Трудности учебных экскурсий

Если говорить о морально тяжелых испытаниях, что подбрасывала ему жизнь, то этот день, несомненно, войдет в первую десятку, заняв место где-то между историей с баром в запретных землях и спорами с отцом. Он сидел в душном от количества людей автобусе, вынуждено уставившись Гедеону прямо в лицо. Тот выглядел еще более недовольным, чем всегда, демонстративно заняв сразу два подлокотника и так много пространства, насколько вообще мог. По правую руку от того, зажатым между ним и окном, сидел улыбающийся Скэриэл, явно довольный позицией жертвы. Напротив того сидел Оливер, всем видом демонстрирующий, что он здесь не добровольно. Мысленно Готье проклял удобства современного мира в лице поворачивающихся рядов сидений, которые не оставляли даже призрачного шанса на возможность смотреть в затылок впереди сидящего. Вообще, это была не первая и даже не пятая комбинация мест, которую они испробовали. Изначально Готье сидел с Люмьером, а Оливер — с Леоном напротив них, но как ни кстати прямо сзади них девочки начали собрание своего клуба, и Оливер, чья терпимость к женскому обществу была прямо пропорциональна его любви к сплетням, не вынес этого уже через пять минут, объявив, что они уходят. И после ряда пересаживаний, где соседи их все равно никогда не устраивали, Гедеон поставил точку в их детском препирательстве, согнав кого-то и усадив их двоих перед собой. Вообще, с чего всё это изначально было? Городские власти несколько дней назад закончили восстанавливать одну из полуразрушенных в ходе революции императорских резиденций и теперь собирали открыть ее как музей. И теперь часть первокурсников, выбранных по принципу, понятному только администрации, вместе с несколькими сопровождающими из старших курсов отправили туда якобы на просветительскую экскурсию, хотя все прекрасно понимали, что это будет не более чем пиар-ход для СМИ, мол, юное поколение помнит традиции прошлого, уверенно смотря в будущее. Бред, да и только. Только вот проблемы начались еще до того, как они успели сесть в автобусы. Во-первых, часть «избранных» ехать не хотела, считая это пустой тратой времени, а многие из тех, кого эта «честь» обошла стороной, наоборот, взбунтовались, крича об академическом равенстве. А особенно бушевали те, кто жаждал просто прогулять занятия. Во-вторых, они еле собрались, потому что некоторые затянули со сборами. И, наконец, они все получили за дресс-код. Формально им разрешили свободный стиль, но некоторые явно перегнули, заявившись в спортивках и кедах. Сильнее всего досталось Лилит Лестьенн, вечно крепившей к своим пепельным волосам ярко-розовую прядку. Ей прямо сказали, что она не на панк-рок концерте и это неуместно, на что она припомнила, что они вообще-то везут с собой полукровку. По сравнению с этим всё уместно. Аргумент был хорош, но слаб в глазах администрации. После этого следовало еще полчаса споров за футболки, короткие юбки и не те джинсы, пока все, измученные и озлобленные, наконец не втиснулись в автобусы. По прибытии Готье испытывал смешанные чувства. Гид, чистокровная преклонных лет, водила их по комнатам, с мучительной скукой рассказывая, откуда взялся каждый светильник и по какому образцу делались фрески, попутно следя, как бы никто ничего не трогал и, дай боже, не садился. А Готье с каждой минутой чувствовал, как его настигает экзистенциальный кризис. Взгляд его скользил по шкафам из красного дерева, в которых никогда не хранились его детские игрушки, по каминам, у которых он никогда не грел озябшие руки. А если бы это было его? Если бы он маленький бегал по этим коридорам, прятался за этими тяжёлыми портьерами, спотыкался о неровности паркета и падал на бархатные пуфы? Мозг отказывался выдавать картинку. Его взгляд скользнул по парадным портретам Лукиана и Северины Берко. Родители. Его биологические родители. Но отчего-то ассоциировать их с этим словом ему тоже было сложно. Он чувствовал себя предателем, а вся эта экскурсия была ему как соль на совсем свежую рану. Ему же должно быть как минимум интересно. Но он чувствовал только тоску и боль в пояснице от долгого стояния. Зато шедший рядом Люмьер светился, как начищенный пятак. Он впитывал каждое слово гида, кивал, иногда вполголоса делал уточняющие замечания о историческом контексте, вызывая раздражение своим излишком знаний. Его удовольствие было настолько явным и контрастирующим с всеобщей мученической миной, что Готье даже на секунду ему позавидовал. — Боже, да когда же это кончится. Я лучше бы зубрил латынь, — томно вздохнул Оливер. — Угу, — Готье скосил на него взгляд. — Я сейчас усну. И правда. Всем тут было в лучшем случае скучно. Даже самые любопытные из девочек уже перестали делать вид, что слушают, и занялись массовым фотографированием на фоне особо симпатичных вещиц. Их сокурсники или бестолковыми взглядами по десять минут смотрели на какую-нибудь вазу, или вообще пялились со скуки в паркет. Старшие по большей мере переговаривались между собой на отвлеченные темы. А Гедеон методично водил за собой Скэриэла из зала в зал, будто особо опасную собаку, держа его на короткой дистанции, но и не приближаясь слишком близко. Скэриэл же вёл себя с подчёркнутым, мучительно-вызывающим спокойствием, разглядывая портреты с таким видом, будто правда наслаждался, и время от времени бросая взгляды в сторону Готье. И Готье, ловя эти взгляды, с горечью понимал очевидное: сейчас, под неусыпным оком брата, он не сможет поговорить с Лоу ни о чём. Гедеон не даст и шагу ступить в сторону. Да и в целом, чудо было уже в том, что Гедеон Скэриэла до сих пор не прибил, не удушил и не закопал где-то на заднем дворе академии. Ведь с тех пор, как брат взял на себя роль наставника полукровки, он, казалось, только и делал, что демонстрировал полное отсутствие какого-либо доброго намерения. — Молодые люди! — раздался визг. — Мне для особо одаренных повторять: ничего не трогать! Держите свои руки при себе. Все разом встрепенулись, а первокурсник из дома Меркуро, чья рука лишь на сантиметр приблизилась к расшитой скатерти, побледнел до цвета чистого листа и поспешно убрался от предмета исторической ценности. Несколько патрициев вслед за ним демонстративно отступили на несколько шагов от экспонатов, при этом врезавшись в кого-то позади себя. Послышалось недовольное шипение, хор сдавленных возгласов. В самого Готье, от неожиданности отступившего назад, резко влетел кто-то спиной, заставив его оступиться и едва не потерять равновесие. Он обернулся и встретился взглядом с Дарсерианом, который, судя по всему, получил такой же толчок сбоку. — Осторожнее, — шикнул Котийяр сквозь зубы, поправляя рукав куртки, будто его запачкали. — Сам смотри, куда пятишься, — буркнул в ответ Готье, чувствуя, как привычная неприязнь вспыхивает даже в этой нелепой ситуации. Они на секунду замерли, а после отвернулись. К счастью, мучили их еще недолго и уже вскоре выпустили на свежий воздух. Но едва они успели сделать глоток относительной свободы, как начался третий, самый изощрённый акт коллективной пытки под названием «организованная фотосессия». Сначала, явно для отчётности, подтянулись все присутствовавшие старшекурсники с факультета политологии. Их задачей, очевидно, было запечатлеть «прогрессивный дух академии». Они с неестественной, деланной сердечностью сфотографировались со Скэриэлом, будто он был живым символом их толерантности. Потом, уже без него и с куда более искренним энтузиазмом, они снялись друг с другом на фоне отреставрированного фасада. Потом пошла классика совместных фото, на которых сначала тоже присутствовал Лоу, поставленный где-то сбоку. Основная же возня развернулась вокруг расположения чистокровных. Из-за их количества они никак не могли встать так, чтобы все поместились в объектив и выглядели прилично. Готье, благодаря своему сравнительно среднему росту, не страдал от бесконечных команд «ты повыше, сделай шаг назад» или «садись на корточки», а вот от соседей — да. Сначала он стоял практически в центре, где рядом стоящий Гедеон совершенно нелепо положил руку ему на плечо, и их обоих чуть не убила неловкость. Это явно должен был быть тёплый, объединяющий семейный жест, но у Гедеона получилось, как всегда, дурно. Потом старшие курсы встали сзади, а несколько высоких первокурсников в первом ряду сели на корточки. Готье в этой возне переместили левее, и он, отступая, чуть не налетел на опустившегося прямо перед ним Дарсериана, который и так своему унизительному положению рад не был, а теперь ещё и получил удар коленкой в спину. Он обернулся, бросив на Готье взгляд, в котором усталость боролась с яростью, и прошипел что-то неразборчивое. Третьей комбинацией, рождённой в муках организаторского гения, стала попытка смешать мальчиков и девочек, и если Готье повезло и его поставили с Оливией, то вот Оливер, отказавшись от всех предложенных соседок подряд, под конец оказался с Эллиотом Лафаром. Эллиот мягко и виновато улыбался, Оливер же стоял, выпрямившись в струнку, с лицом, выражавшим такое глубокое экзистенциальное страдание и смущение, что на него смотрели все присутствующие. Готье едва не фыркнул, но вовремя сдержался, превратив это в болезненную гримасу, что, впрочем, не остановило Оливию. — Он просто жалок, — тихо, без интонации сказала она, тоже наблюдая за братом. — Мне даже обидно за Эллиота. — Да уж, — кивнул Готье. — Что есть, то есть. Наконец Скэриэла решили окончательно вытеснить с фотографии, но так как публично выгнать они его не могли, то поставили за высокую и широкоплечую фигуру Оскара Вотермила. Тот, словом, на основное действо не явился, якобы забыв, и проявился только сейчас, припарковав машину тотчас напротив входа. В ранние годы, вспоминая истории о том, как Оскар в свои старшие классы, пьяный до беспамятства, пел ночами его брату душераздирающие серенады под окном, умоляя «просто поговорить», и слушая на светских банкетах от Бернарда Дона передаваемые сплетни, будто Оскар не появляется в академии, не учится и только шатается по сомнительным тусовкам, а после узнав, что тот и вовсе ворует алкоголь у собственного отца и продает в клубы в Запретных землях, Готье имел о нём вполне соответствующее представление. Он видел в нём нечто между бездельником и безнадёжным неудачником. Живое предупреждение о том, что даже чистокровный может упасть ниже плинтуса, если пустится во все тяжкие. И понять не мог, почему Гедеон, а уж тем более их прагматичный отец, продолжают отзываться об Оскаре если не с теплотой, то с неизменным уважением. Казалось бы, человек, пустивший свою репутацию под откос. Однако, дожив до своих восемнадцати лет, Готье пришел к мысли, что Оскар, кажется, познал эту жизнь. И если бы у него, Готье, был выбор — вытачивать из себя безупречный, холодный, абсолютный идеал, как это делал Гедеон, день за днём отказываясь от всего, что делало его живым человеком, или же научиться так же виртуозно выкручиваться из любых, даже самых безнадёжных ситуаций, как это, судя по всему, умел Оскар, — Готье, к собственному удивлению, не отказался бы от второго навыка. Когда вся эта мучительная фотосессия наконец кончилась, и толпа начала расходиться, Гедеон, к крайнему удивлению Готье, бодрым, почти лёгким шагом покинул их общую группу. Он даже не оглянулся, никому ничего не сказал, а просто хлопнул дверью пассажирского места автомобиля Оскара и тут же скрылся в салоне. Оскар же за рулём в этот момент выглядел ещё более счастливым и самодовольным, чем сам Люмьер во время на злосчастной экскурсии, он походил на пса, наконец заслужившего одобрение хозяина. Его лицо озаряла широкая, неприкрыто-радостная улыбка, и он даже что-то сказал Гедеону, прежде чем тронуться с места. Остальные же патриции стояли и ждали автобусы обратно до академии, погрузившись в усталую, раздражённую тишину. — Это вы поссорились или они помирились? — не выдержав, спросил Готье у стоявшего рядом Люмьера, который наблюдал за удаляющейся машиной с выражением сложной, не то задумчивой, не то обиженной меланхолии на лице. Люмьер медленно повернул к нему голову. Его губы дрогнули в чём-то отдалённо напоминающем улыбку, но без радости. — Мы немного поссорились, — расплывчато ответил он, делая паузу, чтобы закурить. — Они немного помирились. В общем, всё как обычно. — Да уж, как обычно, — не удержавшись, хмыкнул Готье. Взглядом он прошелся по толпе и вновь заметил Скэриэла. Тот не подходил к нему, а болтал о чем-то с Леоном и Оливером. В последнее время они совсем не ладили, и любая попытка поговорить слово за слово переходила в споры. Люмьер проследил его взгляд и хмыкнул. — Кстати, забавный факт, — начал он заговорщицким тоном. — Гедеон поначалу думал, что ты начал курить. Или даже, не дай бог, пристрастился к чему-то этакому покрепче. Пока не узнал, с кем именно ты, скажем так, проводишь время. — Что?! — Готье вскинул брови. Звучало это настолько бредово и нелепо, что на секунду перекрыло все остальные мысли, даже тревогу о Скэриэле. — Он что, серьёзно? — Да-да. Ты запирался в комнате и вёл себя крайне подозрительно, — Люмьер закивал сам себе. — Он потом даже сказал, что лучше бы ты курил. Готье прыснул от смеха, а несколько ребят вокруг обернулись в их сторону. — То есть, — прошептал он, всё ещё давясь смехом, — если я правильно понял, Гедеон потенциально не против, чтобы я курил? Люмьер тут же поднял палец, его лицо внезапно стало серьёзным, почти начальственным. — Тсс-с! Я тебе этого не говорил. Ничего подобного. Готье от этого засмеялся еще сильнее. Кто бы мог подумать, что его поступки со стороны выглядели так. В то же время наконец подъехали автобусы, и все массово рванули занимать места. Готье тут же взглядом зацепился за спины друзей и тоже сделал шаг вперед, но его удержала рука Люмьера. — Не так быстро, юный друг, не так быстро, — произнёс Уолдин с нарочитой, театральной обстоятельностью. — Я еще не узнал, как тебе, вам резиденция. Мой принц. С этими словами он широко, с барской небрежностью махнул рукой в сторону аллеи, ведущей от главного входа вглубь парка, очевидно приглашая пройтись, отойти от этого столпотворения. И Готье с глубокой, безнадёжной досадой подумал, что день, конечно же, ещё не кончился.