Праздники

— Хитклифу! С этими словами Лаванда с громким хлопком опустила перед ним картонную коробку, полную бумажных сердечек. Выглядела она в этот момент особенно возмущенной, будто поймала Готье на разгульном образе жизни и теперь судила за это. Щеки ее были пунцовыми, она бросила на него уничижительный взгляд и, развернувшись на пятках, ушла, каблуками отбивая ритм по паркету. Готье хотел было что-то сказать ей вслед, но не успел опомниться, как хриплый голос раздался у него за ухом. — Удивительное дело. — Взгляд профессора Приста поверх очков был ни на градус не теплее, чем у Лаванды. — Каждый Хитклиф популярнее предыдущего. Ещё ваш отец привлекал к себе внимание весьма, по моим оценкам, излишнее… Профессор замолчал на полуслове, и Готье физически ощутил, как тот борется с искушением добавить что-нибудь вроде «надеюсь, у тебя нет младших братьев» или, что еще вероятнее, «век бы ваш род не видел в этих стенах». Но профессор лишь скривил губы и проследовал дальше, к кафедре, милостиво придержав при себе всё, что помнит и думает об отце и брате Готье. Готье же, не получавший за всю жизнь ни единой валентинки, только лишь удивленно смотрел на это. Должно быть, всё это было досадной ошибкой, они перепутали его инициалы с кем-то, вероятней всего, с Гедеоном. — Поздравляю. — Сказал сидевший рядом Леон. Вот он-то удивлен не был, за Кагером и в обычные дни бегали поклонницы, не то что в День святого Валентина. Вчера он и без всякой коробки для посланий, стоящей в холле, выгребал валентинки из собственной сумки и карманов. — Рано радоваться. — Буркнул Готье и, не глядя, задвинул эту картонную реликвию куда-то под стол, подальше от любопытных взглядов сокурсников. Радоваться и правда было рано. Половина из общего числа любовных посланий оказалась плодом коллективного творчества студентов Марсена, которым вчера, видимо, выпала особенно скучная лекция, и они решили разнообразить досуг. Анонимные пожелания ему различных бед варьировались от банального «Готье Хитклиф — отщепенец» до витиеватых проклятий, чьи авторы явно гордились богатством собственной лексики и даром стихосложения. Прямых доказательств их причастности у Готье не было, но он был уверен, что постарались именно заклятые друзья. Вторая половина была более безобидной. Четверть от этого была просто от друзей или знакомых с предложениями сходить куда-то. На огромной розовом сердце Люмьер каллиграфично вывел ему время дополнительной тренировки в пятницу. А Оскар пригласил как-нибудь поболтать, если он, Готье, захочет. Видимо, короб с поздравлениями все решили использовать вместо телефона. Остальное было пополам им с Гедеоном, как бы удручающе это ни звучало. Видно, добраться до брата было так трудно, что часть желающих решила передавать свои любовные изречения через Готье. Бедные, бедные девушки. Все они не тешили бы мечты о таком умном, всегда учтивом и абсолютно идеальном Гедеоне Хитклифе, если бы хоть раз увидели, как этот образец спокойствия и выдержки пытается выкинуть диван из окна гостиной. Мечты о долгой и счастливой жизни с его братом покинули бы их в тот же миг, сменившись желанием вызвать санитаров. Адресованные же ему самому послания — с сердечками, номерами телефонов и корявыми признаниями от девушек, с которыми он и парой слов не перемолвился, — не вызвали ожидаемого трепета. Лет в пятнадцать, наверное, это показалось бы волнующим. Он даже перечитывал бы их ночью под одеялом, чувствуя, как щеки заливает пунцовый румянец, а сердце бьётся быстрее. Но сейчас Готье просто пожалел, что потратил время на чтение этой чуши. Недолго думая, он отправил груду сопливой макулатуры в мусорное ведро. — О-о-о, — протянул Оливер, возникнув на пороге и тут же уцепившись взглядом за эту картину. — Да ты даже популярнее Ви. — Там одни оскорбления и просьбы руки и сердца Гедеона, — фыркнул Готье, кивая в сторону ведра. — Так что рекорд по количеству валентинок остается не за мной. Оливер из солидарности скривился, будто сам только что выгреб из почтового ящика коллекцию анонимных проклятий, и без приглашения рухнул на кровать. За последние недели Брум взял привычку просто так торчать в его комнате и мозолить глаз, очевидно страдая от безделья, а когда его присутствие начинало доводить Готье, тот там же легко переползал к Леону. — Жаль. — Оливер закинул ногу на ногу, откинулся на подушку и уставился в потолок с выражением профессионального бездельника. — Я уж думал, мы будем обсуждать твою личную жизнь. — Не будем. — Можно сосватать твоего брата. — Тогда Гедеон мне по шее сосватает. И вообще, это всё профессор Прист, — выплюнул Готье. — Он старый маразматик, нацист и просто идиот. Делать ему нечего, кроме как помнить, сколько валентинок собрал мой отец. Это лет так тридцать назад было. И вообще, сколько можно меня со всеми сравнивать? Я уже сыт по горло. — «Зависть есть горе о чужом счастье», — драматично продекламировал Оливер. Готье только вздохнул. Говоря об отце, лучше бы ему рассказали о его прошлом, чем о том, насколько Готье на него похож или, что еще хуже, не похож. В академии Готье надеялся узнать про девять достойных, но упоминали о них редко и как-то странно. Либо в контексте идеала доблести и мужской дружбы, либо, напротив, как компанию безнадежных кутил, балагуров и прожигателей жизни. Мнение напрямую зависело от контекста, настроения преподавателя и степени его старческого маразма. Говорить о покойном императоре вообще было не принято. Невольно Готье вспоминал фотографию, на которой радостно улыбались девять молодых мужчин. Все светлоглазые, бледноволосые и бледнолицые. Не иначе как свет чистокровной расы. В центре, чуть впереди остальных, возвышалась величественная фигура Лукиана Модеста Бёрко, последнего императора, а по правую руку от него стоял Уильям Хитклиф. Хотел бы Готье узнать их историю. Он был уверен, что всё, что происходит сейчас с ними, всё, что происходило все эти годы, начиная еще до революции и до его рождения, было связано с ними. В их дружбе, в их привязанности и преданности, в зависти и противоречиях, которые, должно быть, раздирали этот идеальный с виду круг, было нечто, до сих пор влияющее на их жизни. Готье не собирался приписывать нескольким юношам все беды Октавии. Глупо, в конце концов, переоценивать чью-то значимость настолько, чтобы вешать на них грехи целой страны, пусть даже один из этих юношей был императором, но хотел знать. Однако любителем поговорить об этом был только Люмьер, но как Готье мог ему верить в этом вопросе? Таким отцы если и делятся, то со взрослыми сыновьями, а отец Уолдина погиб, когда тому было всего четыре. Откуда ему знать правду? Откуда в его словах факты, а где — утешение, которое он сам себе придумал, чтобы не сойти с ума от боли потери? Спроси Готье у отца напрямую — в лучшем случае услышит урезанную версию. В худшем — и наиболее вероятном — ему дадут разворот-поворот. А больше узнать и не у кого. Отчасти знать и не хотелось. С Леоном и близнецами он подружился еще до того, как узнал, что их родители вообще знакомы. Не хотелось отравлять это общение какими-то ярлыками, навешенными их отцами. Остальные тоже, кажется, разбились по компаниям весьма искренне. Только вот занимали болезненно похожие роли. Оскар Вотермил. Бернард Дон. Леон Кагер и близнецы Брум. Дарсериан Котийяр, Винсент и Теодор Романо. Гедеон Хитклиф, Люмьер Уолдин и он, Готье Хитклиф. Или же Киллиан Парис Бёрко. Фигуры на новой доске, расставленные почти так же, как когда-то их отцы. Если истории суждено повториться, то лучше понимать, где корни той вражды, что вдруг вспыхивает между людьми, которые вчера клялись друг другу в преданности. Кажется, они уже повторяют ошибки, о которых не знают. На эти вопросы не ответила ни эта неделя, ни следующая, а выходные в честь всемирного женского дня и вовсе согнали всех в отчий дом, словно специально решив проверить теорию Готье. Так уж получилось, что в праздничные дни, если в каком-то третьесортном кафе и оставалась бронь, то только на час-полтора и с круглой суммой в резерв, а заодно и по соседству с десяткой парочек вокруг и часовым ожиданием заказов. Словом, всем им некуда было пойти. — Смотрите! Все смотрите! В центре столовой, в розовой пачке, белых балетках и с белыми крыльями ангела за спиной, Габриэлла выделывала уже которое по счету па, чудом не поскальзываясь на ламинате. Она все прыгала, кружилась, и ее белые кудряшки подпрыгивали в такт ее движениям. Готье пил импровизированный чай из декоративного фарфора. Сидящий от него по левую руку Оливер страдал тем же самым, пока Оливия задорно хлопала в ладоши, из женской солидарности подбадривая Габи. Подбадривал ее и Оскар. Готье вообще искренне удивился, когда с полчаса ранее увидел на пороге их дома Оскара Вотермила. Несмотря на ужасный мороз, сковавший центральную Октавию в начале весны, он стоял в короткой дубленке нараспашку и с пакетом в руках. По тому, как он скоро убрал его чуть за спину, и по характерному звону, Готье понял, что сегодняшняя ночь, возможно, для некоторых членов дома может стать последней. Или, по крайней мере, крайне незабываемой. — Готье, дружище, как жизнь? — поприветствовал он, хотя вопрос явно был формальностью. — Гедеон уже дома? — Да. По телефону вроде разговаривал, — рассеянно проговорил Готье. — Вы договаривались встретиться? — Да, — вкрадчиво ответил Оскар. На месте Оскара Готье бы с Гедеоном больше никогда не пил, учитывая, что они как-то раз так хорошо погуляли в старшей школе, что потом Готье еще пару лет наблюдал, как Оскар, пьяный до полной потери чувства собственного достоинства, ночами поет серенады под окнами их дома, умоляя Гедеона с ним поговорить. Зрелище, которое Готье не был готов лицезреть в свои тринадцать. Теперь же Оскар бодро хлопал выступлению Габриэллы. Та, видно, соскучившись по публике, будучи единственным ребенком в доме, пока все разъехались, никак не унималась. Всё стало хуже, когда пришел чуть припоздавший Леон. Он, на удивление остальных, размашисто пожал руку Оскару, так, что Готье на мгновение испугался, что Вотермил, не рассчитав силы, всё-таки переломит Кагеру запястье. — Леон! — взвизгнула Габриэлла так, что у Готье заложило уши. — Леон, смотри! И она, забыв про всё на свете, кинулась к нему, кружась вокруг и хвастаясь. — Габи, я не думаю, что Леону… — начал было Готье, отставляя чашку с несуществующим чаем и чувствуя себя обязанным защитить друга от сестринского энтузиазма. Но Леон, к его изумлению, мягко высвободил руку и опустился перед Габриэллой на корточки. — Покажи, пожалуйста, еще раз, — попросил он серьезно, будто собирался оценить постановку в Большом, а не кривляния его сестры в столовой. Габриэлла просияла. Она выпрямила спину, приняла исходную позицию и, зажмурившись от усердия, начала свой танец заново. Теперь, когда за ней наблюдал ее кумир, она стала еще более демонстративно театральной и хаотичной. Готье перевел взгляд на Оливера. Брум сидел, откинувшись на спинку стула, и с выражением лица, которое можно было бы назвать философским, если бы не тень ужаса в его глазах, наблюдал за происходящим. — Я всё понимаю, — прошептал он. — Детство, семейный досуг и всё такое. Но она когда-нибудь остановится? — Не думаю, — с ужасом декламировал Готье, наблюдая, как сестра выделывает очередное па, едва не снося торшер. — Только Гедеон может ее успокоить. Но сегодня предпраздничный день. Он отдаст нас жертвами ради ее увеселения. — Мы обречены. Оливер трагично вздохнул и уронил голову на стол, заблаговременно предрешив свою судьбу. Габриэлла, закончив, отвесила реверанс, тяжело дыша, и тут же кинулась к Леону, вцепившись ему в рукав, и начала умолять станцевать с ней. — Прости, прости, — голос Кагера был ровным и мягким. Он осторожно высвободил рукав. — Я потянул сухожилие на репетиции, — он чуть заметно поморщился. — Никак не могу танцевать сегодня. Может быть, в следующий раз. Можно мне просто чаю? Габриэлла великодушно кивнула, отпуская его руку, и чинно проследовала к своему стулу, поправляя крылья. Усевшись, она уставилась на Леона с таким обожанием, что Готье стало не по себе. Леон же старательно делал вид, будто дегустирует импровизированный чай. Готье поймал его взгляд и увидел такое же, как у них с Оливером, выражение тихого ужаса пополам с умилением. Невольно ему стало стыдно, что они все оказались втянуты в спектакль Габи. Формально он просто пригласил их к себе немного поболтать вне стен академии да поиграть в приставку. Заодно они хотели поздравить Оливию по-человечески, а не гоняясь за ней на перерывах между лекциями. Но всё растягивалось из-за капризов его сестры. От новой порции танцев их спас Оскар. Он подхватил Габи на руки, прокружил несколько раз вокруг себя, держа на весу, и она, заливисто смеясь, просила ее отпустить, пока он не усадил ее себе на шею. Готье хотел было сказать, что она слишком взрослая для такого, но смолчал — слишком уж счастливым было её лицо. Оскар и сам выглядел мучительно счастливым. Редкое мартовское солнце золотило ему и без того золотые волосы. Он был похож на большого пса, которого после долгих усилий наконец заметил и похвалил хозяин, и теперь он был готов бегать за ним с утроенной силой, махая хвостом. Хозяином, конечно, был Гедеон. Гедеон с Люмьером крепко поругались, и, кажется, брат был намерен отныне делать вид, что Уолдина не существует. По крайней мере, Готье сомневался, что Гедеон в скором времени решит пойти на примирение — не тот у него характер. А Оскар впервые за столько лет смог сменить статус своих отношений с Гедеоном с «почти помирились». И хотя Готье был об Оскаре в более юные года невысокого мнения, больно уже много было на его счету историй про алкоголь и сомнительные выходки, он был за него рад. Уж кто-кто, а Готье понимал, каким эмоциональным садистом умел быть его брат, и был рад, что тот решил прервать экзекуцию. Чаепитие закончилось, когда Фанни сняла Габриэллу с чужих плеч, аргументируя это вопросом безопасности, этикетом и тем, что «госпожа Габриэлла уже большая девочка». Габи надулась, но спорить с Фанни было бесполезно. — Ты хороший, — заявила она Оскару, уже стоя на полу. — Но замуж я за тебя не выйду. Тот рассмеялся. — Я слишком стар для тебя, принцесса, — ответил он, потрепав её по кудряшкам. — Но спасибо за оценку. Я этого не забуду. — Но я разрешаю тебе быть моим рыцарем! — объявила Габи тоном, не терпящим возражений, и величественно взмахнула рукой. — Почту за честь, — Оскар склонил голову в шутливом поклоне. В то же время домой вернулся отец. Он прошел через столовую, немного недоуменно посмотрел на всю компанию, потом на детский сервиз и в конце концов поприветствовал Оскара, обделив остальных вниманием. — Оскар, рад видеть. — Уильям шагнул вперёд, протягивая ему руку. — Как отец? Давно мы с ним не разговаривали. — И не стоит, — ответил Оскар, и улыбка его стала чуть шире и одновременно чуть грустнее, делая его разом слишком взрослым для своих лет. — Он всё старее и сварливее. Оба грустно рассмеялись — тем особым, горьковатым смехом, которым обмениваются люди, слишком хорошо понимающие друг друга, чтобы нуждаться в долгих объяснениях. — Узнаю Кирана, — сказал отец, и в его голосе прозвучало что-то среднее между сочувствием и горькой иронией человека, который слишком хорошо понимает, о чем речь. — Что ж, тогда мое тебе терпение, заходи почаще. Здесь ты всегда желанный гость, независимо от настроения моего старшего сына. С этими словами он ушел, растворившись в коридоре так же бесшумно, как и появился, оставив только взвесь тяжелого парфюма в воздухе. А через минуту после этого Гедеон показался на середине пролета лестницы, смерил всех таким же недоуменным взглядом, каким только что наградил их отец, и, пробормотав что-то среднее между «добрый вечер» и «столпились тут, прохода нет», коротко кивнул Оскару. Оскара тут же и след простыл. Дважды повторять ему не нужно было, он враз пропал за чужой дверью. Не теряя времени, они тоже поднялись. Готье напоследок бросил взгляд на дверь комнаты брата, сделав ставку, будет ли всё нормально или Гедеон опять на что-то разозлится и спустит Вотермила со второго этажа. Оливии, как почетной гостье и виновнице торжества, единогласно уступили единственное кресло в комнате Готье, — пока он с Оливером без церемоний рухнули на прикроватный ковер, даже не потрудившись постелить что-нибудь для приличия. Леон задержался внизу, взяв на себя обязанность достать подарки из кинутых ими в прихожей рюкзаков — так старательно они маскировали свою авантюру, боясь сдать всё раньше времени случайным взглядом или неосторожным словом. От идеи купить что-то общее они отказались почти сразу — больно уж в разных отношениях каждый из них был с Оливией. Они уже успешно включили приставку, когда Леон наконец явился, застыв в дверях с тремя коробками разного размера. Лицо Оливии, еще секунду назад расслабленно-благосклонное, разом исказилось гримасой отрицания. — Нет, нет. — Она, скривившись, покачала головой, явно уже поняв, что ее ждет. — Вы чего? Серьезно? Леон, проигнорировав этот театральный протест, шагнул вперед и отдал им с Оливером подарки. — С Восьмым марта, — сказал Готье, чувствуя, как привычная неловкость сковывает горло. — С праздником, Оливия. — Голос Леона прозвучал синхронно с его собственным. — С Восьмой мартой, — изрек Оливер с таким невозмутимым видом, будто только что процитировал классика, а не сморозил чудовищную глупость. На секунду в комнате повисла звенящая тишина, после пары секунд которой он воскликнул: — Серьезно?! Никто из вас не хотел пошутить? Они втроем переглянулись, явственно поняв, что выглядят как полные идиоты, но, к счастью, Леон взял на себя ответственность за неловкость. — В общем, Оливия, — он сделал шаг вперед, — мы всей нашей компанией хотели поздравить тебя и сказать, что ты искренне нам дорога и мы ценим тебя, даже если иногда недостаточно это показываем и забываем говорить. Надеемся, ты извинишь нас за это, — он сделал неопределенный жест рукой, — с праздником, Оливия. Правда. Спасибо, что ты у нас есть. Она снисходительно покачала головой и тихо рассмеялась. — Спасибо, мальчики, — сказала она, все-таки смутившись. — Вы бы хоть предупредили, что будет официальная часть, я бы оделась празднично. — Тебе бы не помогло, — ляпнул Оливер, как всегда умея сказать именно то, что не нужно. — Ты всегда красивая, — в унисон с ним сказал Леон. Она поднялась и крепко обняла Готье. Леона поцеловала в щеку. А Оливеру дала подзатыльник, но потом всё равно крепко обняла. И в этом было столько всего, что Готье отвернулся, на этот раз чтобы скрыть предательскую улыбку. Он подумал, что больше ему и не надо. Все эти бесконечные размышления о прошлом, о том, кто кого предал и кто кому кем приходится на самом деле. Все эти разборки с братом, со Скэриэлом, с собственными мыслями, посторонние люди и чужие ожидания — всё это могло подождать. Правда могло. Никуда бы не делось за один вечер. Потому что сейчас в этой комнате были только те, кто действительно имел значение. Те, для кого он был просто Готье, а не «сын Уильяма Хитклифа», не «брат Гедеона», не «удобный способ приблизиться к нужным людям». Просто Готье. И этого было более чем достаточно.