за то, что в последние месяцы они оба научились пользоваться друг другом настолько умело, что это почти перестало казаться чем-то постыдным. — За клинический идиотизм, — выбрал он в итоге, уводя всё в шутку. — Это широкая категория. Очень удобно. Гермиона молчала ещё секунду, потом уткнулась носом в подушку и безразлично пробормотала: — Ладно. Вот и всё. Никаких расспросов и разговоров. Утешений и пьяных исповедей, которых между ними было уже настолько много, что, собери их в книгу, получится охуительный пиздострадательный (и хуестрадательный — Грейнджер тоже грешна) многотомник. Только это её «ладно», короткая отговорка, от которой почему-то стало ещё гаже. — Перевернись, — сказал он. — Опять? — Я начинаю скучать по твоему лицу. — Какая мерзкая подача комплимента. — Другой не держим. Она вздохнула, но снова послушалась, перевернулась на спину и прищурилась, глядя на него снизу вверх. Он провёл костяшками пальцев по её колену, потом выше, раздвигая ей ноги без особого нажима — просто предлагая, а не требуя. Гермиона не возражала. Лишь сглотнула и отвела глаза к потолку. Тео как никто другой понимал её: периодически, когда между ними проскальзывало что-то, что он мог бы назвать искренней страстью, или заботой, или любым-другим-милым-словечком, ему хотелось пустить себе Аваду в висок и хорошенько промыть сердце мылом — в любом порядке. Он наклонился, поцеловал внутреннюю сторону её бедра, потом выше, почувствовал, как у неё напрягся живот, а простыни затрещали под пальцами. Всё было знакомо настолько, что Нотт с возросшей частотой приплетал в воспоминания о сексе с Пэнси абсолютно гермионовские реакции. Тео вообще многое знал о Грейнджер. Такое, личное, которое, по-хорошему, не должен знать бывший лучший друг её бывшего парня и её бывший знакомый — нынешний друг с привилегиями. Знал, что она начинает натурально вгрызаться в губу, если пытается не издавать звуков. Знал, что после третьего бокала у неё краснеют не щёки, а верх груди и уши. Знал, что в особенно плохие дни она не снимает бижутерию даже в постели, как будто ей важно сохранить хотя бы какую-то собранность. Знал, что иногда, уже почти засыпая, она тянется к нему во сне, а после делает вид, что этого не было. Отвратительный объём информации для «давай просто поможем друг другу». Он скользнул рукой между её ног, большим пальцем лениво поглаживая клитор и изгибая два других под особым углом. Да-да, величину этого угла он тоже знал. Гермиона резко втянула воздух. — Тео. — Что? — Просто давай продолжим. — Я этим и занимаюсь. — Хорошая попытка, — она слабо усмехнулась. — Но во мне сейчас определённо не член. — А ты наблюдательна. — Сложно перепутать. — И очень добра. Он целовал её живот и чувствовал губами, как дрожит пресс от тихого смеха. Тео оправдывался перед собой тем, что Гермиону даже после таких коротких перерывов надо разогревать снова, иначе он банально не войдёт вышеупомянутым органом и травмирует... э-э-э... подругу. Подругу, Нотт. Не заигрывайся. Дионис нашёптывал на ушко другое, заставляя прикасаться губами нежнее и кончиком языка щекотать впадину пупка. Пальцы свободнее заскользили по влагалищу. Тут бы и вернуться к основной части марлезонского балета, но Гермиона положила ладонь ему на висок и погладила с мягким всхлипом. Тонким таким, открытым. Теодор Нотт старался поддерживать в глазах общественности конкретный образ себя — отпетого ловеласа с налетом интеллектуального юмора на грани пошлого фола, классического ебыря-террориста и поразительнейшего мудла, напропалую флиртующего со всем, что движется и имеет вагину. Ключевое слово — образ. Когда Драко Малфой и Пэнси Паркинсон прямо посреди вечеринки в мэноре поцеловались при всех и объявили, что собираются пожениться, сразу два отчаянно любящих сердца разбились вдребезги. Не тот момент, который Тео любил вспоминать. Главным образом потому, что вообще-то события должны были развиваться так: он переглядывается с Гермионой, ловит похожие на его непонимание и возрастающую боль в чужих глазах, с силой уводит плачущую и стремящуюся сравнять с землёй своего неверного парня Грейнджер... А после, как суровый мужицкий мужчина, утешает её в одной из тихих комнат, вытирая слёзы с щёк и крепко обнимая дрожащие плечи. Вышло с точностью до наоборот: Нотт охренел так, что вцепился в ладонь Паркинсон с зенками на мокром месте и постоянно повторяющимися вопросами «что он сделал не так» и «как ему всё вернуть обратно», и именно матерящаяся одним взглядом и источающая дикую ярость Гермиона увела наконец слабо соображающего Тео переваривать ситуацию. Он правда её любил. Так, что ещё долго был готов везде следовать за ней на коленях, умоляя попробовать снова. Бросить Малфоя, который всегда равнял её с говном, и разрешить дарить даже не кусок себя — всего, до каждой гребаной клетки тела. Грейнджер, к счастью, сделать этого не дала, резонно (о, оплот здравомыслия!) заметив, что отношения от этого, если и возобновятся, лучше не станут. Ей наскучит и она уйдёт снова. И вот так Гермиона вернулась из Малфой-мэнора в оставшуюся за ней квартирку, Теодор стал наведываться к ней и пить, они жаловались друг другу на жизнь и строили совершенно нереалистичные и жестокие способы мести неудавшимся половинкам... И вскользь как-то переспали. Нотт, положа руку на сердце, не был против. Он бы, может, ещё и попробовал влиться в новые отношения, не до конца переболев предыдущие, но Грейнджер и тут проявила редкостную сознательность: они обсудили всё на трезвую голову, очертили границы и счастливо выдохнули, получив в своё распоряжение грелку для постели в дни, когда становится совсем хуёво. Вот именно об этих границах напоминал себе в это мгновение Теодор Нотт, заставляя себя оторваться от чувствительных торчащих сосков и приставляя член к половым губам. Гермиона глубоко дышала, приоткрыв рот. Короткие ногти царапали заднюю часть шеи. Россыпь веснушек на переносице складывалась в маленькую звёздную туманность. Он вошёл в неё и поцеловал, языком ловя вибрирующий стон. Постарался отвлечься, сосредотачивая восприятие только на члене, на жаре сжимающейся вокруг него плоти. Минуты на две его хватило. После Грейнджер разорвала поцелуй с уязвимо-пищащим: — Тео, Мерлин!.. И Нотту пришлось остановиться. Тело ещё не успело понять, что произошло. Бёдра помнили ритм, ладонь по-прежнему держала её под ягодицей, член оставался внутри, пульсирующий, твёрдый и крайне недовольный внезапным прерыванием приятного процесса. Зато мозг включился на полную и, как всякий мерзкий трезвеющий мозг, мгновенно нашёл способ испортить вечер. Проблема была даже не в том, как она это сказала. Проблема была в том, что его вдруг пробрало совершенно не той дрянью, которой следовало пробираться в постели с подругой. Тео смотрел на её приоткрытые губы, на влажные ресницы, на лицо, с которого сползла пьяная насмешливость, и с пугающей ясностью понимал одну крайне неприятную вещь. Пахло это всё уже не просто похотью, удобством и привычкой. Пахло как... — Оу, — выдавил он хрипло. Гермиона моргнула, всё ещё сбивчиво дыша. — Что «оу»? Да как сказать. Тео с пошлым чавканием вышел из неё и сел, проводя ладонью по лицу. Комнату слегка качнуло — промилле в его крови ещё существовали. — Подожди секунду, — пробормотал он. — У меня тут херня какая-то. Размытая формулировка, но что есть. Гермиона приподнялась на локтях. На грудь красиво падал рассеянный свет из окна, и вид у неё был такой, что любой вменяемый мужчина уже заткнулся бы и продолжил. Но вменяемость Теодору Нотту, видимо, забыли выдать при рождении — вместе с теми самыми стальными яйцами, которые достались Грейнджер в нагрузку к мозгам. — Тео? Он уставился на её колени, потом — на тумбочку, потом — на две бутылки на тумбочке. На Гермиону смотреть не стоило. — Я сейчас скажу хуйню, — предупредил он. — Ты сузил выбор примерно до двух третей обычного диапазона. — Спасибо за поддержку, — саркастично поблагодарил Тео. Гермиона села, опираясь на подушку и подтягивая к груди простыню. Молчала. Умела, зараза, молчать так, что человеку хотелось либо признаться во всех смертных грехах, либо упасть замертво на месте. Не коснуться тематики прекращения существования не получится в любом случае, как вы поняли. Тео криво усмехнулся. — Кажется, я начинаю в тебя влюбляться. Слова повисли в воздухе. Абсолютно неуместно, где-то на уровне его вконец опустившегося конца, пардон муа за мерзкий каламбур. Никакой страсти моменту его признание, разумеется, не добавило. Вышло примерно как в середине стриптиза обнаружить, что под кожаными узкими штанами скрываются красные боксеры с золотыми снитчами. Гермиона пронзительно посмотрела на него. Просто посмотрела — без стандартного для таких моментов озарения, смущения или восторга. Даже не покраснела, Салазар. От этой выдержки почему-то заныло ещё сильнее. — Кажется? — переспросила она. — Это единственное, к чему ты решила придраться? — Я не придираюсь. — Да? А по голосу слышно, что лекция на подходе. Она отвела с щеки прилипшую прядь. — Тео, я просто думаю, что именно ты сейчас чувствуешь. — Благодарю, что подключилась. Сам я, очевидно, не справляюсь. — Это заметно. Он коротко фыркнул и всё-таки глянул на неё. Сглотнул, вновь подумав о верных действиях половозрелого мужчины в подобной обстановке, и резко увел зрачки вверх. — Ладно, — сказала она тихо. — Тогда я скажу как вижу. Помолчала. — Ты подменяешь понятия. Тео прикрыл глаза. Кто ещё, если не Гермиона Грейнджер, в разгар чужого разоблачения аккуратно сунет руку в грудную клетку и нащупает там логическую ошибку. — Продолжай, — бросил он нарочито жизнерадостно. — Ты ко мне... привык, я думаю. Тебе со мной легче, чем с кем-то новым. Я рядом в самые паршивые вечера. Я знаю, как у тебя внутри всё устроено, и ты знаешь то же про меня. Она дёрнула плечом и малость заплетающимся языком выговорила: — Так легко принять нужду, привязанность и благодарность за что-то другое, все дела. С каждым словом под рёбрами расходилось мерзкое тепло. Мягкое и тупое. Можно было бы назвать его болью, но больше походило на ноющую фоново ранку с содранной корочкой. Самое оскорбительное заключалось в том, что Гермиона, вероятнее всего, была права. Или права наполовину. Или на две трети. Один хуй. Тео поскрёб подбородок и невесело усмехнулся. — Прелестно. То есть у меня сейчас не большое чувство, а деформированное «спасибо». — Я такого не говорила. — Но имела в виду. — Я имела в виду, что тебе не стоит делать окончательные выводы в процессе пьяного секса. — Какая скучная формулировка. Где драма? Где «Нотт, я теперь обязана прекратить с тобой любое общение, потому что нам категорически нельзя делать чего-то, кроме периодического дружеского траха»? Уголок её рта дёрнулся. — Хочешь, скажу так? — Нет. Ненавижу драмы, на самом деле. Он откинулся назад на руки и уставился в потолок. Там, как и следовало ожидать, никакой помощи не обнаружилось. Потолок вообще был удивительно равнодушен к человеческим катастрофам. Влюбляюсь. Подменяю понятия. Цепляюсь за знакомое тепло, потому что с ним проще не сваливаться от бессонницы. Всё сразу звучало правдоподобно. — Допустим, — признал он наконец. — Допустим, ты права. Говорить это вслух было почти физически больно. Будто проглотил что-то крупное и угловатое, оставившее на пищеводе борозды и камнем ухнувшее в желудок. Гермиона смотрела молча. — И знаешь, что особенно мерзко? — продолжил Тео. — От этого ведь не легче. Вообще. Он повернул к ней голову. — Я с тобой согласен, Герм. Всем своим внезапно проснувшимся здравомыслием. А в груди всё равно какая-то херня. Тёплая такая, болезненная. Очень уютная, чтоб ей пусто было. Её лицо дрогнуло. Жестокости в нём не было. Жалости, слава Мерлину, тоже. В избытке — понимания, что в сложившейся ситуации было наиболее приемлемым. — Тео... — Только не начинай меня утешать, — предупредил он. — Я этого сегодня не переживу. — Я и не собиралась. — Умница. Он потянулся за бутылкой вина на тумбочке, вынул пробку и сделал длинный глоток. Мир сразу стал более пригодным для существования. Совсем чуть-чуть, но в его обстоятельствах это здорово помогало. Гермиона протянула руку. — Дай. — Обойдёшься, у тебя виски. Она всё-таки ухитрилась перехватить бутылку, отпила и поморщилась. — Какая дрянь. — Ты это говоришь постоянно и всё равно пытаешься пить, зачем? — Я каждый раз надеюсь, что распробую. — Наивная женщина. Тео взял вторую тяжёлую бутылку — её Огден. Откупорил и сделал глоток. Горло сгорело единомоментно, и Нотт, быстро моргая заслезившимися глазами, уставился на миниатюрную трепетную леди по соседству. — Мерлин, из чего должна быть сделана твоя слизистая, чтобы так его лакать? — Давай меняться. — С радостью. Стекло претерпело рокировку, оказавшись в нужных руках. Они сидели на кровати голые, растрёпанные, с алкоголем наперевес и сгорбленными спинами. Картина выходила до того жалкая, что почти приобретала художественную ценность. — Итак, — сказала Гермиона, глядя в горлышко бутылки, — подведём итоги. — Давай. Обожаю разбор полётов. — Ты, возможно, всё-таки в меня не влюбляешься, хоть тебе и померещилось обратное. — Уже обнадёживает. — Мы, определённо, больше не можем притворяться, что у нас всё совсем просто. — А вот это, наоборот, лишнее. Лучше отложить этот... явно нужный разговор на будущее. — Ты удивительно хорошо держишься. — Я пообещал себе, Мерлину и Моргане, что впредь мои сопли и слюни не окажутся у тебя на плече. Она усмехнулась и отпила ещё. — Извини. — Принято. Не прощено. Буду припоминать. — Естественно. Тео покатал вино на языке и вздохнул. — Знаешь, что меня добивает? — Боюсь спросить. Он помолчал. — Что твоя реалистичная оценка совершенно ничего не меняет. Гермиона повернула к нему голову. — В каком смысле? — В прямом. Он дёрнул плечом и попытался выразиться яснее: — Допустим, я всё перепутал. Допустим, мозг увидел в доступной тёплой женщине спасательный круг и радостно приписал ему поэтические свойства. Очень умно с его стороны. С чем его и поздравляю. Тео сделал ещё глоток. — Только внутренностям на это плевать. Они уже в процессе, понимаешь? Тупые, сентиментальные ублюдки, на которых я никак не повлияю. Гермиона спрятала улыбку в бутылке. — Какая трогательная форма саморефлексии. — Не издевайся. Я, между прочим, сегодня чрезмерно открыт как личность. Если продолжу в том же духе, начну обсуждать детские травмы и любовь к осени. — Любишь осень? — Теперь из принципа — нет. Она всё-таки рассмеялась. Негромко, ещё с остатками недавнего напряжения в голосе, но определённо весело. Тео покосился на неё и мрачно заметил: — Вот. Именно это я и имею в виду. Отвратительно. — Что конкретно? — То, что тебе смешно, и мне от этого сразу... — Нотт не закончил, расположив руку напротив груди и несколько раз быстро сжав и разжав пальцы в попытке сымитировать сердцебиение. Гермиона посмотрела на него поверх бутылки — долго, пробирающим грейнджеровским взглядом. Если бы Нотт не знал, что она не владеет легилименцией вообще и невербальной и беспалочковой её формой в частности, он бы заподозрил её в копании в недрах своей черепушки. Она мягко произнесла: — Всё равно это не показатель, Тео. Он кивнул. Слишком быстро. — Я в курсе. Прямота Гермионы за этот год стала для него и даром, и проклятием. Больше даром, если честно — можно не тешить себя чем-то эдаким, а принять на грудь виноградного антисептика и смириться. — Ладно, — сказал он, поднимая вино и смещая фокус вовне. — Предлагаю тост. — Слушаю. — За то, что мы честны с собой. — Отличное начало. — За подмену понятий. — И за заниженный эмоциональный интеллект. — За дружбу с привилегиями, которой лучше таковой и оставаться. — Аминь, — Гермиона чокнулась с ним горлышком. — Но давай по-другому скажем. — Как? — За простой способ не чувствовать себя одиноким, пережить разрыв и исцелиться достаточно, чтобы идти дальше. Нотт улыбнулся уголками губ. Они выпили. Снаружи дождь всё ещё шуршал по подоконнику, не думая стихать, воздух так и состоял из ароматов пота, градусных напитков и скоропостижно скончавшейся в момент рождения романтической перспективы. Очень душевный, мать его, набор. — Знаешь, — сказал Тео спустя пару секунд, — если рассказать эту историю кому-нибудь со стороны, нас обоих принудительно отправят к целителю разума. — Я уже мысленно записалась, кстати. — Забей мне окошко следом. — Поздно, я сбросила ментальный вызов. — Чёрт. Гермиона снова хмыкнула. Он сделал ещё глоток, чувствуя, как алкоголь ложится поверх признания тонким, малоубедительным, но всё же полезным слоем. — И на всякий случай, — добавил Тео, — давай договоримся: при следующей встрече ты не будешь делать это своё лицо. — Какое? — С которым люди предлагают чай, плед и обсудить что-то нутряное. — И не собиралась. — Ты всегда так говоришь и всегда его делаешь, поэтому будь добра... Она закатила глаза. — Ладно-ладно. Перекусим? — А я ещё не всё сожрал? — Тео картинно округлил глаза. — Как это я так... — Это заначка, как раз от тебя, — Гермиона, перегнувшись через край кровати, дотянулась до лежащей на полу футболки Нотта и впечатала бутылку парню в грудь. — Подержи. Тео автоматически отхлебнул из захваченной тары. Желудок мгновенно взбунтовался, намекая, что ещё пара таких выкрутасов — и всё выпитое окажется на хлопковых пастельных простынях. Грейнджер, уже ковыляющая в сторону кухни, громче, чем было необходимо, пригрозила: — Даже не думай! — Я и так никогда не думаю, — отшутился Тео и проводил взглядом неловко переставляемые голые ноги. Или думает не о том. Например, что можно напроситься на ночь. И обнимать её, облачённую только в его футболку — в первый раз, что ли? Но сегодня, пожалуй, так делать не стоит, пока корень восхищения ещё может вгрызться вновь в далёкую от здоровой плодовитости почву под именем «душа Теодора Нотта». Нет, сам бы он такое не придумал, это всё Гермиона и её умные высокопарные разговоры. А каково было бы, если бы они всё-таки... Тео прирос к бутылке с вином, большими глотками заливая в себя хмельной позитив. Кое-как устойчиво расположил виски на тумбочке, встал, обмотался простынёй на манер сари и проорал: — Твой алчущий красавец спешит на подмогу! — Защити меня Мерлин... Нотт ухмыльнулся и сделал шаг.