Ты же тоже

ㅤПервая интрижка случилась у Кацуки в возрасте пятнадцати лет. Какая-то девочка выцепила его после спортзала, практически не спрашивая дала ему свой номер телефона и, опять же, не особо спрашивая его мнение позвала на свидание. На протяжении недели написывала ему, называя своим парнем после первой встречи, пока сам Бакуго отвечал ей раз в сутки и то если повезет. Эти отношения, подтвержденные только одной стороной, длились восемь дней и три часа, ровно до тех пор, пока Кацуки решил не приходить на назначенное свидание, о котором, кажется, был даже не осведомлен. Девушка расписала ему полотно текста о том, какой он гад, что проигнорировал ее, даже не заметив, что последние семь дней и двадцать часов на всех сообщениях была только одна галочка.   ㅤБакуго заблокировал ее после первого пришедшего сообщения. ㅤВторая интрижка уже больше походила на отношения, причем на те, где и сам Кацуки был не против поучаствовать и они длились месяц и три дня. Бакуго было шестнадцать, он познакомился с какой-то девушкой из колледжа, что была старше него на полтора года, на одном мероприятии. Она была высокой, почти одного роста с ним, с короткой стрижкой, и с таким выражением лица, которое говорило: «если я тебе не нравлюсь — это твои проблемы». И Кацуки нравилось то, что она не лезет куда не надо, нравилось, что она уходит, если Бакуго просил отъебаться, нравилось, что приходила когда просят и не приходила когда не просят. Если коротко: была удобна. И шестнадцатилетнему подростку нравилось, что она старше, и, соответственно опытнее. Через неделю она отправила одно сообщение — «как там», он ответил «норм, много работы» и больше не писал, и на этом всё закончилось, не потому что кто-то кого-то бросил, а потому что не было ничего, что держало бы их вместе, кроме удобства, а удобство не умеет ждать больше месяца.   ㅤ«Ничего особенного, — подумал он тогда, — было и прошло», и он правда так думал, потому что не знал ещё, что эта пустота, которую он принял за равнодушие, была первым звоночком, который он проигнорировал.   ㅤПотом были другие — Бакуго даже не запоминал их всех, потому что они сливались в одну серую массу лиц, имён, запахов и прикосновений, которые не оставляли следа. Была девушка из спортзала, с которой он познакомился на улице, когда она подошла попросить зажигалку, а через два часа они уже целовались в подворотне, пахнущей грязью и сыростью. У той были длинные пальцы и привычка целовать запястья, которая раздражала Кацуки, но он терпел, потому что в остальном та не была навязчивой. Всё продержалось три недели, после чего Бакуго просто перестал отвечать на сообщения, потому что ему стало скучно — не потому что кто-то сделал что-то не так, а потому что лицо стало слишком знакомым, а голос слишком привычным, и это вызывало глухое раздражение, которое он не умел объяснить иначе, чем «надоело». Была девушка, которая работала в кафе рядом с его домом, и она всегда улыбалась, когда он заходил, и клала в стакан на два кубика льда больше, чем он просил, потому что запомнила, как он однажды сказал, что любит холодный кофе. Она была милой — слишком милой. Когда она спросила, почему он перестал заходить, он ответил, что занят, и это была правда, но не вся, и она написала ему ещё несколько раз, сначала с вопросом, всё ли в порядке, потом с обидой, потом с надеждой, а потом перестала, и Бакуго почувствовал облегчение. Была еще девушка — тихая, застенчивая, с вечно покрасневшими ушами и взглядом, который она отводила каждый раз, когда Бакуго смотрел в ее сторону. Они учились в одном здании, но на разных этажах, и та, казалось, боялась даже дышать в его присутствии, но однажды на вечеринке у общих знакомых она напилась и начала говорить Кацуки, какой он крутой, какой сильный, какой красивый, и говорила это с такой искренностью, с таким отчаянием, что Бакуго не смог просто отмахнуться. Он выслушал, потом отвел ее в пустую комнату, и всё случилось очень быстро и как-то мутно, потому что та был пьяна, а Бакуго был не против. Наутро она смотрела на Кацуки с таким выражением, будто боялась, что сейчас всё исчезнет.   ㅤ— Ты мне неинтересна, ты же знаешь? — сказал Бакуго, и это была правда.   ㅤТа кивнула, улыбнулась дрожащей улыбкой и больше никогда не подходила к нему. Была девушка, с которой он встречался две недели, потому что она была подругой подруги Киришимы, и Киришима попросил «не быть мудаком», и Бакуго не был мудаком — он даже сводил её в кино, купил попкорн, открыл перед ней дверь, всё как положено. Но когда она попыталась взять его за руку во время фильма, он отдёрнул руку, сам не понимая почему, и после этого она сказала Эйджиро, что Бакуго «странный и холодный». Киришима только вздохнул.   ㅤ— Ну что за хрень? — спросил он. — Ты бы хоть попытался.   ㅤ— Завали ебало, — ответил Бакуго.   ㅤБыла девушка, которую он вообще не запомнил — они встретились в клубе, куда его затащили однокурсники, она танцевала рядом, потом прижалась, потом они вышли на улицу, и всё было мутно, грязно и быстро. Наутро он проснулся в чужой постели, оделся и ушёл, даже не оглянувшись на нее, а она даже не удосужилась взять его номер или соцсети. Видимо, оба решили, что это им не особо нужно.   ㅤИ так всегда — люди приходили и уходили, и кто-то плакал, кто-то злился, кто-то пытался объяснить ему, что он не умеет чувствовать, что он эгоист, что так нельзя, а он просто не видел в этом смысла, потому что не было договоренностей, не было обещаний, не было ничего, что обязывало бы его или их. Они хотели быть рядом — он позволял, переставали хотеть — он не держал. Киришима иногда пытался заговорить об этом — сидел на его кровати, поджав ноги, и говорил что-то про то, что каждый встретит своего человека, что надо дать себе шанс, что он просто ещё не пробовал по-настоящему. Бакуго закатывал глаза.   ㅤ— Это всё сказки для слабаков, — сказал он однажды.   ㅤ— А может, ты просто боишься? — спросил Эйджиро и тут же получил по своей красной башке.   ㅤБакуго тогда развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что со стены упала фотография. Он не боялся — ему просто не нужны были эти сложности, ему хватало адреналина, учёбы, тренировок, планов на будущее, которые не включали в себя никого, потому что включать кого-то в планы означало зависеть от них, а зависеть было страшнее, чем быть одному. Всё остальное было лишним или расходным материалом, который использовался и выбрасывался, и Кацуки правда так думал, потому что это было удобно, потому что это защищало его от того, с чем он не умел справляться.   ㅤИ эта система работала идеально — ровно до того момента, пока в его жизни не появился этот блядский веснушчатый мальчишка, который тоже должен был стать очередной интрижкой, с которым он переспал лишь однажды и забыл.   ㅤПереспал и забыл его глупое лицо, которое ничем не выделялось из общей толпы обывателей. Переспал и забыл его веснушки, которые он успел увидеть на лице, на плечах, на спине, на ладонях, на ушах и еще в куче мест. Переспал и забыл эти кудрявые волосы, в которые было так приятно зарываться пальцами и перебирать их после секса. Переспал и забыл его зеленые глаза, что смотрели на него с особой внимательностью и услужливостью, делая все, чтобы хорошо было именно Кацуки. Переспал и забыл его идиотское выражение лица, которым он смотрел на него до встречи, во время того, как они шли в мотель и после этого. Переспал и…   ㅤБлять.   ㅤКацуки утыкается лицом в подушку и весьма громко орет, прекрасно понимая, во что он вляпался и прекрасно понимая, что этот придурок Киришима был прав: он боится. Боится привязанности и того, что ему откажут.   ㅤХотя, блять. Бакуго взял телефон и открыл фронтальную камеру, посмотрев на себя и подумав, что, в целом, как такому как он может отказать тот зеленоволосый придурок, до одури напоминающий или брокколи или какого-то кролика. Сравнение с брокколи Кацуки нравилось как-то больше, в нём есть что-то унизительное, что-то такое, что подходит этому дураку, который даже во время спонтанного и пьяного секса думал об удовольствии Кацуки больше, чем о своем.   ㅤОн переворачивается на спину, смотрит в потолок и чувствует, как внутри всё кипит. В комнате темно, только свет от уличных фонарей пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы, и в этом полумраке его мысли кажутся ещё более липкими, ещё более навязчивыми. Он думает о том, как всё должно было быть, о том, как всё было всегда: девушки — всегда только девушки, они приходили, раздевались, без лишних слов ложились к нему в постель и уходили, не оставляя после себя ничего, кроме лёгкого чувства опустошения, которое он принимал за облегчение. Это было нормально, это было правильно, это было в рамках того, что он себе разрешал, и он никогда не спал с парнями — не потому что не хотел, а потому что даже мысль об этом казалась ему чем-то неправильным, чем-то, что выходит за пределы той картины мира, которую он для себя выстроил. Он мужик, он сильный, он тот, кто берёт, а не тот, кого берут, и если он вдруг окажется с парнем в постели, что это будет означать? Что он слабый, что он не мужик, что он какой-то неправильный? Он никогда не задавался этими вопросами раньше, потому что ему было проще не думать об этом вообще — девушки были удобны, они были понятны, они не заставляли его сомневаться в себе, а парни оставались за той чертой, которую он для себя провёл и за которую не собирался заходить. Но Мидория перешагнул эту черту даже не спросив, он просто был — с этими своими веснушками, с этими дурацкими кудрями, с этим голосом, который звучал где-то внутри Бакуго уже несколько недель, и Кацуки не заметил, как граница, которую он так тщательно охранял, просто исчезла, а потом был тот вечер, мотель, руки, которые пахли чем-то сладким и чистым, веснушки на плечах, на спине, на бёдрах, на ладонях, и Мидория под ним — послушный, податливый, делающий всё так, как было удобно Бакуго, и это почему-то бесило, потому что он хотел, чтобы тот сопротивлялся, чтобы спорил, чтобы не просто принимал, а требовал. Но Изуку только смотрел на него снизу вверх своими огромными глазами, и в них не было ничего, кроме внимания — не было страха, не было отвращения, не было того, что Бакуго ожидал бы увидеть, если бы кто-то сказал ему, что он окажется в постели с парнем, и это сбивало с толку больше всего, потому что если бы Мидория боялся или его тошнило от того, что произошло, Бакуго хотя бы знал, куда деть эту злость.   ㅤА сейчас Мидория ходит по коридорам, кивает ему, улыбается своей мягкой улыбкой, и в его глазах нет ничего — ни намёка на ту ночь, ни желания повторить, ни ожидания, ни разочарования, будто ничего не было, будто Бакуго для него просто знакомый, с которым можно поздороваться и пройти мимо, и это сводит с ума, потому что если бы Изуку бегал за ним, если бы писал, звал, искал встречи — Кацуки бы просто отмахнулся, как отмахивался от всех остальных, или, может, не отмахнулся, но хотя бы знал, как себя вести, а Мидория ничего не делает, он просто живёт своей жизнью, и в этой жизни нет места тому, что было между ними.   ㅤИли, может, он просто делает вид, что ничего не было, потому что для него это действительно ничего не значило? Эта мысль заставляет желудок сжаться в тугой узел, и Бакуго ненавидит себя за то, что она вообще пришла ему в голову, потому что он не должен переживать о том, что для кого-то что-то значит или не значит, он не должен сидеть в своей комнате и прокручивать в голове чужое лицо, чужие веснушки, чужой голос, который произнёс его имя — не фамилию, не «Бакуго-кун», а «Кацуки» — и теперь звучит там, внутри, каждый раз, когда становится тихо. Он ненавидит Мидорию за то, что тот спокойно проходит мимо, за то, что он не пишет, не звонит, не пытается залезть в голову с вопросами о том, что это было, за то, что он вообще не выглядит человеком, который только что переспал с парнем и должен хотя бы немного офигевать от этого. Может, Мидория вообще не офигевает, потому что для него спать с парнями — это нормально? Может, он вообще предпочитает парней, и Бакуго для него просто очередной, один из многих, и после той ночи он даже не думает о нём, потому что таких, как Бакуго, у него было уже штук двадцать, и все они одинаковые? От этой мысли поднимается такая волна злости, что он едва сдерживается, чтобы не швырнуть телефон в стену, потому что он, Кацуки Бакуго, не может быть «очередным» для какого-то веснушчатого придурка, который выглядит так, будто его можно толкнуть и он упадёт.   ㅤНо дело-то не в том, был ли Мидория с парнями раньше или нет, и не в том, сколько их было, если были, дело в том, что Бакуго впервые в жизни не может выкинуть человека из головы, впервые в жизни он не тот, кто отбрасывает, а тот, кого отбросили, даже не заметив, и это унизительно вдвойне, потому что отбросил его парень — парень, блять, которого он даже не должен был хотеть, потому что он не хочет парней, он никогда их не хотел, он хотел девушек, с ними было легко, с ними было правильно, с ними он чувствовал себя тем, кем должен быть. А Изуку просто появился, просто согласился пойти с ним в тот вечер, просто лёг под него, просто посмотрел этими своими глазами, и теперь Бакуго лежит в темноте, сжимая зубы так, что скулы начинает ломить, и пытается убедить себя в том, что это не влюблённость, потому что влюбляться в парня — это не для него, это для кого-то другого, для слабаков, для тех, кто не уверен в себе, для тех, кому нужна опора, а ему никто не нужен, ему никогда никто не был нужен, и он не может, не имеет права, не должен чувствовать то, что чувствует, потому что если он признает это, то вся его картина мира, которую он так долго и тщательно выстраивал, рухнет к чертям собачьим.   ㅤ— Блядство, — Бакуго откладывает телефон куда-то на простынь и тяжело проводит ладонью по лицу.   ㅤПроходит три дня с момента, как он в последний раз видел Изуку. Кацуки садится на кровати, поджав ноги, и смотрит на телефон, который лежит на тумбочке, как заряженная бомба. Пару часов назад он видел Мидорию в коридоре — тот шёл с какой-то круглолицей девушкой со странной стрижкой, о чём-то оживлённо говорил, смеялся, и даже не посмотрел в сторону Бакуго, хотя проходил мимо в каких-то трёх метрах. Может, не заметил. Может, сделал вид, что не заметил. Может, ему вообще плевать, и он не тратит своё драгоценное время на то, чтобы отслеживать, где находится Кацуки Бакуго и смотрит ли он в его сторону. Эта мысль бесит, потому что Бакуго привык, что на него смотрят, привык, что его замечают, привык, что люди сами ищут встречи с ним, а тут какой-то веснушчатый придурок с дурацкой причёской, которая напоминает брокколи, позволяет себе игнорировать его, и это настолько неправильно, настолько выбивается из всего, что Кацуки знает о том, как устроен мир, что он не может этого вынести. Он берёт телефон, открывает инстаграм, который использует раз в полгода и то только потому, что Киришима зарегистрировал его, сказав, «ты же не хочешь выглядеть старым дедом, который не шарит в технологиях». Лента пустая, подписки — Киришима, ещё пара однокурсников, которые сами на него подписались, несколько актеров и других звезд, на большинство которых его подписал Эйджиро. Он начинает вбивать в поиск «Изуку Мидория» — и сразу же находит его, потому что у этого идиота всё открыто, аватарка с каким-то дурацким анимешным персонажем, в профиле фотки с друзьями, с Ураракой, с Тодороки, на каких-то мероприятиях, везде с этой своей мягкой улыбкой. Он не пытается сталкерить или искать что-то специально: у него и так все легко найти на общей страничке, тот ничего не скрывает и ведет ее так, будто на нее подписаны полтора его друга.   ㅤБакуго смотрит на эти фотки и чувствует, как внутри поднимается что-то мерзкое, липкое, похожее на ревность, хотя он не имеет никакого права ревновать, потому что они даже не встречаются, они вообще никто друг другу, они просто переспали один раз, и Мидория, кажется, уже забыл об этом, а Кацуки сидит и листает его профиль, как какой-то сталкер, хотя он не такой, конечно нет. Он просто по десятому кругу просматривает все его фотографии, открывает комментарии и смотрит профиль каждого, кто оставлял ему когда-либо хоть что-то напоминающее комплимент или вроде того. Он просто закатывает глаза всякий раз, когда снова видит его счастливое лицо на фотках с друзьями, которых, кажется, херова туча.   ㅤОн открывает диалог — они не переписывались ни разу, даже после того вечера, даже на следующий день, когда Бакуго проснулся в пустом номере мотеля и увидел, что половина кровати пуста, а на тумбочке лежит записка, которая, как выяснилось, была счёт за номер, потому что Мидория, видимо, решил, что раз уж он уходит первым, то пусть платит тот, кто остаётся. Бакуго тогда просто положил деньги на стойку и вышел, даже не спросив, сколько там было, и только потом, уже на улице, поймал себя на мысли, что Мидория даже не написал ему, не спросил, добрался ли он, не поблагодарил, ничего. Просто исчез как будто ничего не было и теперь Кацуки сидит, смотрит на пустое поле для сообщения и чувствует, как пальцы сами начинают печатать, хотя он ещё не решил, что именно хочет сказать. «привет» — слишком тупо, слишком по-дурацки, он так не пишет даже тем, кто ему небезразличен, а Изуку, чёрт возьми, не должен быть ему небезразличен. Он стирает, пишет снова: «ты как» — ещё хуже, звучит так, будто он волнуется, будто он переживает, будто он тот самый человек, который спрашивает «как дела» у того, кто ему небезразличен. Он стирает, отбрасывает телефон на кровать, откидывается на подушку и смотрит в потолок, чувствуя, как внутри всё кипит от злости на самого себя. Что он вообще делает? Он, Кацуки Бакуго, который всегда был тем, к кому приходят, а не тем, кто идёт, сидит и пытается придумать, как написать парню, с которым переспал, чтобы это не выглядело так, будто он бегает за ним. Но это уже выглядит так, потому что если бы он не бегал, он бы не открывал этот профиль, не листал бы фотки, не сидел бы и не думал о том, какое первое сообщение отправить, чтобы не показаться отчаявшимся.   ㅤВ конце концов он решает, что хватит уже этой херни, и пишет просто: «есть планы на выходные?» — коротко и без лишних соплей, так, как он писал бы любому другому человеку, если бы вообще писал кому-то первым. Отправляет, и тут же отбрасывает телефон, потому что смотреть на то, как сообщение висит с одной галочкой он не будет, это ниже его достоинства. Проходит минута, две, пять, десять, он краем глаза косится на экран, видит, что галочки всё ещё одна, и внутри начинает закипать злость — этот придурок либо игнорирует его, либо просто не смотрит в телефон, но Бакуго готов поспорить на что угодно, что Мидория сейчас сидит, листает ленту, переписывается с этой тупой Ураракой или не менее тупым Тодороки, или с кем-то ещё, с кем он там общается, и просто делает вид, что не заметил уведомления. Проходит ещё пятнадцать минут, галочек так и не становится две, и Бакуго уже готов швырнуть телефон в стену, потому что он не привык ждать, не привык, чтобы его игнорировали, не привык быть тем, кто написывает первым и остаётся с одной галочкой, как какой-то жалкий ухажёр, который не может дозваться объекта своей симпатии.   ㅤЧерез полчаса приходит ответ. Бакуго хватает телефон так быстро, что сам удивляется своей реакции, открывает диалог и видит: «занят, извини :(». Всё. Два слова. Без привета, без намёка на то, что он вообще рад получить сообщение от Бакуго, хотя он и не рад, сухо, формально, так, как пишут коллеге по работе, с которым не хотят иметь ничего общего вне офиса.   ㅤ«Занят» — блять, занят чем? Своими веснушками занимается? Своей дурацкой причёской? Тем, чтобы ходить по коридорам с Ураракой и делать вид, что Бакуго не существует? Он начинает печатать ответ — что-то резкое, злое, то, что заставит Изуку понять, что игнорировать Кацуки Бакуго — плохая идея, но пальцы застывают над экраном, потому что если он сейчас пошлёт что-то агрессивное, это будет означать, что ему не всё равно, а ему, по идее, должно быть всё равно, потому что ему не должно быть до этого парня никакого дела. Он стирает написанное, отбрасывает телефон на кровать и закрывает лицо руками, чувствуя, как внутри всё смешивается в один комок: злость, унижение, стыд, и ещё что-то, чему он отказывается давать имя, потому что называть это влюблённостью было бы слишком по-пидорски, а он не пидор, он просто запутался, просто переспал с парнем по пьяни, просто теперь не может выкинуть его из головы, просто сидит в своей комнате и ждёт, когда этот веснушчатый придурок соизволит обратить на него внимание.   ㅤОн смотрит на диалог, на эти три сухих слова, на фотографию Мидории, которая высветилась в углу экрана — улыбающийся, с этими дурацкими кудрями, с этими веснушками, которые теперь мерещатся ему везде, на подушке, на простынях, в душе, когда он закрывает глаза, — и чувствует, как в груди разрастается что-то тяжёлое, давящее, похожее на то, что он чувствовал, когда в детстве проигрывал, когда кто-то оказывался сильнее, когда он не мог взять то, что хотел. Но это не детство, и он не может просто ударить Мидорию, чтобы взять своё, он не может заставить его отвечать так, как ему хочется, потому что Мидория — не те девушки, которые сами бежали за ним, и не те парни, с которыми он даже не думал связываться, потому что считал это ниже своего достоинства. Мидория, как, сука, оказалось, — это тот, кто не бегает, кто не пишет первым, кто отвечает сухо и формально, кто, кажется, вообще не парится по поводу того, что произошло, и это сводит Бакуго с ума, потому что он не привык быть на месте того, кого игнорируют. Он перечитывает сообщение снова и снова — «занят, извини :(» — и в каждом слове ему чудится что-то обидное, что-то, что говорит о том, что Изуку не просто занят, а занят специально, что он намеренно держит дистанцию, что он не хочет с ним разговаривать, не хочет его видеть, не хочет иметь с ним ничего общего. И хуже всего то, что Бакуго не может его за это винить, потому что он сам всегда поступал так с другими — спал с человеком и исчезал, не отвечал на сообщения, делал вид, что ничего не было, и ему никогда не было стыдно, потому что он считал это нормальным.   ㅤА теперь, когда с ним поступили так же, когда его собственное оружие обернулось против него, он сидит и чувствует себя тем, кого использовали и выбросили, и это унизительно, и это мерзко, и это заставляет его ненавидеть Мидорию за то, что тот посмел сделать с ним то же самое, что он делал с другими, и ненавидеть себя за то, что он вообще оказался в этой ситуации, за то, что позволил себе переспать с парнем, за то, что теперь не может это переварить, за то, что его трясёт от двух сухих слов в мессенджере.   ㅤСпустя неделю Бакуго понимает, что так больше нельзя — нельзя сидеть в комнате, избегать коридоров, где может мелькнуть зелёная макушка, и прокручивать в голове одно и то же сообщение, в котором два слова и никакого смысла, поэтому он решает действовать так, как действовал всегда: забить одну херню другой хернёй, пока первая не перестанет болеть. Он берёт телефон, открывает контакты и листает их с таким видом, будто выбирает, чем перекусить в автомате на заправке — девушек в списке много, тех, кто писал ему, кто звал, кто оставлял номер после случайных встреч, и он отвечал им односложно, когда было настроение, а когда настроения не было — просто игнорировал, и теперь ему нужна та, которая не будет задавать лишних вопросов, которая придёт, сделает своё дело и уйдёт, не оставив после себя ничего, кроме запаха чужих духов на подушке. Он находит подходящий вариант — какая-то девушка из колледжа, с которой они пересекались пару раз на общих мероприятиях, она оставила ему свой номер полгода назад, и он даже не ответил тогда, но она была настойчивой, писала несколько раз, звала куда-то, а когда он не отвечал — перестала, и это идеальный вариант: та, кто уже поняла правила игры и не будет строить иллюзий. Он пишет коротко — «привет» — и тут же получает ответ, будто она всё это время сидела и ждала, и Кацуки кривится от этого, потому что слишком быстро, слишком охотно, но ему сейчас не до разбора полётов, ему нужно просто заполнить пустоту чем-то, что не будет пахнуть веснушками и зелёными глазами, поэтому он не спрашивает, как у неё дела, не интересуется, что она думает о погоде или о последних новостях, он сразу переходит к делу: спрашивает, занята ли она сегодня вечером, и когда она отвечает, что нет, предлагает встретиться, не уточняя, где и зачем, потому что и так всё понятно.   ㅤОна приезжает через час, и когда Бакуго открывает дверь, он видит перед собой девушку, которую помнит смутно — короткая стрижка, яркая помада, уверенная поза, и она не выглядит удивлённой тем, что он позвал её так поздно и так внезапно, она вообще выглядит так, будто ждала этого звонка последние полгода и теперь наконец дождалась. Она заходит в комнату, оглядывается, бросает сумку на стул и садится на край кровати, Кацуки смотрит на неё и понимает, что не чувствует ровным счётом ничего — ни желания, ни интереса, ни даже того привычного равнодушия, с которым он относился к своим предыдущим интрижкам и партнерам-на-одну-ночь. Он чувствует только пустоту, большую, тяжёлую пустоту, которую пытается заполнить присутствием чужого человека, но она не заполняется, она только расширяется, становится больше, когда она улыбается ему и спрашивает, как он провёл эту неделю. Он отвечает односложно, не глядя на неё, и она, кажется, не обижается — она вообще не выглядит человеком, который обижается, она выглядит так, будто ей не нужны разговоры, не нужны чувства, не нужно ничего, кроме того, зачем её сюда позвали.   ㅤ— Ладно, я понимаю, что тебе плевать, как у меня дела, — говорит она, сбрасывая куртку с плеч, и в её голосе нет ни капли обиды или фальши, только спокойное, ровное принятие того, что это не свидание и не начало чего-то большего, а просто способ убить вечер для них обоих. Бакуго смотрит на неё и чувствует что-то похожее на облегчение — она не будет лезть в душу, не будет спрашивать, что у него внутри, не будет пытаться разглядеть то, что он сам не хочет видеть.   ㅤ— Выглядишь привлекательно, — бросает он и она действительно выглядит хорошо. Она яркая, уверенная, не та, кого надо уговаривать или успокаивать, и она усмехается в ответ, будто знает себе цену и не нуждается в чужих подтверждениях.   ㅤОна говорит что-то про то, что могла бы быть где угодно и с кем угодно, но выбрала его, потому что ей не нужны сложности, потому что она устала от людей, которые хотят от неё чувств, и Бакуго понимает её лучше, чем хотел бы, потому что он и сам сейчас здесь только для того, чтобы не оставаться наедине с собой.   ㅤ—  Почему написал именно мне? Уверена, у тебя с десяток милых дам в телефоне, —  девушка хихикает, садясь рядом.   ㅤ— Ты просто была под рукой, — говорит Бакуго, и это должно бы ее задеть, но она только усмехается, потому что это правда, и она не пытается притворяться, не пытается накинуть на этот их странный, грязный, честный обмен что-то, что сделало бы его более приличным.   ㅤОн берёт за подбородок, смотрит в глаза, и в них нет ничего, кроме того же, что он чувствует внутри — пустота, усталость, желание просто прикоснуться к кому-то, чтобы не чувствовать себя таким одиноким, и когда она тянется к нему, когда её руки обхватывают его шею, он закрывает глаза и пытается не думать о том, что её волосы пахнут не тем, что его кожа не такая, что её дыхание не сбивается так, как сбивалось чужое в ту ночь. Она целует его первой — уверенно, напористо, без той неуверенной робости, которая была у Мидории, и Бакуго отвечает, но в голове всё равно мелькает чужое лицо, чужие веснушки, чужой голос, который произнёс его имя так, как эта девушка никогда не произнесёт.   ㅤКак, в целом, не произнесет ни одна девушка, ведь этот чертов Изуку —  парень.   ㅤОн пытается сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас, на её руках, на её губах, на её дыхании, но Мидория стоит перед глазами, и чем отчаяннее Бакуго пытается его прогнать, тем ярче становится картинка: веснушки на плечах, кудри, которые хотелось наматывать на пальцы, зелёные глаза, смотревшие на него снизу вверх с таким вниманием, которого он никогда ни от кого не получал.   ㅤКацуки отстраняется, делает шаг назад, проводит рукой по лицу, и она смотрит на него с недоумением, но не спрашивает, в чём дело — может, думает, что он передумал, может, просто ждёт, пока он соберётся. Бакуго смотрит на неё и понимает, что не может. Не может прикасаться к ней, не может целовать её, не может делать вид, что ему не всё равно, потому что ему не всё равно, и это самое страшное — ему не всё равно на того, кого быть не должно, и он не может выкинуть его из головы, сколько бы чужих тел ни пытался впустить в свою комнату.   ㅤ— Уходи, ничего не будет, — говорит он и она молча кивает, берёт сумку, накидывает куртку и выходит, даже не обернувшись, и Кацуки остаётся один в комнате, которая пахнет чужими духами, и этот запах кажется ему таким чуждым, таким неправильным, что он открывает окно, впуская холодный ночной воздух, и садится на подоконник, глядя на пустую улицу. Он думает о том, что она была права — им обоим плевать на то, что у них в душе, но проблема в том, что ему не плевать, и чем дальше, тем больше он понимает, что плевать не получится, что Мидория засел там, где Бакуго никогда никого не пускал, и он не знает, как его оттуда выковырять, как вернуться к тому, кем он был до этой ночи в мотеле, до этих веснушек, до этого голоса, который теперь звучит внутри каждый раз, когда он остаётся один.   ㅤОн думает, что это был просто сбой системы, временное помешательство, которое пройдёт, если дать себе время и не копаться в том, что лучше не трогать. Он думает, что всё можно вернуть назад, если вести себя так, как будто ничего не случилось, — тренироваться до изнеможения, избегать лишних встреч, не смотреть в ту сторону, где иногда мелькает зелёная макушка, и, самое главное, не писать, не звонить, не пытаться понять, что там, в голове у этого веснушчатого придурка, происходит. Он думает, что если всё делать правильно, то рано или поздно Мидория перестанет мерещиться ему в каждой случайной тени, перестанет звучать в тишине его голосом, перестанет стоять перед глазами каждую ночь, когда он закрывает веки и пытается провалиться в сон, который не приходит. Но проходит неделя, вторая, происходят короткие сообщения и переписки, где Изуку его динамит, и, казалось бы, можно было все понять и сдаться.   ㅤА Мидория не выходит из головы, и чем отчаяннее Бакуго пытается его оттуда выковырять, тем глубже тот застревает, и в какой-то момент Кацуки ловит себя на мысли, что он уже не злится — не на Изуку за его сухие ответы, не на себя за то, что вляпался, не на ситуацию, в которой нет выхода. Он просто устал. Устал от того, что его тело помнит чужие веснушки лучше, чем он сам помнит свои собственные привычки, устал от того, что в его комнате всё ещё пахнет той ночью, хотя он проветривал её сто раз, устал от того, что никакие тренировки, никакая учёба, никакие попытки забить голову чем-то другим не работают, и он всё равно остаётся наедине с собой и с этим чувством, которое не умеет называть и которое, кажется, собирается остаться с ним навсегда.   ㅤОн снова берёт телефон, снова открывает диалог с Мидорией, и его пальцы застывают над экраном, потому что он не знает, что написать, ведь уже писал и уже получал короткие и вежливые отказы.   ㅤБакуго никогда не отказывали.   ㅤОн не может написать «давай встретимся», потому что это будет означать, что он сдался, признал, что проиграл, что бегает за тем, кто не бегает за ним. Да и он это уже писал. Не может написать «что это было», потому что это будет означать, что ему не всё равно, а ему, по идее, должно быть всё равно. И это он тоже писал. Не может написать ничего, потому что любое слово будет выглядеть так, будто он, Кацуки Бакуго, который всегда был тем, к кому приходят, а не тем, кто идёт, сейчас сидит и унижается перед каким-то веснушчатым парнем, который даже не ответил на его первое сообщение нормально, а дальше чуть ли не игнорировал.   ㅤОн отбрасывает телефон, откидывается на подушку и смотрит в потолок, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, похожее на ту самую пустоту, которую он пытался заполнить чужой девушкой в своей комнате, но тогда это не сработало, и сейчас он не знает, что может сработать, потому что ничего из того, что работало раньше, не работает, и он остаётся один на один с тем, с чем никогда не умел справляться. Он думает о том, что, наверное, если бы он мог просто выпить, просто отключить голову, просто перестать чувствовать то, что чувствует, ему было бы легче, но он не пьёт, потому что не любит терять контроль, а сейчас контроль — это единственное, что у него осталось, и если он потеряет и его, то вообще не поймёт, кто он и что с ним происходит.   ㅤБакуго думает о том, что если будет паршиво, они с Мидорией, наверное, могли бы снова написать друг другу, снова встретиться, снова оказаться в постели, и это было бы легко, потому что это уже было один раз, и тело помнит, как это делать, даже когда голова кричит, что это неправильно. Он мог бы прийти к нему, сказать что-то вроде «мне не хочется знать, как у тебя дела», и Мидория, наверное, ничего бы не сказал, и это бесило Бакуго тогда, а теперь он понимает, что это, наверное, единственное, что ему сейчас нужно — чтобы кто-то просто был рядом.   ㅤОн мог бы переспать, а потом он сказал бы, что скучает по какой-то бывшей, по той, кого даже не помнит, по тому, чего не было, лишь бы не признаваться в том, по кому он скучает на самом деле, лишь бы не произносить вслух имя, которое застряло в горле и не выходит наружу, сколько бы он ни пытался его вытолкнуть. Бакуго представляет это — разговор после секса, эти пустые, ничего не значащие слова, которые должны сделать происходящее менее серьёзным, превратить его в то, что можно переспать и забыть… Но если он сделает это снова, то уже точно не сможет притворяться, что ему всё равно.   ㅤ«где ты»   ㅤСообщение уходит в пустоту, и Бакуго смотрит на экран, сжимая телефон так, что пальцы белеют. Он не спрашивает «как дела», не пишет «привет», не тратит время на эту дурацкую светскую херню, которую терпеть не может. Он просто хочет знать, где этот веснушчатый придурок находится, потому что если не узнать прямо сейчас, то он просто взорвётся к хуям.   ㅤГалочка появляется через минуту. Потом вторая. Бакуго ждёт, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и ненавидит себя за это ожидание, за эту дурацкую дрожь в пальцах, за то, что он сидит и трясётся над телефоном, как школьник, который первый раз в жизни написал своей симпатии.   ㅤ«в парке у фонтана рядом с колледжем. что-то случилось?»   ㅤБакуго не отвечает. Просто встаёт, натягивает куртку, и убегает в ближайший магазин цветов, чувствуя себя последним идиотом. Цветы. Он купил цветы. Для парня. Для Изуку Мидории, который даже не отвечает на сообщения нормально, который смотрит на него пустыми глазами и проходит мимо, а Бакуго тащится через полгорода с букетом, как какой-то романтический придурок из дешёвых дорам, которые Киришима со своей девушкой смотрит по ночам и смеётся в голос.   ㅤОн выходит из общежития и идёт быстрым шагом, пока в голове пусто, ведь если начнёт думать, то развернётся и пойдёт обратно, а потом будет сидеть в комнате и ненавидеть себя за то, что струсил. Он не струсит. Он, блять, Кацуки Бакуго, и он не из тех, кто бегает от того, чего хочет, даже если то, чего он хочет, — это какой-то веснушчатый парень, который, кажется, вообще не хочет его в ответ. Парк почти пустой — вечер, народу мало, и Кацуки видит Мидорию сразу: тот сидит на скамейке у фонтана, смотрит куда-то в темноту, изредка поглядывая в экран телефона. Бакуго подходит, останавливается в паре метров, и Изуку поднимает голову, видит его, и на его лице мелькает что-то — удивление, может быть, или недоумение, но быстро гаснет, сменяясь той самой вежливой, ничего не выражающей улыбкой, от которой Бакуго хочется взорвать что-нибудь.   ㅤ— Привет, — Изуку поднимает голову и улыбается. — Так все же… Что-то случилось? К чему такая срочность? Обычно ты спрашивал не занят ли я.   ㅤБакуго молчит. Просто протягивает ему цветы, эустомы, и Мидория берёт их и его лицо на секунду становится растерянным, по-настоящему растерянным, без этой вежливой маски. Эустомы на языке цветов означали верность и надежду на будущее. Кацуки провел несколько часов в интернете, сверяясь и проверяя все это, пусть и не был уверен, что Мидории будет не плевать.   ㅤ— Это... цветы?   ㅤ— А что, не видно? — огрызается Бакуго, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Букет, блять. Цветы. Для тебя.   ㅤМидория смотрит на него, потом снова на белые лепестки, потом опять на него, и в его глазах мелькает что-то, чего Кацуки не может разобрать — то ли удивление, то ли сожаление, то ли ещё какая-то херня, которая не сулит ничего хорошего.   ㅤ— Зачем? — тихо спрашивает Изуку.   ㅤКацуки думает о том, что крупно проебался с самого начала, как все это затеял.   ㅤ— Затем, — говорит он, сглатывая. — Хочу пригласить тебя... куда-нибудь на свидание. Чтобы всё как у людей было. С цветами там, с ухаживаниями, с этой всей.   ㅤСлова даются ему с трудом, каждое приходится выталкивать из себя, потому что он не привык говорить такие вещи, не привык объяснять, не привык стоять перед кем-то и ждать ответа, чувствуя себя голым, беззащитным, уязвимым. Мидория молчит. Смотрит на букет, потом переводит взгляд на Бакуго, и на его лице нет той дурацкой мягкой улыбки, которая всегда бесила, есть что-то другое — спокойное, грустное, какое-то слишком взрослое для его веснушчатой морды.   ㅤ— Кацуки, — говорит он, и от своего имени, произнесённого этим голосом, у Бакуго внутри всё переворачивается, но следующих слов он ждать не хочет, потому что по тому, как Изуку сжимает цветы, по тому, как он отводит глаза, по тому, как его плечи становятся чуть жёстче, он уже знает, что будет дальше.   ㅤ— Слушай...  — Мидория мнётся, и это бесит, потому что Бакуго не для того пришёл сюда, чтобы слушать его эти сраные «слушай».   ㅤ— Не надо, — обрывает его Бакуго. — Не надо мне говорить «давай будем знакомыми» или «ты хороший парень, но...». На хер мне это всё. Скажи прямо. Не хочешь — скажи, что не хочешь. Или хочешь?   ㅤИзуку поднимает на него глаза, и в них действительно нет ничего, кроме спокойной, ровной грусти, и Бакуго понимает, что сейчас, здесь, он проиграл окончательно, даже не начав игру.   ㅤ— Я не хочу тебя обманывать, — говорит Мидория тихо. — Ты... мне не нужны ухаживания. И свидания, и цветы, и… Я не против того, что было, но давай оставим это как было, хорошо? Без этого всего.   ㅤОн кивает на букет, и Бакуго смотрит на эти цветы, которые тащил через полгорода, которые выбирал в дурацкой цветочной лавке, чувствуя себя последним придурком, и внутри него что-то ломается.   ㅤ— Понятно, — говорит он, и голос звучит спокойно, как будто это не его сейчас послали на хуй с цветами, как будто он не стоял перед этим веснушчатым парнем и не унижался так, как никогда в жизни не унижался. — Можешь оставить цветы себе. Или выкинуть, похер.   ㅤОн разворачивается и идёт, не оборачиваясь, чувствуя спиной чужой взгляд, и каждый шаг даётся ему с трудом, потому что внутри всё кричит, всё требует обернуться, схватить этого придурка за шкирку, спросить, какого хрена, почему, что он сделал не так, но он не оборачивается, потому что он, блять, не будет бегать за тем, кто его послал, пусть в голове и появляется мимолетное желание схватить его за плечи и втянуть в поцелуй, даже если Мидория после него плеваться будет. Он выходит из парка, останавливается у фонаря, сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и чувствует, как в горле застревает ком, который не может ни проглотить, ни выплюнуть, и который душит его, как удавка, а перед глазами всё ещё стоит это лицо — спокойное, вежливое, с глазами, в которых не было ничего, и букет, который он, идиот, выбрал полчаса назад, думая, что это сработает, что это, блять, что-то изменит.   ㅤОн достаёт телефон, открывает диалог с Мидорией, смотрит на свои же сообщения — «где ты» — и чувствует, как внутри поднимается такая волна злости, что пальцы дрожат. Он хочет написать что-то, послать его, сказать, что он мудак, что он пожалеет, что таких, как Бакуго, ещё поискать, но вместо этого просто закрывает диалог, убирает телефон в карман и идёт в сторону общежития, чувствуя себя выпотрошенным, пустым, идиотом, который поверил в то, во что никогда не должен был верить.   ㅤБакуго не из тех, кто сдаётся после первого раза. Он проигрывал в боях, проигрывал в рейтингах, проигрывал самому себе в собственной голове, и каждый раз вставал и шёл дальше, потому что отступать — это не про него. Поэтому на следующее утро он берёт телефон, открывает диалог с этим треклятым Изуку и пишет: «как спалось?». Это тупо и это звучит так, будто он какая-то влюблённая девчонка из старшей школы, которая пытается завязать разговор ни о чём, но он не знает, как по-другому, потому что он никогда не ухаживал за парнями и понятия не имеет, что люди в таких ситуациях делают. Обычно к нему приходили сами, и он просто принимал то, что дают, или не принимал, если не хотел, а теперь он сидит и думает над тем, какое сообщение отправить парню, который его послал с цветами, и это настолько унизительно, что хочется швырнуть телефон об стену, но он всё равно ждёт ответа, чувствуя себя последним идиотом.   ㅤМидория отвечает через двадцать минут, и это почти как пощёчина, но Кацуки не может злиться, потому что он вообще не должен был писать ему после вчерашнего, и тот факт, что Мидория вообще соизволил ответить, уже можно считать победой. «все хорошо, спасибо. как у тебя дела?» — пишет Изуку, и Бакуго смотрит на этот «спасибо» и чувствует, как внутри всё переворачивается от чего-то странно-приятного, потому что это так вежливо, так правильно, так по-дурацки. Он хочет написать что-то резкое, спросить, что с цветами сделал, выкинул или всё-таки забрал, но вместо этого пишет: «нормально. чем сегодня занят?». И снова ждёт. И снова чувствует, как его пальцы сжимают телефон так, что пластик начинает скрипеть.   ㅤ«учёбой. много дел», — приходит ответ, и Бакуго понимает, что это отмазка, потому что если человек хочет тебя видеть, он найдёт время, даже если у него сто дел, а если не хочет — он напишет «я занят», и ты останешься сидеть с телефоном в руках, чувствуя себя тем, кого опять послали. Но он не может остановиться, потому что если он остановится сейчас, то что тогда? Возвращаться к тренировкам до изнеможения? К попыткам забить голову чужими телами, от которых становится только хуже? К этой пустоте, которая разъедает изнутри и не заполняется ничем?   ㅤОн пишет снова, на следующий день: «видел сериал, который ты в сторис выкладывал. ту фигню про супергероев, новый трейлер вышел. ты же на главного актёра дрочишь?». Это грубо, это по-дурацки, это похоже на то, как он разговаривает с Киришимой, когда хочет его подколоть, но он не умеет по-другому, не умеет говорить мягко, не умеет делать комплименты, не умеет вести эти дурацкие светские беседы, которые, наверное, нужны, чтобы человеку было приятно. Изуку отвечает через десять минут, и Кацуки даже радуется, что быстрее, чем в прошлый раз, но когда он читает сообщение, радость сменяется тупой, глухой злостью, потому что там написано: «да, видел. спасибо, что напомнил. хорошего дня», — и это всё! Без вопросов, без попытки продолжить разговор, без намёка на то, что ему интересно что-то, кроме вежливого «отъебись, пожалуйста». Бакуго смотрит на экран и чувствует, как внутри закипает желание написать что-то вроде «иди нахуй», но он сдерживается, потому что если он это сделает, то всё, конец, он точно больше никогда не напишет.   ㅤНа третий день он решает сменить тактику. Он помнит, что Мидория любит эту свою музыку — какие-то группы с гитарами часто мелькали у него в закрепленных историях, которые Бакуго не слушает, потому что предпочитает, чтобы в наушниках было что-то тяжелое и агрессивное, а не это вот всё меланхоличное, вроде лирического рэпа, от которого хочется лезть на стену. Но он заходит в какой-то музыкальный паблик, находит анонс концерта группы, которую Изуку упоминал в разговоре с Ураракой пару недель назад в колледже, стоя в паре метров от Бакуго, и пишет: «слышал, твои любимые через месяц приезжают. билеты уже в продаже, последняя партия».   ㅤОн не предлагает пойти вместе, потому что не хочет получить очередной отказ, но он хочет, чтобы Мидория понял, что он помнит, что он обращает внимание, что ему не всё равно на то, что тому интересно. Ответ приходит через час, и Кацуки за это время успевает передумать всё, что можно передумать, раз десять отложить телефон и снова взять его, и когда наконец приходит уведомление, он открывает диалог с чувством, будто открывает конверт, в котором может быть или выигрышный билет, или уведомление о долгах. «да, я знаю, уже купил билет. очако тоже идёт, мы вместе собирались».   ㅤОчако. Кто это вообще?   ㅤБакуго смотрит на это имя, тяжело вздыхая. Он не ревнует, он не может ревновать к какой-то девчонке, которая крутится рядом с Мидорией, которая смеётся над его шутками, которая, наверное, умеет разговаривать с ним нормально, не огрызаясь и не пытаясь делать вид, что ему всё равно, он не ревнует, потому что это было бы слишком по-пидорски, а он не пидор, он просто хочет, чтобы этот веснушчатый придурок обратил на него внимание, чтобы он перестал вести себя так, будто Бакуго — это какой-то назойливый знакомый, которого можно отшить вежливой улыбкой и парой сухих фраз. Следующее сообщение от Кацуки прилетает почти сразу, чтобы Изуку не успел закрыть чат с ним и, может быть, ему бы стало стыдно его игнорировать: «можем сходить втроём», — и сам удивляется тому, что написал это. Он ведь не напрашивается в компанию к какой-то девчонке, да? Он вообще ни к кому не напрашивается, но пальцы нажали «отправить» раньше, чем голова успела сообразить.   ㅤ«не думаю, что тебе будет интересно, ты же такую музыку не слушаешь. но спасибо за предложение».   ㅤИ Бакуго знает, что Мидория прав. Он не слушает такую музыку, никогда её не слушал. Он смеялся над этими группами, над текстами, в которых поют про чувства и прочую фигню, и теперь это же используется против него, как доказательство того, что он не вписывается в ту жизнь, где Изуку комфортно. Он хочет написать, что ему будет интересно, что он готов пойти, что он готов слушать любую херню, лишь бы быть рядом, но слова не лезут из горла, потому что это было бы слишком честно, слишком откровенно, слишком по-бабски, и он не может опуститься до такого, даже ради этого веснушчатого парня. Он отбрасывает телефон, ложится на кровать, смотрит в потолок и думает о том, как всё это по-идиотски выглядит со стороны. Кацуки Бакуго, который мог бы иметь кого угодно, сидит и напрашивается на свидание к парню, к парню, блять, который его даже не хочет, который вежливо отшивает его сообщение за сообщением, и от этого становится так тошно, что хочется выть в голос.   ㅤОн всё равно продолжает.   ㅤНа четвёртый день он пишет: «где бы ты хотел провести свое идеальное свидание?» —в лоб. И если Мидория не хочет идти с ним на концерт, может, он согласится просто посидеть где-нибудь, просто поесть, просто побыть рядом, чтобы Бакуго мог смотреть на него и делать вид, что он не гей, пока его матери остается только мириться с тем, что внуков можно не ждать. «есть пара хороших мест», — отвечает Изуку, и Бакуго почти чувствует его улыбку, такую мягкую, тёплую, которая появляется у него, когда он говорит о чём-то приятном, и следом приходит ещё одно сообщение: «а почему ты спрашиваешь?».   ㅤКацуки сжимает зубы, потому что ответ очевиден, и Мидория не может этого не понимать, он просто издевается, делает вид, что не понимает, и это бесит ещё больше, чем прямые отказы.   ㅤ«хочу пригласить тебя куда-нибудь», — пишет он и после секундной паузы добавляет: «в какое-нибудь нормальное место. не в мотель, если ты об этом».   ㅤОн сам не знает, зачем добавил про мотель, может, чтобы показать, что он помнит, что он не забыл, что для него это было не просто так, а может, чтобы снять напряжение, потому что если не пошутить, то можно вообще сойти с ума от этой дурацкой ситуации. Мидория не отвечает двадцать минут, потом тридцать, и Бакуго уже начинает думать, что он перегнул, что напоминание о той ночи было ошибкой, что Изуку вообще не хочет вспоминать об этом и теперь просто решил не отвечать, чтобы не объяснять. Но через сорок минут приходит сообщение.   ㅤ«спасибо за приглашение, но я не думаю, что это хорошая идея. давай оставим всё как есть».   ㅤБакуго читает это раз, второй, третий, и из желаний есть только удариться башкой об стену пару раз, ведь «не думаю, что это хорошая идея», и от этого становится только хуже, потому что если бы Мидория сказал «ты мне не нравишься», Кацуки было бы больно, но он хотя бы понял, что делать дальше — послать его к чёрту, забыть, переключиться на кого-то другого, на то, что знакомо и понятно. А «не думаю, что это хорошая идея» звучит так, будто Мидория что-то чувствует, но не позволяет себе, боится, сомневается, и это оставляет надежду, а надежда — это самое страшное, что может быть в такой ситуации, потому что с ней нельзя просто взять и забыть, с ней приходится жить, каждую секунду думая о том, а что если завтра он передумает, а что если написать ещё раз, а что если прийти лично и сказать всё, что накипело.   ㅤЖелание удариться об стену все сильнее. Из-за Мидории, из-за этих вежливых отказов, из-за самого себя за то, что не может остановиться, на ситуацию, в которой он, мужик, сильный, уверенный в себе, превратился в какого-то жалкого ухажёра, который пишет парню, получает от ворот поворот и продолжает какого-то черта писать.   ㅤ— Блять, он парень, — думает Бакуго, говоря вслух сам с собой, сжимая телефон так, что пальцы белеют. — Он, блять, парень. Что я делаю? Зачем я это делаю? Зачем я таскаюсь с цветами, зачем лезу в его грёбаную музыку, зачем спрашиваю, что он любит есть, будто я какая-то девчонка, которая хочет ему угодить?   ㅤЖелания послать его нахуй все больше, но вместо этого просто закрывает диалог, убирает телефон в карман и идёт в спортзал, чтобы гонять себя до тех пор, пока в голове не останется только пустота и боль в мышцах. Но пустота не приходит, и боль в мышцах не заглушает ту, другую боль, которая сидит где-то под рёбрами и пульсирует в такт каждому удару, каждому выдоху, каждому его «блять, он парень, блять, что я делаю, блять, зачем мне это нужно, блять, почему он не хочет, блять, почему я вообще хочу парня». Он бьёт по груше так, что она слетает с крепления, и стоит посреди зала, тяжело дыша, чувствуя, как пот заливает глаза, и думает о том, что, наверное, это всё, что он теперь будет чувствовать, пока не выбьет этого придурка из своей головы окончательно. Но он уже знает, что не выбьет. Он знает, что завтра снова возьмёт телефон, снова откроет диалог, снова придумает какой-нибудь повод написать, и снова получит вежливый отказ, и снова будет сидеть и ненавидеть себя за то, что не может остановиться, потому что этот веснушчатый парень, который отшивает его сообщение за сообщением, стал единственным, о ком он может думать, и чем больше тот отказывает, тем отчаяннее Бакуго хочет добиться своего.   ㅤ— Ублюдок веснушчатый.   ㅤЧерез пару дней он решает зайти с другой стороны — не через цветы, не через кафе: «выходи на улицу, поговорить надо». И Изуку, как ни странно, соглашается. Приходит через пару минут в своей дурацкой толстовке, с этим своим вечно настороженным выражением лица.   ㅤ— Ты с Ураракой встречаешься? — спрашивает он, без предисловий, глядя в упор.   ㅤМидория моргает. Раз. Два.   ㅤ— Что ты..-   ㅤЕго лицо проходит через несколько стадий — от удивления до какого-то странного, почти испуганного непонимания, и он открывает рот, чтобы что-то сказать, но Кацуки не даёт ему вставить ни слова, потому что если сейчас остановится, то уже не сможет вытащить из себя то, что копилось всё это время.   ㅤ— Или с Тодороки? — продолжает Бакуго, чувствуя, как голос становится громче, как слова срываются с языка быстрее, чем он успевает их обдумывать. — Вы же везде вместе ходите, на концерты эти ваши, на фестивали, ты с ним постоянно, с этой девчонкой своей, и меня вечно посылаешь, потому что ты занят, потому что у тебя дела, потому что «не думаю, что это хорошая идея». — Передразнивает он.   ㅤМидория смотрит на него, и на его лице нет той спокойной, вежливой улыбки, которая бесила Кацуки все эти недели, есть что-то другое — растерянность, смешанная с чем-то, что он не может прочитать.   ㅤ— Что? Нет, — говорит Изуку, и его голос звучит непривычно высоко, почти испуганно. — Я не встречаюсь с ними. Погоди…   ㅤ— Так какого хуя ты отказываешь мне на протяжении нескольких месяцев? — Бакуго делает шаг вперёд, и Мидория не отступает, только вскидывает голову, смотрит прямо, — Я, блять, цветы тебе таскал, в твои группы эти лез, рестораны предлагал, а ты мне всё «спасибо, не надо» и «давай оставим как есть». Я тебе не в любви признавался, я просто поговорить хотел, поесть сходить, чтобы ты посмотрел на меня не как на пустое место. А ты даже на это не согласен. Так может, скажешь уже прямо, в чём дело? Встречаешься с кем-то? Или я тебе настолько противен, что ты даже на свидание со мной выйти не можешь?   ㅤМидория молчит, смотря на Бакуго то ли испуганно, то ли как на идиота последнего, коим Кацуки, вероятно, сейчас и является.   ㅤ— Дело не в тебе, — говорит Изуку тихо, не поднимая глаз. — Дело вообще не в тебе.   ㅤ— А в чём тогда? — Кацуки сдерживается, чтобы не схватить его за плечи, не встряхнуть, не заставить смотреть на себя, пока тот не объяснит, что, блять, происходит.   ㅤМидория поднимает голову, нервно улыбаясь и, видимо, решаясь выложить все карты сразу, чтобы Кацуки, возможно, наконец отстал от него.   ㅤ— У меня до этого были отношения, — говорит Изуку. — Не очень хорошие. И я… я не хочу снова. Не потому что ты плохой, а потому что я не могу. Я не могу сейчас. Я даже не знаю, смогу ли когда-нибудь.   ㅤБакуго смотрит на него и чувствует, как злость, которая копилась всё это время, куда-то уходит, оставляя после себя странную пустоту, потому что он готовился к чему угодно — к тому, что Мидория скажет, что он ему не нравится, что он встречается с Ураракой, что он вообще не интересуется парнями, а тот вечер был пьяной ошибкой, что он считает Бакуго кем-то, с кем можно переспать один раз и забыть. Но он не готов был к этому.   ㅤ— Это уже не важно, — Мидория качает головой и сдержанно улыбается. — Это было давно. И это не твоё дело.   ㅤБакуго хочет сказать, что это его дело, потому что этот придурок ему не безразличен, потому что он уже несколько месяцев не может выкинуть его из головы, потому что он, блять, не привык, чтобы ему отказывали, не объясняя причин.   ㅤ— Я не встречаюсь с Ураракой, — говорит Мидория, и в его голосе появляется что-то похожее на усталую усмешку. — И с Тодороки. Мы просто друзья. Я… у меня никого нет. И не будет, наверное. Я не хочу ни с кем. Извини.   ㅤЭто «извини» звучит так, будто Изуку действительно виноват, будто он извиняется за то, что не может дать Бакуго то, что тот просит, и от этого становится только хуже, потому что Кацуки не привык, чтобы перед ним извинялись, он привык брать, а не ждать, пока ему дадут.   ㅤ— Я не просил у тебя отношений, — говорит он, и сам не знает, зачем это говорит, потому что это не совсем правда. Он не просил, но хотел. — Я просто хотел… побыть с тобой.   ㅤМидория поднимает на него глаза, и в них мелькает что-то — удивление, может быть, или надежда, которую он тут же гасит.   ㅤ— Я не могу, — повторяет Мидория. — Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом. Но не сейчас.   ㅤБакуго сжимает зубы, потому что он не привык ждать, не привык слышать «потом», не привык к тому, что кто-то ставит ему условия. Веснушчатый придурок.   ㅤ— Ладно, — Он сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Но я не отстану.   ㅤ— Это предупреждение?   ㅤ— Угроза.   ㅤМидория смотрит на него и наконец смеется.   ㅤ— Ты странный.   ㅤ— А ты, блять, упрямый, — отвечает Бакуго, все таки закатывая глаза.   ㅤСпустя неделю после того разговора в парке Изуку сам пишет первым. Сообщение приходит вечером, когда Бакуго уже забил на попытки дождаться хоть чего-то и тупо рубился в какую-то игру. «привет :D давай в пятницу сходим куда-нибудь. только без цветов, ладно?».   ㅤБакуго смотрит на экран минут пять, перечитывает, перечитывает, перечитывает, пока глаза не начинают болеть, и чувствует, как внутри что-то оттаивает, разжимается, отпускает. Он отвечает через минуту, потому что ждать дольше — это уже не гордость, а идиотизм: «во сколько за тобой заехать?». Мидория присылает адрес и время, предварительно успев удивиться тому, что у Кацуки есть машина, и Бакуго весь остаток недели ходит злой и сконцентрированный, потому что он понятия не имеет, куда вести парня на свидание, когда цветы уже запретили, а рестораны он предлагать боится после того, как его послали. Киришима, который каким-то хером пронюхал о происходящем, вероятно, во всем виновата Мина, которая общается с Ураракой, а та с Мидорией, советует что-то простое — кино, кафе, прогулку, чтобы без напряга, и чтоб если это было их первое и последнее адекватное свидание, то Бакуго было бы не так стыдно…   ㅤ— Там же его фильм любимый выходит, не? — Мина улыбается.   ㅤ— Ты откуда знаешь?   ㅤ— Ты об этом Изуку последний месяц только и говоришь, — Ашидо хихикает, ловко уворачиваясь от подзатыльника.   ㅤ— Бакуго, бить женщин не мужественно! И друзей тоже!   ㅤ…И чтоб прохожие успели спасти Мидорию, если его захотят отпиздить. Но это уже так, по мелочи.   ㅤВ пятницу он приезжает к дому Изуку за полчаса до назначенного времени и сидит в машине и чувствует себя школьником перед первым свиданием, хотя у него их были сотни, и он никогда не волновался, потому что ему было насрать. А сейчас он волнуется так, что в горле пересохло, и он ненавидит себя за это, и ненавидит Мидорию за то, что тот заставляет его чувствовать себя таким и ненавидит Киришиму, который все это предложил. Все говно, один он нормальный.   ㅤИзуку выходит ровно в назначенное время, в своей дурацкой толстовке, и Бакуго смотрит на него и думает, что, наверное, это и есть то самое — когда человек тебе нужен не для того, чтобы переспать и забыть, а для того, чтобы просто сидеть рядом и смотреть, как он идёт по улице, поправляя кудри, которые всё равно разлетаются. Мидория садится на пассажирское сиденье, пристёгивается, и у Бакуго появляется желание закрыть себе лицо ладонью, иначе он улыбнется слишком сильно.   ㅤ— Куда поедем?   ㅤ— В кино, — отвечает Кацуки, трогаясь с места. — Если ты, конечно, не передумал.   ㅤ— Еще нет.   ㅤБакуго ловит себя на мысли, что ему хорошо просто сидеть рядом, чувствовать чужое тепло, видеть краем глаза, как Мидория вертит в руках телефон, потом убирает его в карман, потом снова достаёт, и это нервное движение такое родное, что хочется взять его за руку и не отпускать. Он не берёт. Пока.   ㅤВ кинотеатре у Кацуки уже есть два билета и Изуку, видя, что за фильм, невольно улыбается. В зале темно, и когда гаснет свет, Бакуго чувствует, как его ладонь сама тянется к чужой, лежащей на подлокотнике, и он касается пальцев Мидории — осторожно, почти невесомо, готовый отдёрнуть, если тот не захочет. Но Изуку не отдёргивает. Он переплетает их пальцы, сжимает, и Бакуго сидит, не глядя на экран, не слыша ни слова из того, что происходит в фильме, и чувствует только чужую ладонь, тёплую, шершавую от мозолей, и думает о том, что, наверное, ради этого можно было вытерпеть три месяца отказов.   ㅤПосле кино они гуляют по городу, заходят в какую-то кофейню, где Мидория заказывает себе какой-то дурацкий капучино с корицей, а Бакуго — чёрный кофе, и сидят напротив друг друга, и Мидория рассказывает про сериал, который смотрел на прошлой неделе, про группу, на которую собирается идти с Ураракой, и Бакуго слушает, не перебивая, и понимает, что ему нравится слушать этот голос, нравится смотреть, как Мидория жестикулирует, как хмурится, когда не может подобрать слово, как улыбается, когда говорит о чём-то смешном. Он не чувствует той привычной злости, не чувствует желания огрызнуться или перевести тему, он просто сидит и смотрит, и внутри у него тепло, как не было, наверное, никогда.   ㅤ— Ты какой-то тихий сегодня, — замечает Мидория, отставляя пустую чашку. — Все в порядке?   ㅤ— Более чем, — огрызается Бакуго, но без злости, просто по привычке.   ㅤИзуку смотрит на него, и его лицо становится чуть серьёзнее.   ㅤ— Тебе правда интересно? Или ты просто делаешь вид, чтобы я не сбежал?   ㅤ— С чего бы мне делать вид? — Кацуки хмурится. —Если бы я хотел просто переспать, я бы нашёл кого-то другого. Я же тебе это уже говорил.   ㅤМидория опускает глаза, и его пальцы начинают теребить край толстовки, и Бакуго видит, что он снова уходит в себя, в эту свою раковину, которую выстроил за годы хреновых отношений и тому остается только тяжело вздохнуть.   ㅤ— Слушай, — говорит Бакуго, и его голос становится жёстче, чем он хотел. — Я не знаю, что с тобой было до меня, и мне, если честно, насрать. Важно то, что сейчас ты здесь, со мной, и я не собираюсь тебя бросать после первого же свидания. И если ты будешь ждать, что я сделаю что-то, чтобы тебя обидеть, то ты, блять, можешь ждать вечность. Ты даже не представляешь как ты уже заебал всех, с кем я общаюсь, ведь последний месяц и говорю только о тебе.   ㅤМидория поднимает на него глаза и уголки его губ дёргаются вверх.   ㅤ— Тебе никогда не говорили, что романтика это слегка не твое? — спрашивает он, пытаясь сдержать смех.   ㅤ— Завали ебало, — вздыхает Кацуки, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Я пытаюсь как лучше.   ㅤ— Я знаю, — Изуку улыбается уже открыто. — У тебя неплохо получается.   ㅤБакуго отворачивается, делая вид, что рассматривает меню, хотя они уже давно всё заказали, и чувствует, как его пальцы сами тянутся к Мидории, лезут под стол, нащупывают чужую ладонь и сжимают. Мидория не отдёргивает. Сжимает в ответ, и они сидят так, пока официантка не приносит счёт, и Бакуго думает о том, что, наверное, это и есть то, чего он хотел всё это время — не просто чужое тело в своей постели, а вот это: тёплую ладонь, тихий смех, возможность смотреть на этого веснушчатого придурка и знать, что он никуда не денется.   ㅤ— Спасибо за вечер, — говорит Изуку, и в его голосе слышна неуверенность. — Мне было… хорошо.   ㅤ— Мне тоже, — говорит Бакуго.   ㅤМидория смотрит на него, и в его глазах мелькает что-то, что Бакуго не может прочитать, и на секунду ему кажется, что тот хочет что-то сказать, но потом просто улыбается и тянется к нему — для короткого поцелуя, чтобы прижаться на секунду к его губам, и Бакуго чувствует, как его руки сами обхватывают чужую спину, притягивают ближе, и он утыкается носом в эти дурацкие кудри, вдыхает этот запах, и внутри становится тепло, спокойно, как не было никогда.   ㅤ— Я позвоню завтра, — говорит Мидория, отстраняясь, и его щёки красные, и он улыбается, и Бакуго смотрит на него и думает, что, наверное, это и есть то самое — когда не хочется, чтобы вечер заканчивался, когда хочется стоять вот так, в темноте, обнимать этого веснушчатого придурка и не отпускать.   ㅤ— Позвони, —голос звучит хрипло, и Мидория кивает, разворачивается и уходит в подъезд.   ㅤЗвонки стали регулярными. Каждый вечер, примерно в одно и то же время, Мидория писал «можно позвонить?», и Бакуго отвечал «давай» или «пиши», хотя однажды ответил «блять, нормальные люди спят в это время», и они проговорили до двух ночи, пока у Изуку не сел телефон. Переписки тоже участились. Мидория слал ему мемы с котами и спрашивал, смешно ли ему, а Бакуго кидал в ответ что-то или просто ставил реакцию, потому что не знал, что ещё ответить на этот дурацкий юмор вроде фотографии сыра с подписью колбаса. Иногда они спорили о музыке, о фильмах, о том, кто из героев боевиков победил бы в драке, и эти споры затягивались на часы, перетекали в голосовые сообщения, где Бакуго срывался на крик, а Мидория ржал в ответ, и это было так странно — ссориться с человеком и получать от этого удовольствие.   ㅤЧерез месяц Мидория впервые остался у него. Это вышло случайно — они засиделись допоздна, и Бакуго сказал «оставайся», потому что тащиться через полгорода в два часа ночи было идиотизмом. Изуку согласился, и они лежали в темноте на одной кровати, и Кацуки чувствовал чужое дыхание на своей шее, пока руки Мидория лежали на его груди, и Бакуго казалось, что это интимнее, чем любой секс, который у него был. Они не спали до утра — говорили, спорили, иногда замолкали, и в этих паузах Бакуго слышал, как бьётся его собственное сердце, и знал, что Мидория слышит его тоже.   ㅤЧерез пару встреч все случается чересчур спонтанно.   ㅤКацуки нависает над Мидорией чересчур быстро для того, кто пару минут клялся в том, что будет сдержанным и будет ждать его столько, сколько он пожелает. Целует коротко, небрежно, пока руки сами собой залезают под одежду, трогая его везде, где только можно.   ㅤТрогая, трогая, трогая.   ㅤОн провел большими пальцами по скулам Изуку, чувствуя, как тот расслабляется под его руками. Бакуго целовал его везде: переносица, скулы, уголок губ, сами губы, в этот раз уже заставляя его приоткрыть рот, пока рука стягивала его джинсы. Пальцы Мидории скользнули по руке Кацуки выше, к плечу, сжали край футболки. Мидория послушно откинулся на подушки, увлекая Бакуго за собой и тот в следующий миг навис сверху. В приглушенном комнатном свете лицо Изуку было каким-то по-особенному домашним.   ㅤ— Ты пиздец красивый, — Выдыхает Кацуки, проводя губами от скул к шее и ниже, опускаясь к ключице. Изуку выгнулся, стоило тому поцеловать то место, где бьется пульс на шее, пальцы вцепились в плечи Кацуки, а после он снова потянул Бакуго к себе.   ㅤОни целовались долго, в этот раз вел Изуку, не позволяя Кацуки начать действовать более агрессивно. Бакуго гладил его бока, спину, чувствуя, как напряжены мышцы, как Мидория буквально тает под его руками. Кацуки отстранился явно нехотя, опустился ниже, в очередной ведя дорожку из поцелуев вниз, чувствуя, как пальцы Мидории путаются у него в волосах и едва заметно тянут. ㅤТот не понял, его пытаются притянуть ближе или оттолкнуть, но ему явно понравился такой перехват инициативы от Мидории и тот довольно промычал, стаскивая с того и футболку, откидывая ее куда-то на край кровати. ㅤ— А ты, оказывается, с характером, — Улыбается он, а через секунду оказывается под Изуку. И давно этот придурок веснушчатый такой сильный? Или это адреналин от очередного секса в жопу? — Ты че делаешь?   ㅤ— Я сегодня поведу, — Губы Мидории растягиваются в улыбке, пока у Бакуго расширяются глаза и вместе с тем зрачки. Во-первых, Изуку выглядит чертовски горячо, пока нависает над ним и тяжело дышит. Во-вторых… Это его что ли сейчас трахать в жопу будут? Бакуго сглотнул. — Ты же не думал, что мы не будем меняться? По-моему все честно, в первую встречу сверху был ты, а сейчас буду я.   ㅤ— Я не пидор.   ㅤИзуку замер. Моргнул.   ㅤ— Что, прости?   ㅤ— Я не..   ㅤ— Мы уже спали. И минуту назад ты назвал меня красивым, предварительно обслюнявив всю шею, — Мидория весьма красноречиво приподнимает бровь, хотя в глазах явно играют смешинки. — Или тебя напрягает перспектива того, что мой член окажется в твоей-.   ㅤ— Заткнись, блять, — Бакуго кладет руку ему на губы и Мидория все же смеется с такой реакции. ㅤ— Не скажу, что ты был особенно нежен, но обещаю, что тебе понравится, — Изуку продолжает улыбаться, пока Кацуки закатывает глаза, позволяя себя целовать, — И, если что, я все еще принимаю ответ «нет». ㅤИ, не слыша отказа или хоть чего-то возмущенного, он припадает к шее Кацуки. Водит языком по тонкой коже, вбирает в рот, слегка покусывает. Бакуго чувствует, как его собственное дыхание сбивается. Это странно — быть тем, кого ласкают, а не тем, кто ласкает. Странно и почему-то приятно. ㅤИзуку спускается ниже, выцеловывая ключицы, потом замирает, глядя на грудь Кацуки. ㅤ— Что уставился? — рычит Бакуго. ㅤ— Ничего, — Мидория краснеет, но наклоняется и вбирает в рот сосок. ㅤБакуго выдыхает сквозь зубы, откидывая голову на подушку. Язык Изуку выводит быстрые узоры на чувствительном выступе, пальцы играют со вторым соском. Он снова наклоняется, теперь спускаясь ниже, целуя живот, проводя носом по дорожке волос. Бакуго чувствует, как его член упирается в чужие ключицы, и это почти слишком. ㅤ— Ты что задумал? — голос хриплый. ㅤИзуку не отвечает. Он стаскивает с Кацуки боксеры, и Бакуго оказывается голым под его взглядом. Это... странно. Быть на виду, быть тем, кого рассматривают. Он хочет перевернуться, взять контроль обратно, но Изуку кладёт ладонь ему на грудь, не давая. ㅤ— Не двигайся, — говорит он. ㅤ— С каких пор ты мне указываешь? ㅤ— Сейчас. ㅤИзуку смотрит на стояк Бакуго. Краснеет ещё сильнее. Потом наклоняется и проводит языком по головке — неуверенно, пробуя. ㅤБакуго выдыхает так, будто его ударили под дых. ㅤ— Ты... что делаешь? ㅤ— Пытаюсь сделать приятно, — голос Изуку звучит смущённо, но он не останавливается. Вбирает головку в рот, обводит языком, и Кацуки чувствует, как мозг отключается. ㅤ— Ты... — он хочет сказать что-то едкое, но вместо этого выходит только сдавленный стон. — Сука. ㅤИзуку сосёт неумело, но старательно — вбирает глубже, отдрачивает рукой то, что не помещается в рот, иногда посасывает. Бакуго сжимает простыню так, что пальцы белеют. А сейчас лежит, смотрит в потолок и чувствует, как язык Изуку скользит по стволу, и это пиздец как хорошо. ㅤ— Ты кончишь, если я продолжу? — спрашивает Изуку, отрываясь, пока Кацуки судорожно вбирает воздух в рот. ㅤ— А ты не хочешь? ㅤ— Хочу по-другому. ㅤМидория тянется к тумбочке, достаёт смазку. Бакуго смотрит на него, на веснушки, на покрасневшие губы, на влажный блеск на подбородке. ㅤ— Ты же все еще не против? ㅤКацуки молчит. Потому что если он скажет «нет», это будет неправдой. Он не думал об этом раньше — не думал, что может оказаться снизу, не думал, что это вообще возможно. Как минимум, это по-пидорски, когда кто-то вставляет член в твою задницу. В обратную сторону по какой-то причине это не работало. ㅤ— Делай, — говорит он. ㅤИзуку кивает. Выливает смазку на пальцы, и Бакуго чувствует холод, дёргается. ㅤ— Тихо, — шепчет Изуку, придерживая его за бедро. — Я аккуратно. ㅤОн приставляет палец ко входу, вводит медленно, глядя на лицо Кацуки. Бакуго шипит — непривычно, странно, но не больно. Изуку ждёт, не двигается, даёт привыкнуть. ㅤ— Нормально? ㅤ— Я не хрустальный, блять. ㅤИзуку сгибает палец, ищет простату, двигается медленно, осторожно, почти нежно. Когда находит, Кацуки выгибается, и из его горла вырывается звук, которого он никогда раньше не издавал. ㅤ— О.. Кацуки, это было мило. ㅤИзуку улыбается, давит на нужное место, и Бакуго чувствует, как тело расслабляется вопреки воле. Второй палец входит легче, третий — почти без сопротивления. Изуку растягивает долго, тщательно, иногда спрашивая «не больно?», и Кацуки каждый раз рычит что-то невнятное, потому что больно не было ни разу, а было странно, непривычно и до ужаса приятно. ㅤКогда Изуку вынимает пальцы, Бакуго чувствует пустоту. Он хочет сказать что-то, но Мидория уже наносит смазку на свой член, приставляет к входу, смотрит на Кацуки снизу вверх. ㅤ— Будет неприятно. ㅤ— Ты уже достал, я сейчас встану и-. ㅤИзуку входит медленно — толчок, второй, третий, пока не оказывается внутри полностью. Бакуго чувствует, как наполняется, как мышцы сжимаются вокруг чужого члена, и это так странно, так неправильно, так пиздецки хорошо, что он не может выдохнуть. ㅤ— ..Двигайся, — хрипит он. ㅤИзуку двигается. Медленно, плавно, неглубоко, и Кацуки хочет заорать, чтобы быстрее, чтобы жёстче, но когда головка ударяет в простату, он забывает все слова. Изуку набирает темп, и Бакуго чувствует, как стоны вырываются сами, как пальцы вцепляются в чужие плечи, как тело подчиняется чужому ритму. ㅤ— Ты... быстрее, — выдавливает он. ㅤИзуку ускоряется, входит глубже, и Бакуго чувствует, как внутри всё сжимается, как кончики пальцев немеют, как мир сужается до точки, где их тела соединены. ㅤ— Кацуки, — шепчет Изуку, и от своего имени, произнесённого этим голосом, Бакуго кончает. Без прикосновений к члену, просто от толчков, от голоса, от того, как веснушчатый придурок смотрит на него сверху вниз. ㅤИзуку выходит, кончает ему на живот, тяжело дышит. Они лежат, сплетясь, и Кацуки чувствует, как смазка и сперма текут по коже, как бьётся чужое сердце где-то рядом. ㅤ— Ты как? — спрашивает Изуку, отстраняясь. ㅤБакуго смотрит в потолок. Потом переводит взгляд на Мидорию. ㅤ— Ещё раз, — говорит он. ㅤМидория моргает. ㅤ— Что? ㅤ— Скажешь кому-нибудь, что я был снизу — убью. А сейчас иди сюда. ㅤОн притягивает Изуку к себе, целует, не обращая внимания на то, что оба грязные, мокрые и липкие.