Сквозь мерцающий экран

Название песни: Kiss Me More – Doja Cat ft. SZA

But I need your lips on mine.

Can you kiss me more?

We're so young, boy, we ain't got nothin' to lose, uh-oh.

It's just principle,

Baby, hold me 'cause I like the way we move, uh-oh.

      В ту эпоху в Аду всё ещё воняло сажей и старыми грехами, а неоновый смог будущего еще не успел перекрыть кислород. Пятидесятые это были или шестидесятые — никто уже особо не считал. В тихом уголке Пентаграмм-Сити воздух был чуть чище, а амбиции — куда монументальнее. Именно здесь Вокс — тогда ещё не Медиа-магнат, а дерзкий визионер, запертый в громоздком корпусе квадратного телевизора — выгрызал у хаоса клочок территории для своей мечты.       Его экран не выдавал идеальную картинку, голос порой срывался на помехи, но в сверкающих пиксельных глазах полыхал целый инфернальный вулкан амбиций.       И у него был союзник. Единственный. Самый невероятный и необъяснимый из всех: Аластор.       Радиодемон, который когда-то нашёл его — сломленного и дезориентированного, погребённого под обломками и отчаянием. Тот, чья застывшая улыбка и джазовые мелодии скрывали бездонную мощь. Странная парочка: воплощение старой элегантной радио-магии и наглый пророк визуальной новизны. Почти друзья. «Почти» — самое важное слово в их причудливом симбиозе.       Одна из их встреч проходила в ещё недостроенной студии Вокса, среди кабелей и реквизита. Спор был глупым, как и большинство их перепалок: кто сможет заманить больше грешных душ за один вечер, используя только звук или только изображение? К своему редкому и нескрываемому раздражению, Аластор проиграл. Его джазовая волна уступила гипнотическому мерцанию настроечной таблицы Вокса.       — Ну что, мой друг-виртуоз! — торжествующе прозвенел голос Вокса, слегка потрескивая. — Пора платить по счетам. Уговор был ясен: проигравший исполняет любое желание победителя, не так ли?       Аластор стоял, опираясь на трость. Его широкая улыбка ни на миг не дрогнула, хотя в глазах промелькнула искра предвкушения — предвкушения какой-то грядущей нелепицы.       — Напомни мне никогда больше не биться с тобой об заклад, дорогуша. Итак — чего же желает наша восходящая телезвезда? Новую башню? Рекламный джингл на моей частоте?       — Кое-что попроще. — Экран Вокса переключился на крупный план синих губ, растянутых в преувеличенной ухмылке. — Поцелуй. Здесь и сейчас. Прямо в центр моего экрана.       В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением ламп Вокса и далеким шипением самого Ада. Улыбка Аластора стала... шире, в самом буквальном смысле. Он медленно наклонил голову, изучая глянцевую холодную поверхность стекла, за которой пульсировала искусственная жизнь.       — Мой дорогой, — произнёс он наконец, и голос его был сладок, как патока, и ядовит, как цианид. Он сделал элегантный, насмешливый жест рукой. — Но я вовсе не намерен целовать этот твой шумный телевизионный экран! Мои губы предназначены для куда более изысканных занятий, чем лобызание бытовой техники. Это же решительно... негигиенично!       Он ожидал вспышки ярости. Потока оскорблений. Искажённой картинки.       Он ожидал их привычного танца перебранок.       Но он не ожидал этого.       Экран Вокса внезапно погас, погрузив его лицо в тень на долгую, тягучую секунду. А затем он вспыхнул с такой силой, что Аластор инстинктивно прищурился. Яркий синий — почти белый — свет залил комнату, не ослепляя, а завлекая. Стеклянная поверхность, когда-то твердая и непроницаемая, пошла рябью, как пруд от ветра. Она замерцала, заколебалась и потеряла свою жесткость.       Из этой сияющей жидкой поверхности вырвалась рука.       Не механическая. Не собранная из пикселей.       Она была соткана из чистого, искрящегося света — концентрированной энергии и намерения. Она двигалась молниеносно. Тёплые, но твёрдые пальцы из сияющей плазмы обхватили щёку Аластора, мягко, но неумолимо потянув его вперёд.       Радиодемон даже не успел поднять трость. Его мир качнулся и рухнул в ослепительное синее сияние. Не было никакого удара о стекло — потому что не было никакого стекла. Его голова, его сознание скользнули внутрь.       Холод, пыль, звуки Ада — всё исчезло. Он парил — или стоял — в бесконечном неоново-синем пространстве. Ни пола. Ни небоскребов. Ни привычных законов физики. Это была цифровая вселенная, чистый ландшафт мысли и воли. И перед ним, выступая из светящегося тумана, начало формироваться лицо.       Не телевизионная маска. Не оболочка из пластика и металла.       Лицо.       Почти человеческое. Острые, энергичные черты. Глаза всё ещё светились знакомыми синими искрами, но теперь они были глубоко посажены в выразительных глазницах. Бледная кожа слегка светилась. Губы изогнулись в той же фирменной ухмылке — но живой, эмоциональной. Это был Вокс. Настоящий Вокс. Сама суть, скрытая внутри машины.       Эти губы — больше не нарисованные, а неоспоримо настоящие — шевельнулись. Голос шёл не из динамиков. Он резонировал прямо внутри существа Аластора, вибрируя в каждой частице его демонической души. Он был тише. Интимнее. И в тысячу раз мощнее.       — О, неужели? — прошептало эхо вокруг них. — Ты не хочешь целовать «шумный экран»? Я понимаю. Это просто оболочка. Футляр. Но как насчёт...       Лицо Вокса приблизилось. Энергия вокруг них сжалась, становясь теплой, почти осязаемой.       — ...общения. Душа в душу.       Расстояние перестало существовать. Никакого стекла. Никакой гигиены, на которую можно было бы пожаловаться. Никакой границы между ним и «этим». Было только слияние — света и тени, статики и чистого сигнала, старой магии и новой.       Их губы встретились.       Это не было похоже на физический поцелуй. Это был обмен потоками данных, вспышками воспоминаний — их первые встречи, общие победы, тихие ночи разговоров о безумных амбициях — чистое, нефильтрованное намерение. Аластор почувствовал неистовую страсть Вокса, его неутолимую жажду признания и глубокое, тщательно запрятанное одиночество, которое успокаивала лишь статичная мелодия Аластора.       А Вокс, в свою очередь, коснулся непостижимой древней мощи Аластора, его утончённого азарта, его страха — страха перед истинной, неконтролируемой близостью, перед тем, чтобы его увидели без вуали джаза и улыбок.       Это было ошеломляюще.       Это было больше, чем поцелуй.       Это был прорыв.       Откровение.       Они разделились — или, возможно, просто распутали свои сплетенные сознания. Аластор снова оказался в студии, споткнувшись и сделав шаг назад. Его улыбка наконец дрогнула, став неуверенной, по-настоящему потрясённой. Рука поднялась к губам. Они горели — не от боли, а от эха чужой, инородной, непреодолимо манящей энергии.       Экран Вокса вернулся в норму. Его пиксельное лицо снова засияло, но теперь в глазах застыл тихий, бездонный триумф — и что-то хрупкое, обнажённое. Он ничего не сказал. Лишь тихое, непривычное гудение исходило от его корпуса.       — Что... — начал Аластор, и его идеально контролируемый голос чуть надломился. Он прокашлялся. — Что это было, дорогуша?       — Бэкдор, — ответил наконец Вокс, и его голос тоже изменился — стал мягче, лишился бахвальства. — В мою операционную систему. Прямой доступ. Для избранных.       Он замялся, экран на мгновение погас — словно чтобы скрыть выражение лица, слишком человеческое, чтобы его показывать.       Аластор уставился на сияющий экран, больше не видя в нём просто «шумный телевизор». Он видел дверь. Дверь в сияющий, хаотичный, невероятно опасный и соблазнительный мир. И он — Радиодемон, мастер контроля — внезапно осознал, что переступил этот порог по доброй воле.       Он выпрямился, поправил пиджак, и его улыбка медленно вернулась — не прежняя, игривая, а новое выражение: заинтригованное, отточенное едва заметной ноткой уважения.       — Что ж, — произнёс он, и джазовые нотки снова закружились в его голосе — теперь обращенном к единственному слушателю. — Кажется, наш спор открыл... новый канал связи. Интересно — что же мы будем по нему транслировать?       Улыбка Вокса вспыхнула на экране — широкая, искренняя и по-настоящему опасная.       Игра только началась.       Но её правила изменились навсегда.