Laugh Until We Think We'll Die (Barefoot On A Summer Night)

      В коттедже тихо так, как бывает только после полуночи. На озере нет лодок, не доносится звук моторов, только стрекот сверчков и мягкий шорох волн о причал. Здесь небо не бывает полностью черным, оно глубокого темно-синего оттенка с яркими веснушками звезд, выглядывающих из-под четкой линии деревьев вдалеке.       Шейн и Илья накинули на себя только штаны и толстовки после душа, который на самом деле был больше сеансом поцелуев, чем мытьем. Сейчас же они сидят плечом к плечу на ступенях, ведущих к заднему двору, босые ступни касаются холодного дерева, а между ними устроилась тарелка с яблоками, сыром, крекерами и небольшой горкой шоколада.       Шейн подносит кусочек яблока к губам Ильи.       — Кусай.       Илья послушно берет его, зацепив зубами пальцы Шейна так, что тот весело хмыкает и быстро отдергивает руку.       — Мерзавец, — говорит Шейн с теплотой.       — Этого у меня не отнять, — отвечает Илья, пережевывая. Он откидывает голову назад, вдыхая ночной воздух, худи полурасстегнуто, шея пестрит следами их недавнего секса. — Ммм. Пахнет хорошим летом.       Шейн немного задерживает на нем взгляд, на том, как его ресницы отбрасывают тени на щеки, а потом спрашивает:       — Так… чем отличается русское лето? Ну, твое, когда ты рос, — он немного заминается. — Если хочешь ответить. Я не про… — он неопределенно машет рукой, — …я про обычное. Погоду, чем занимался. Хорошие моменты.       Илья жует яблоко и проглатывает, задумавшись.       — Оно… другое, — наконец говорит он. — И при этом такое же, — он забирает тарелку, ставит ее между своих ног и переплетает пальцы с пальцами Шейна, большим поглаживая его суставы. — Здесь все… мягче, наверное. Воздух сладкий. Пахнет деревьями, водой… солнцезащитным кремом, — он подносит нос к шее Шейна, которая все еще слегка пахнет SPF. — Москва летом… громкая. Тяжелая. Асфальт так раскаляется, что жар чувствуется даже через обувь.       — Да? — Шейн заинтересованно ерзает. — Типа жарко как в Торонто? Или хуже?       — Хуже, — отвечает Илья без колебаний. — Меньше ветра. Больше бетона. Метро как сауна, если кондиционер ломается. А когда выходишь со станции, так это вообще ощущается, будто тебя хлопают горячим полотенцем, — он показывает жестом, как это происходит, шлепая ладонью по своему лицу. — Но при этом, я не знаю… в этом есть что-то хорошее. Да, дороги пыльные, но солнце красиво отражается от окон. Киоски с мороженым на каждом углу.       — Какое мороженое? — Шейн оживляется.       Глаза Ильи наполняются тем особенным светом, который всегда появляется, когда речь идет о еде и хороших воспоминаниях.       — О, лучшее. Маленький вафельный стаканчик с ванильным мороженым, очень кремовым, с легким холодком. Или пломбир, он более жирный, более вкусный, — Илья целует пальцы, как шеф-повар. — В обертке с дизайном еще времен Советского Союза. Ты рвешь ее, ешь на ходу, оно тает и пачкает пальцы. У детей из-за этого вечно липкие лица.       Шейн улыбается.       — То есть, по сути, канадское лето, но с русским брендингом.       — Да. Меньше клена, больше… чего-то другого, — Илья отмахивается. — Еще квас на улицах. И ягоды, продающиеся на каждом углу и около магазинов, ближе к концу лета. Старушки сидят с ведрами клубники и малины и кричат, привлекают внимание, чтобы прохожие покупали у них.       — А вы выезжали, ну… за город? Куда-нибудь по типу коттеджа? — спрашивает Шейн.       — Дача, — Илья произносит это слово с особым акцентом. — Маленький домик за городом. Не наш, а… сестры моей бабушки, на самом деле. Очень маленький. Сад, курицы, странные соседи, — он улыбается. — Мы туда иногда ездили, когда я был маленький. Это было мое любимое время. Ты просыпаешься и сразу чувствуешь запах блинов, сырников или оладий. Комары везде. Березы. И звезды, столько же звезд, сколько и здесь.       Шейн сжимает его руку, сердце сжимается от того, как нежно звучит его голос.       — Что вы там делали?       — Хммм, — Илья немного задумывается, но взгляд его не темнеет, просто он погружается в воспоминания. — Ягоды собирали. Бабушкина сестра варила варенье в огромном тазу, после этого еще несколько дней вся кухня пахла сахаром. Мы ели свежий хлеб с маслом и сахаром, смешивали варенье со сметаной. Потом выходили на улицу и весь день только и делали, что играли, а возвращались, полностью извалявшиеся в грязи, и получали от бабушки нагоняй, — он усмехается. — Мы купались в озере, которое… Ну, оно было довольно сомнительным.              — Сомнительное в каком смысле? — спрашивает Шейн, одновременно ужаснувшись и развеселившись.       — Там не видно было дна. Наверное, там до сих пор хранятся какие-то советские тайны. Может, старая подводная лодка, не знаю. Вообще, взрослые запрещали там купаться, даже табличка была, — Илья пожимает плечами. — Но для нас это было лучшее озеро. Вода сверху теплая, а внизу холодная, как смерть, если нырнуть достаточно глубоко. Мы прыгали с маленького причала, устраивали соревнования, кто больше брызг сделает. А по ночам сидели на ступеньках, как сейчас, только дерево там разваливалось, — он бьет пяткой по прочной канадской ступени. — И иногда видели светлячков. В Московской области они были не всегда, но иногда появлялись. Маленькие огоньки, парящие в темноте.       — Ты мне не рассказывал никогда обо всем этом.       — Ты не спрашивал, — просто отвечает Илья. — И еще, когда я думаю о летах до тебя… мне приходится… разбираться, что было хорошим, а что нет, — он снова пожимает плечом, не позволяя настроению испортиться. — Но некоторые вещи были очень хорошими. Дача была хорошей. Маленький балкончик в квартире у бабушки тоже теперь хорошее воспоминание. У нее было так много растений, что окно нельзя было полностью открыть. Летом она ставила там кресло, давала мне книгу и холодный компот и говорила, чтобы я молча читал, — его глаза сужаются. — Это было как в раю.       — Что ты читал? — улыбается Шейн.       — Все, — Илья драматично вздыхает. — Книги о приключениях, где мальчики попадают в магические миры, научную фантастику, хоккейные журналы, классические русские романы. В тринадцать лет я притворялся, что люблю их, потому что хотел казаться умным, — он толкает колено Шейна.       Шейн немного заминается.       — А потом? Когда ты стал старше, но до НХЛ.       — Летний хоккейный лагерь, — с усмешкой произносит Илья. — Точно так же, как у тебя. Просыпаешься рано, идешь на тренировку, в раздевалке стоит запах затхлого пота и дешевого кофе. Приходишь домой, съедаешь все, что есть в холодильнике, засыпаешь мертвым сном. Повторяешь на следующий день, — он мягко улыбается. — Иногда мы ездили на Черное море в Сочи, ладно, не иногда, один раз. Вода была такой теплой, что можно было купаться ночью. Мне это понравилось. Да и все остальное тоже: соль, шум… счастливые и пьяные люди.       Шейн кладет голову на плечо Ильи.       — Ты любишь плавать ночью.       — Обожаю, — Илья целует его в волосы. — А ты? Какое лето было у маленького Холландера?       Шейн тихо фыркает, глядя на озеро.       — Почти такое же. Всегда коттедж. Тот же причал. Те же деревья. Просыпался от того, что папа готовил блинчики, а мама ругалась с пауками на потолке, — Илья фыркает от смеха. — Хоккейные лагеря тоже, да. Я был тем самым странным ребенком, который делал упражнения на асфальте даже при тридцати градусах.       — Я бы влюбился в тебя, — сразу говорит Илья.       — Ты и так влюбился, просто позже, — отмечает Шейн.              — Да, но я бы влюбился раньше. Первая подростковая любовь. Хуже, — Шейн закатывает глаза, но губы остаются в мягкой полуулыбке.       — Мы купались целыми днями. Кожа пахла озером неделями. Мы жгли костры, жарили маршмеллоу, пока они не сгорали, а потом спорили, оно испортилось или просто с корочкой. Мне всегда нравилось гулять ночью, когда все уже спали. Просто… слушать. Чувствовать воздух. Он другой летом. Тяжелый, но приятный.       — Ммм, — Илья крадет кусочек шоколадки, засовывает его в рот. — Да. Ты прав. Воздух здесь приятнее, чем в Москве.       — Высокая оценка, — бормочет Шейн, но при этом он улыбается.       Они сидят молча какое-то время, передавая тарелку друг другу. Внезапно Илья улавливает маленькие зеленые вспышки в траве — те самые светлячки из детства. Где-то вдали, возможно на другой стороне озера, раздается чей-то смех, который легкой рябью добирается до них по воде.       — Знаешь, что мне нравится в канадском лете? — произносит Илья после паузы, голос становится тише.       — Хм?       Он сжимает руку Шейна.       — Что теперь, когда я думаю о лете, я думаю в первую очередь об этом. Не о Москве. Не о даче. Не о Черном море. Я думаю о тебе в глупых шортах, — он снова толкает колено Шейна своим, — и о енотах, которые воруют наши закуски и… — он замолкает на мгновение и добавляет мягче: — О тебе. Всегда о тебе.       Шейн сглатывает, чувствуя комок эмоций, осевший в горле.       — Ты заставишь меня плакать из-за сэндвичей с тунцом и енотов.       — Я очень романтичный человек, — серьезно произносит Илья. — Те же сэндвичи с тунцом — это про эмоциональный опыт.       Шейн смеется чуть дрожащим, но искренним смехом. Он прижимается лицом к плечу Ильи, вдыхая его запах — мыло, дым и озеро, — и позволяет себе расслабиться полностью, переместив на него вес своего тела.       — Эй, Илья?       — Мм?       — Мне нравится, что твои летние каникулы так или иначе привели тебя сюда, в этот момент, ко мне.       Илья прижимает их соединенные руки к губам, целуя Шейна в костяшки пальцев.       — Мне тоже, солнышко, — шепчет он. — Мне тоже.       Они молчат некоторое время. Ночь полностью вступает в свои права, теплая и густая, пахнущая озером и скошенной травой. Тарелка пустеет, за исключением размазанного шоколадного следа и одного пожелтевшего яблочного ломтика.       Они перемещаются на уличный диван. Шейн растягивается на нем, положив голову на подушку, а ноги перекинув через колени Ильи. Его худи задирается, обнажая теплый участок кожи над поясом.       Илья вытаскивает из кармана пачку с зажигалкой. Шейн, как завороженный, следит за его ритуалом курения: зажать стик губами, щелкнуть колесиком зажигалки и прикрыть пламя другой рукой, параллельно делая затяжку, чтобы раскурить сигарету. Его лицо на несколько секунд освещается нежно-оранжевым светом, и Шейн не может оторвать взгляда от такого банального жеста. Илья делает затяжку и откидывается назад, зажав сигарету между двумя пальцами, а свободную руку кладет Шейну на лодыжку, нежно поглаживая кругами по суставу.       — Черт, как это приятно, — бормочет Шейн, пошевелив пальцами ног.       — Это потому что ты старый, — спокойно произносит Илья. — Нужен массаж ног после большого дня драм на озере.       — Отвали, — отвечает Шейн, но оттаивает, когда пальцы Ильи скользят под его пятку и начинают работать над сводом стопы. — Сам ты драматичный. Это не я буквально нырнул в массовую драку в прошлом матче.       — Это было необходимо, — отвечает Илья, как будто это все объясняет. Он выдыхает дым в темноту, затем, зажав сигарету в зубах, поворачивается и по-настоящему начинает массировать, большим пальцем надавливая на узел. — Столько напряжения в этом месте. Неудивительно, что у тебя болят колени.       — Это просто приходит с возрастом, когда ты хоккеист старше двадцати пяти, — замечает Шейн и стонет, когда Илья попадает в особенно болезненное место. — О боже, сделай это снова.       Илья послушно повторяет, его глаза прищуриваются.       — Ты стонешь так, словно я тебя трахаю, — улыбается он.       Шейн издает сдавленный звук.       — Ты не можешь говорить такое как будто между прочим. Вообще-то у нас тут романтичный вечер под звездами и все такое.       — Это нормально, — говорит Илья совершенно невозмутимо. — Трахать своего парня до бессознательного состояния — это нормально.       Он переключается на другую ногу, мягко обхватывает ее рукой, большим пальцем нажимая на подушечку стопы, потом двигается вверх, к лодыжке. Тело Шейна постепенно расслабляется, а плечи опускаются.       Они снова замолкают, Илья докуривает сигарету, ее огонек тускнеет между его пальцами, а после полностью исчезает. Где-то на берегу ухает гагара.       Через некоторое время Шейн, полусонный, говорит:       — Эй, могу спросить кое-что, немного… случайное?       — Мм? — Илья сминает бычок в маленькой керамической пепельнице, стоящей на столике, и снова возвращается к ступне Шейна, словно и не прерывался, но уже двумя руками. — Ты можешь спрашивать у меня, что угодно.       Шейн замолкает, прикусывая внутреннюю сторону щеки.       — В Москве, когда твоя мама… когда она болела. И потом с твоим отцом и всем остальным. Ты часто говоришь про церковь, священников, ты носишь эту цепочку, — он смотрит вниз, где тонкая цепь с золотым крестом едва виднеется из-под распахнутого воротника толстовки Ильи. — Я никогда не спрашивал. Ты… религиозен?       Пальцы Ильи на мгновение замедляются. Затем он кивает.       — Да.       Шейн моргает.       — Типа реально?       — Реально, — повторяет Илья, улыбаясь. — Знаю, шок. Илья Розанов заходит в церковь и не сгорает. СМИ бы сильно разочаровались.       — Я просто думал… — Шейн машет рукой. — Не знаю, что я думал. Ты столько шутишь про священников, иконы, бабушек в платках, я думал, это больше как… культурное.       — Это культурное, — говорит Илья. — Но и не только, — он пожимает плечами, его взгляд на мгновение скользит к их рукам. — Я… верующий, да.       Шейн пытается осмыслить это, ощущая, как его представление об Илье немного меняется.       — Хм, — говорит он.       Илья хмыкает, смеясь.              — Это очень по-холландеровски.       — Я… — Шейн почесывает затылок свободной рукой. — Ты знаешь, что я не верю, да? Вообще.       — Атеист, — говорит Илья, кивая. — Знаю, — он вдавливает большой палец в основание пальцев Шейна, снова заставляя его застонать. — У тебя такой научный мозг. Причинно-следственные связи и все такое. Поэтому для тебя нет никакого магического мужика на облаках.       — Что-то вроде того, — хихикает Шейн и кривит губы. — Тебя это не… беспокоит? Что я в это не верю?       — Нет, — Илья даже не задумывается. — Если бы ты начал цитировать Библию, это было бы раздражающе, — он наклоняет голову. — Пока ты уважаешь мою веру, все нормально. Я не собираюсь тебя обращать в нее. Это не моя работа.       Шейн немного расслабляется.       — Окей. Хорошо, — он хмурится. — Так… что для тебя это значит?              Илья откидывается назад, прислонившись к подушке, на мгновение переводит взгляд вперед, как будто подбирает слова где-то среди сосен.       — Когда я был маленьким, — говорит он медленно, — церковь была просто… местом, куда взрослые приходили шептаться и серьезно выглядеть. Пахло восковыми свечами, пылью и благовониями. Мне нравились иконы, потому что они были красивыми. Золото, цвета, истории. Моя бабушка заставляла меня креститься, целовать их и быть тихим. Я не думал много об этом, — его большой палец рисует ленивые узоры на внутренней стороне лодыжки Шейна. — Позже… когда становилось тяжело, это становилось местом, где я мог сидеть и… не получать ударов за слишком громкое дыхание. Знаешь, ты заходишь, свет мягкий, люди молятся, никто не орет. Даже если ты ни во что не веришь, внутри там… по-другому. Тяжело, но по-хорошему тяжело.       Шейн слушает, морщинка между бровями постепенно исчезает.       — В худшие моменты, — продолжает Илья, его голос становится тише, — после игр я иногда заходил в церковь. Поздно, когда никого не было. Только я да святые, которые смотрели на меня своими большими глазами, — он слегка вздыхает, будто от смущения. — Не знал, что сказать, поэтому просто сидел. Иногда говорил: «Ладно, если кто-то там наверху есть, если что-то вообще существует, мне нужна помощь. Мне нужно что-то, что не будет болеть все время», — он смотрит на Шейна, его глаза ярко-зеленые в тусклом свете. — А потом, через какое-то время, появился ты.       — Ты думаешь… — Шейн ощущает комок в горле. — Бог послал тебе озабоченного канадского хоккейного соперника?       Илья смеется мягко и ярко.       — Может, у Него странное чувство юмора, — он разводит руки. — Я не знаю. Я не претендую на то, чтобы понимать, как это работает. Я не идеальный христианин. Слишком много матерюсь, пью, трахаю своего парня на всех поверхностях, бью людей. Но когда я проснулся рядом с тобой в первый раз, — он пожимает плечами, словно в растерянности, — мой мозг такой: «Окей. Может, кто-то в этом помог.» Когда самолет не падает с неба, хотя все трясутся и шепчутся о своих худших страхах, может, кто-то слушает. Может, и нет. Но мне помогает думать, что есть… что-то, что заботится о нас. Что-то, что хочет, чтобы с нами все было в порядке.       Шейн пристально смотрит на него, сердце болезненно сжимается, как это всегда случается, когда Илья говорит что-то случайно разрушительное.       — Я всегда думал, — признается Шейн, — что если что-то там и есть, то оно не захочет меня. Из-за всего этого… — он неопределенно показывает на себя. — Гей, тревожник, часто ругаюсь.       Рука Ильи скользит выше, сжимает икру Шейна.       — Если есть Бог, и Он не хочет тебя, я начну драку с Ним, — говорит он спокойно. — Я серьезно. Первое, что сделаю, когда умру, это наброшусь на Него.       Шейн удивленно и довольно смеется.       — Ты не можешь просто так избить Бога, Илья.       — Смотри на меня, — говорит Илья. — Я его в облака су́плексом отправлю.       Шейн смеется настоящим смехом, натянутый узел напряжения в груди распускается.       — Ты такой дурак.       — Может быть, — Илья немного серьезнеет, но не отрывает взгляда от Шейна. — Но я правда думаю, что… если что-то там и есть, то это что-то не ненавидит тебя. Если есть что-то, оно смотрело, как ты ухаживаешь за мной в больнице, и думало: «О. Хорошо. Он нашел своего человека», — он улыбается маленькой, кривой улыбкой. — К тому же, если мы будем следовать верованиям моей бабушки, ты вообще будешь относиться к святым. Ты ухаживаешь за больным парнем, кормишь его, любишь своих родителей, даришь очень хорошие оргазмы. Поведение на высшем уровне.       Шейн заливается краской, смеясь и слегка задыхаясь.       — Ты не можешь сказать «святой» и «очень хорошие оргазмы» в одном предложении.       — Почему нет? — плечи Ильи поднимаются. — Секс тоже подарок. Твое тело, твое удовольствие, то, что мы делаем вместе… Это свято для меня, Холлендер. Может, не одобрено церковью, но моя личная религия — это ты, этот дом, моя глупая команда, твоя глупая команда, твои родители. Вещи, которые делают жизнь стоящей.       Шейн становится очень тихим.       Ночь окутывает их. Сверчки. Тихий шелест озера. Бродячий кот, который раньше часто сидел на веранде, прыгает на какого-то невидимого врага и убегает, обиженно фыркая.       Наконец, Шейн говорит:       — Я все еще не… верю. Мне кажется, мой мозг не может, — он сглатывает. — Но мне нравится, что для тебя это так. Что это помогает. Что ты чувствуешь, что ты под присмотром, а не в одиночестве.       Илья кивает, принимая это без возражений.       — Этого достаточно, — говорит он просто. — Тебе не нужно верить в то же, что и я. Ты просто должен верить мне, когда я говорю, что люблю тебя. Все остальное… бонус.       Глаза Шейна вдруг наполняются слезами, и он начинает часто моргать.       — В это я верю, — говорит он, его голос немного хриплый.       — Хорошо, — Илья сжимает его ногу, потом наклоняется и целует его лодыжку, задерживаясь там, его губы дарят коже тепло. — Тогда все в порядке.       Шейн немного сползает, чтобы дотянуться, хватает Илью за шею и затягивает его в мягкий, медленный поцелуй, который на вкус как дым, шоколад и что-то более сладкое.       Когда они отрываются, их лбы касаются друг друга, и Шейн шепчет:       — Если там что-то есть, я рад, что оно привело тебя сюда.       Глаза Ильи мерцают, там что-то нежное и уязвимое, и он улыбается этой легкой улыбкой, которая предназначена только для Шейна.       — Может быть, — шепчет он, — он услышал о тебе вместо этого.              У Шейна нет слов для этого, его горло сжимается, и он просто продолжает бесцельно тереть большим пальцем внутреннюю часть запястья Ильи, наблюдая, как угли в костре рассыпаются на тусклые оранжевые кусочки.       — Ладно, — говорит он через минуту, переключая тему. — Расскажи мне о какой-нибудь русской традиции, от которой я бы оказался в коме.       Улыбка Ильи становится шире.       — Только про одну?       — Начни с более простых, — говорит Шейн. — Постепенно поднимай уровень.       — Хм, — Илья запрокидывает голову, думая. — Ладно. Православная Пасха.       Шейн моргает.       — Это ведь просто… яйца и свечи?       Илья на самом деле фыркает.              — Ты думаешь, что моя церковь освещает яйца, жжет свечи и уходит домой? Нет, солнышко. Ты стоишь. Три часа. Минимум. На службе в полночь. Вся церковь заполнена до отказа, все набиты внутри, везде дымят благовония. Священник поет всю литургию, потом идет с крестом вокруг церкви, звонят колокола. Ты следуешь. И все это время стоишь, — он поднимает бровь. — Ты, мой дорогой канадец, вырубишься через двадцать минут.       Шейн представляет это — стоять зажатым между незнакомцами, ощущать дым благовоний в горле — и действительно вздрагивает.       — Да нет, я бы умер. Меня бы пришлось вытаскивать за парку.       — В церковь нельзя заходить в парке, — Илья говорит это серьезно. — Это неуважительно.       — Еще хуже, — Шейн стонет. — Что еще?       — Русский Новый год, — говорит Илья. — Ты думаешь, что Рождество — это большое событие, но для нас Новый год — это… все. Вся страна останавливается на мгновение. Ты готовишь два дня подряд, стол ломится от салатов, разных блюд, мяса, селедки, шампанского. Ешь и пьешь до утра. Потом идешь к другим людям и делаешь то же самое.       — Два дня готовки? — ошарашенно спрашивает Шейн.       — Два дня готовят бабушки и мамы, — уточняет Илья. — Ты нарезаешь так много всего, что пальцы забывают, как быть прямыми, как и ты в целом. А если ты не съешь все, ты оскорбишь весь свой род. Моя тетя как-то заставила меня съесть четвертую тарелку салата, потому что подумала, что я выгляжу «слишком худым для НХЛ». Мне было семнадцать.       — Объясни мне, как ты вообще не умер, — говорит Шейн. — Только от своей тети.       — Я очень упрямый, — Илья говорит. — Еще я тайно отдал половину салата собаке.       — Монстр, — бормочет Шейн, но улыбается.       Глаза Ильи заблестели.       — Еще русская сауна.       — Это баня, что ли? — спрашивает Шейн. — С этими… палками?       — Не палки, веник, — возмущенно поправляет его Илья. — Специальный пучок сухих березовых или дубовых веток с листьями. Полезно для здоровья.       — Вы буквально бьете ими друг друга, — Шейн указывает. — Голые. В комнате, такой жаркой, что мои брови просто сгорят.       — Это массаж, — все еще глубоко оскорбленно произносит Илья. — Положительно влияет на циркуляцию крови. Ты заходишь, потеешь, кто-то бьет тебя веником, потом выбегаешь на улицу и прыгаешь в снег или в прорубь, — он окидывает взглядом Шейна с ног до головы. — Ты замерзнешь насмерть за одну секунду.       — У меня будет сердечный приступ, — говорит Шейн. — Мое сердце просто откажется работать.       — Может, мы попробуем когда-нибудь, — задумчиво говорит Илья. — Очень хорошо для восстановления. Еще будет весело смотреть, как ты кричишь.       — Абсолютно точно нет, — говорит Шейн. — Я едва пережил холодные ванны с командой.       — Ты выжил после секса со мной, — говорит Илья. — Ты выживешь и в бане.       Шейн заливается краской.       — Это не то же самое.       — Это горячее, — Илья соглашается с улыбкой и снова начинает массировать его ступню. Шейн слегка пинает его свободной пяткой.       — Ладно, теперь давай канадские традиции, которые тебя шокировали.       Взгляд Ильи становится отрешенным, как всегда, когда он собирается произнести язвительное замечание.       — Когда я впервые увидел, что люди говорят «извините», если в кого-то врезаются, — говорит он. — Я подумал, что у всей страны поврежден мозг. Вы извиняетесь за то, что существуете.       — Это просто манеры, — возражает Шейн.       — Это невроз, — говорит Илья. — Еще… — он обвиняюще указывает на дом. — Кленовый сироп на все. Когда твоя мама наливала его на бекон, я почти вызвал священника.       — Ты буквально пьешь рассол из-под огурцов и называешь его соком, — смеется Шейн.       — Это вкусно и целебно, — Илья говорит. — А потом… пути́н.       — Ты любишь путин, — говорит Шейн. — Ты поглощаешь его тоннами.       — Да, — признается Илья. — Но когда я впервые его увидел, я подумал: «О, они взяли прекрасную картошку фри и убили ее коричневым соусом и сыром, который скрипит». Я был оскорблен.       — А теперь? — подталкивает его Шейн.       — Теперь я буду бороться с ребенком за последнюю порцию, — говорит Илья. — Развитие персонажа.       Шейн улыбается мягко.       — А как насчет Дня Благодарения?       — Вся страна ест огромную птицу и благодарит… кого? Землю? — Илья разводит руками. — У нас такого нет. Когда я впервые пошел в дом моего товарища по команде и там была огромная индейка с начинкой, а его жена заставила всех сказать, за что они благодарны, я подумал, что оказался в американском фильме.       — Ты, наверное, плакал, — говорит Шейн.       — Я не плакал, — протестует Илья, затем морщится. — Ладно, может, немного. Она сказала очень красивую речь о том, что я часть семьи. У меня глаза стали… потными.       — Твоя душа вспотела, — улыбается Шейн.       — Заткнись, — Илья легонько толкает его в икру. — В любом случае, ваши традиции не такие уж плохие. Мне нравится ваш День Благодарения. Мне нравится смотреть хоккей на замерзшем пруду и пить горячий шоколад из термоса. Мне нравится, что вы вешаете крошечные огоньки на всю зиму, чтобы было не так темно.       Шейн нежно обхватывает его затылок.       — Мне тоже нравятся твои традиции, — говорит он. — Даже эти безумные новогодние марафоны с едой. Даже эти странные салаты с десятью слоями.       — «Странные салаты» — это оскорбление, — ворчит Илья. — Но я ценю, что ты их пробуешь.       Они на минуту затихают, просто слушая, как кричат гагары и как озеро мягко плещется о причал.       Затем Шейн говорит:       — Это как-то дико, на самом деле.       — Что именно? — спрашивает Илья.       — Что мы сидим здесь, в… чем бы это ни было, — Шейн неопределенно показывает на темноту, — и говорим про Пасху, путин и баню с веником, и как-то все это… вписывается. Как эта странная канадско-российская Франкенштейнская жизнь, которую мы построили.       Илья долго смотрит на него взглядом, наполненным теплотой и спокойствием.       — Это не Франкенштейн, — тихо говорит он. — Это… лоскутное одеяло. Маленькие кусочки отовсюду. Из моего детства, из твоего, из команд, из городов, из гостиниц, из волчьих птиц. Сшито вместе. Сзади, может, и уродливо, но спереди — тепло. Под ним очень хорошо спать.       Грудь Шейна наполняется теплом и болью.       — Ты стал слишком поэтичным, Розанов, — говорит он.       — Заткнись и дай мне побыть романтичным хоть раз, — ворчит Илья, но улыбается.       Шейн, в свою очередь, убирает с Ильи ноги и ползет по дивану на коленях, после чего усаживается сверху к нему лицом и обнимает за плечи.       — Ты моя любимая традиция, — шепчет Шейн в его шею.       Руки Ильи тут же поднимаются, ладони расправляются на спине Шейна, прижимая его к себе.       — Ты моя любимая вселенная, — шепчет Илья в его волосы. — Даже когда ты разрушаешь мою жизнь кленовым сиропом.       Шейн хихикает, прижимаясь к его телу.       Они остаются долго в таком положении, окутанные друг другом, летним воздухом и слабым запахом дыма. Делятся историями детских воспоминаний о летних днях, о хоккее, липких эскимо Шейна, бесконечных московских ночах Ильи, как его мама приносила во двор арбузы, а дети бегали до двух часов ночи.       Некоторые воспоминания немного болят по краям; другие теплые до самого конца. Они держат их вместе, передавая друг другу как нечто ценное, сшивая еще одну строчку в этом странном, совместном лоскутном одеяле между ними.