The Itch

Музыка долбила по ушам. Слоняющиеся тела тут и там сталкивались между собой, разливая напитки на пол, который, по всей видимости, никогда не мыли. В паре мест он был похож на клейкую ленту, воняющую сырым мясом и блевотиной. Ту, которую вешают, чтобы ловить насекомых. В целом, мухи любители слетаться на дерьмо. Видимо поэтому в этом блядушнике, пропахшем спиртом, травой, мочой и хер знает чем еще, — так много людей. — Не кисни, — крикнула в ухо Иери, подмигнув и удалившись в толпу с какой-то девчонкой со странным шрамом на лице. Оставила Сугуру тереться у барной стойки, чтобы тот продолжил уворачиваться от пьяных тел в одиночестве. Тоже мне — подруга. Затащила под предлогом скучного времяпровождения в общаге, а в клубе одной девушке может быть небезопасно. «Хочется компании, чтобы не сидеть в углу скромной девственницей, к которой клеится каждый второй имбецил». Сугуру справлялся со своей задачей идеально. Все имбецилы стали клеиться к нему. В очередной раз проводив тяжелым взглядом какого-то особенно настырного идиота, он прикусил колечко в губе и выдохнул, прикрывая глаза. Он должен следить за тем, чтобы с Иери ничего не случилось? Та уже давно пропала из виду, растворяясь в толпе на танцполе. Кто бы мог подумать, что такая прилежная ученица медицинского — любитель побегать по подпольным клубам. Бармен склоняется ближе, пытаясь перекричать музыку, но все равно остается рыбой, что безмолвно шлепает губами. Легкий взмах руки и отрицательное мотание головой. Сугуру не собирался ничего здесь пить. Хрен его знает, чем это может обернуться. И герпес — самое безобидное из всех вариантов. Взгляд заскользил по помещению, мелькающему яркими цветами дешевых прожекторов. Помимо танцпола, который занимал восемьдесят процентов всего клуба, у стен можно заметить изодранные временем, такие же липкие и грязные, как и все вокруг, диваны. На них «отдыхали» те, кто уже не мог стоять на ногах. Ну и трахались на них тоже, полагая, что никто не замечает то, как руки подлезают под короткую юбку. Или просто им было похуй. В холодильнике стояли закрытые бутылки пива. Более безопасное пойло, чем коктейль в стакане со сколами по всему периметру. Указал пальцем, кинул деньги, ударил по крышке, оперев о стойку. Прохладная жидкость приятно освежила загнивающие от запахов внутренности. Сколько еще ему здесь торчать? Ждать, пока чертова Секо не налижется со своей новой пассией? А если те решат еще, что петтинг — хороший товарищ, чтобы разбавить сегодняшний вечер? Сугуру придется держать свечку? Люди толкались, смеялись и пытались разговаривать, перекрикивая какой-то отвратительный техно. Такое врубают, когда в голове уже совсем не остается складных мыслей. Тогда вставляет. Но сейчас непонятно от чего барабанные перепонки страдают больше: этот отвратительный трек или очередной комплимент, который проорал прямо на ухо какой-то убитый мужик. — Охуенное тату, чел! — поплывший взгляд приковался к шее. — Покажешь, че еще есть? Может в местах поинтересней… Сугуру хмыкнул. Дешево. Средний палец возник перед облизывающимся лицом, прежде чем он наконец отошел от барной стойки. Взгляд вновь заскользил вокруг, в надежде найти более спокойное место. И желательно не там, где особенно ебанутый парень уже откровенно насаживал на себя девчонку в короткой юбке. Как вдруг он заметил что-то интересное. У дальней стены стояли двое: какой-то коренастый тип в клетчатой рубашке и высокий худощавый парень с довольно феминной внешностью. У высокого были такие волосы, будто он только что окунул их в белизну, и они сожглись до такого тотал блонда, после которого люди обычно лысеют. Он высунул язык, что-то демонстрируя. И когда увидел согласный кивок, спрятал его обратно, залезая рукой в карман. Но коренастого не устроила такая передача веществ. Он схватил парня за ворот и притянул к себе, впиваясь губами, вылизывая языком. Сугуру скривился, уже почти продолжив заниматься поиском уединенного места, как внимание вновь приковалось к развернувшейся сцене. Блондин так сильно вмазал ему по носу, что тот шагнул назад и свалился куда-то в толпу. На лице расплылась усмешка. Неплох. Парень вытер губы рукавом и отряхнулся, выпрямляясь. В анфас он был еще симпатичнее. Даже в этом полумраке и бесконечных эпилептических морганиях света — выделялись яркие голубые глаза. Кстати, прямо сейчас они заинтересованно смотрят перед собой, изучая Сугуру с некой оценкой. В сегодняшние планы не входили неожиданные знакомства и беспорядочные половые связи. Но, когда прямо на ухо промурчало: — Хочешь развлечься, красавчик? Сугуру был готов пересмотреть расписание дел. Взгляд заскользил по лицу, ресницы и брови которого были такими же белоснежными, как и волосы. Кстати, они не выглядели как солома. Может альбинос? Парень позволял разглядывать себя, как товар на витрине, терпеливо сохраняя ухмылку и горящий взгляд, пока покупатель примет решение. Но или Сугуру слишком уж долго не давал ответной реакции, или человек перед ним был чересчур наглым — он перехватил бутылку своими тонкими длинными пальцами и припал губами к горлышку. Запрокинув голову, он продемонстрировал как дергается кадык при глотке. Нарочно или случайно, с уголка губ вытекло несколько блестящих капель. Напившись, парень снова встретился с ним взглядом, облизываясь. Сексуально, хуй поспоришь. — Сатору, — вновь промурчал на ухо он, возвращая напиток владельцу. — Я думал, что дилеры не представляются, — также близко поддавшись, усмехнулся Сугуру. — Бывают исключения, — улыбнулся тот, касаясь мочки уха, в которой висел тоннель. По спине пробежали колючие мурашки. — Не употребляю. Парень отстранился, чтобы насмешливо заглянуть по отдельности в каждый глаз, после чего еще раз облизал его силуэт с ног до головы. — Пришел сюда выпить пива? — рассмеялся Сатору, возвращаясь. — Ты вроде с девчонкой был, — мочку уха слегка прикусили. Приметил его раньше? Интересно. — Она кстати у диджейки уже вовсю лапает сиськи франкенштейна. Сугуру не смог сдержать смешка. Глазастый. И шрам на лице заметил. — Но не беспокойся, — продолжил он, прижимаясь ближе. — Я ее знаю. Никуда не уведет. Так что… можешь тоже расслабиться и дать себе отгул от реальности. Настырный. Может в этом клубе действует какая-то группировка, специально разделяющая компании? По одному проще сломить на какое-то дерьмо. Сугуру стойко терпел чужие прикосновения к торсу и притирания бедер. Хотя не то чтобы те доставляли какой-то дискомфорт. Наоборот, внутренности зачесались, а под кожей прокатился жар. Но, как бы это долговязое тело не липло, — атмосфера вокруг не становилась краше. Сугуру уперся рукой в грудь, слегка отстраняя от себя. Колечки в ухе звякнули о зубы. Да, глаза и правда интересного оттенка. Но, что еще интереснее — зрачки были лишь слегка расширены, говоря о трезвости рассудка. Ну, хотя бы частичной. Пальцы неуверенно заскользили выше, отмечая то как улыбка на лице напротив становится шире. Коснулись тонкой шеи и зарылись в волосы на затылке. Мягкие. Черт возьми, что он с ними делает, имея такой оттенок? Сугуру потянул на себя и лизнул языком ушную раковину. Тот усмехнулся, притягивая за талию. — Ты не обдолбан? На языке плацебо? — Экстази. В тонкой пленке, чтобы не растворялась. Нельзя употреблять на работе. Сотрудник месяца. Кто бы мог подумать, что даже в этой сфере существуют какие-то правила. И кто-то умудряется их соблюдать. — Но моя смена почти закончена, — сладко проворковал он, вновь прикусывая и оттягивая украшения. — Могу поделиться. Или всем было похер. Сатору демонстративно высунул язык, на котором ярко выделялась круглая таблетка. Невооруженным взглядом (да и в целом, в подобной атмосфере), практически невозможно было заметить упаковочный блеск. Он поднял ее пальцами и аккуратно стянул пленку. Поддерживая зрительный контакт, Сугуру все еще метался между тем, чтобы свалить отсюда к чертям собачьим, пока не натворил делов. И тем, чтобы попросить двойную дозу. Все-таки парень был очень привлекательным. Большой палец надавил на нижнюю губу, призывая приоткрыть рот, когда Сатору вернул препарат на свой язык. И стоило лишь чуть поддаться искушению, раздвинув челюсть — как в губы впились, настойчиво проникая языком. Привкус чего-то приторно сладкого поглотил горечь алкоголя, растворил в себе. Сатору скользил по небу, зубам, сплетался с его языком, все это время крепко придерживая за затылок. Но Сугуру и не думал отстраняться. Все еще держа в руке бутылку, он не мог в полной мере насладиться прикосновениями к чужому телу, но все же притягивал в ответ, кусая губы. Музыка постепенно заглушалась, уходя на второй план, превращаясь в густой кисель, что обволакивал сознание. И голосов не стало слышно. Только по едва заметным вибрациям можно было понять, что Сатору стонет в поцелуй. Сладко. Мысли поплавились, смешиваясь в один тягучий поток. Тело стало ватным, непослушным. — Плывешь? — раздалось из-под толщи воды. Чужие губы двигались слишком медленно. Язык стал тяжелым и неповоротливым, отчего удалось лишь шумно выдохнуть в ответ, ощущая как тепло разливается по телу. Мир потерял резкость. Единственной точкой соприкосновения с реальностью остались руки, лежащие на его талии. Сугуру прижался спиной к стене, не помня как оказался около нее. Шепот, обжигающее дыхание, вибрации каких-то далеких звуков растворялись и тонули внутри. Казалось, что кровь движется так медленно, что стоит закрыть глаза и он уснет. Открыты ли его глаза сейчас? Темно и ярко одновременно. Так бывает, когда засыпаешь пьяным в такси. Дышать нет необходимости. Липкий пол приятно щелкает под ногами, если чуть потоптаться на месте. Пространство обволакивает мягким одеялом. Как в джакузи. Или в болоте. А потом замедляющийся пульс рванул, будто кто-то вдавил педаль газа в пол. Сердце пропустило удар и забилось с бешеной скоростью где-то в горле. Вата сгорела, как тополиный пух — стоило адреналину выплеснуться в кровь. Сугуру распахнул глаза, не вспомнив, когда закрыл их. Вокруг все мелькало так резко и быстро, но он видел каждый оттенок, даже если тот появлялся всего на мгновение. В поле зрения возникло любопытное лицо. Глаза без радужки заглядывали в душу, анализировали его собственные. Ожог от прикосновения к шее разлился по телу. Под кожей зазудело. — Ну приветик, — улыбнулся Сатору, оценивая момент «прилета». — Уже проснулся? Необходимо было двигаться. Прямо сейчас. Черт возьми, если он застынет еще хоть на секунду — сердце разорвется в клочья. Лопнет, как передутый воздушный шар, заливая все вокруг своей кровью. Музыка врубилась обратно, втекая в уши, вплетаясь нитями под кожу, каждая клеточка которой зудела под одеждой и нуждалась в прикосновениях. Воздух стал густым, осязаемым, не втягивался во внезапно слипшиеся легкие. Одежда прилипла к лопаткам от пота. Открытый ворот душил, и пришлось оттянуть его пальцами, чтобы вдохнуть. Сатору схватил его за запястье, приложив руку к своей щеке, отвлекая внимание, перекрывая собой кислородную панику. Мгновенная волна жара прошлась по внутренностям, а на лице напротив расплылась хищная, почти безумная улыбка. Сугуру прочитал по губам: «Идем». И позволил утащить себя в сторону бесконечно движущейся толпы. Идея была отличной. Толкаясь в этой живой субстанции и прикрывая глаза от того, насколько глубоко проникает бит музыки, Сугуру чувствовал плавные пульсации от любого прикосновения. Границы собственного тела стирались, заставляя забыть, где заканчивается его рука и начинается чужая. Он стал частью бесконечного потока, наслаждаясь растворением. Зажигалка подпаливала пальцы, а на кожу капал раскаленный воск. Тело двигалось само, пропуская через себя музыку, становясь с ней одним целым. Рука Сатору скользнула по пояснице, ощущениями растекаясь внизу живота, заставляя мышцы сокращаться в предвкушении. Каждый раз, когда бедра сталкивались в такт, между ними вспыхивали искры. Жарко. Слишком жарко, но отстраниться невозможно — тогда Сугуру сгорит заживо. Кто-то пролил на них пиво — холодные капли коснулись предплечья, возвращая в секунду реальности. Мокрое пятно на одежде холодило, и Сугуру, сам не зная зачем, провел ладонью по влажной ткани, сжимая ее. Сатору проследил за этим движением с жадным поглощением. Челюсть свело едва заметной судорогой. Зубы не смыкались, наезжая друг на друга, скрежетали так сильно, что хотелось вцепиться во что-то. Язык механически скользил по небу, и от этого по позвоночнику пробегали мурашки. Сугуру поймал себя на том, что взгляд ищет чужие губы в желании прижаться, прикусить, чтобы снять это навязчивое, почти болезненное напряжение. Движений и мимолетных касаний в толпе становилось критически мало. Сквозь чужое плечо взгляд уловил знакомое лицо. Иери весело смеялась, обнимая девушку, с которой исчезла. Отлично. Жар разрастался внутри, необходимо было выплеснуть энергию. Сердце раздулось во всю грудную клетку и пыталось выбить ее. Сатору вновь привлек к себе внимание, касаясь лица. Мгновение, на которое они столкнулись взглядами, растянулось в минуту. Сугуру мог сосчитать каждую ресничку, если бы захотел. Видел, как пульсируют огромные зрачки, перекрывая голубую радужку. То, как в них отражается его собственный обезумевший образ. Пугающий и одновременно будоражащий нутро. Глубокая и темная бездна простиралась прямо перед ним. Весь свет, весь звук впитывался в эти черные дыры. И сейчас он находился прямо в горизонте событий. Застывший на месте для других. И бесконечно движущийся для него. Челюсть Сатору слегка заходила. Сугуру схватил чужой ворот и притянул к себе, впиваясь губами. Язык влажно скользнул в рот, сплетаясь, задевая небо, которое наверняка также чесалось, как и его собственное. Вулканическая волна хлынула прямо от губ, проникая в каждую клеточку, что умоляла быть задетой. Слюна стала вязкой, тягучей. Хотелось пить. Не целоваться, а вбирать в себя дыхание и обилие влаги с привкусом сахара и алкоголя, которой у него во рту так не хватало. Пальцы Сатору были горячими — нет — обжигающими. Они пересчитали ребра, скользнув под одежду. Задержались на торсе, очерчивая легкий рельеф. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о том, что он больше не контролирует свое тело. Оно живет само, сминая чужие ягодицы, протискивая бедро между ног и потирая возбуждение. Сатору рвано выдохнул ему в губы, выгибаясь навстречу так сильно, будто если он расслабится — мышцы сведет судорогой. Под губами бешено бился пульс, когда зубы сомкнулись на влажной коже шеи. Запах Сатору терпкий, вперемешку с табаком и каким-то дешевым цитрусовым парфюмом. Сугуру втянул его носом, чувствуя, как от этого запаха тянет внизу живота. Хотелось вжаться лицом в чужую шею и вдыхатьвдыхатьвдыхать, пока не откажут легкие. Как же хорошо, что он понимает, чего хочет Сугуру прямо сейчас. Если бы тот был один — уже панически искал бы любого, кто знакомился с ним этим вечером, лишь бы почувствовать прикосновения. Кожа Сатору в ярком свете была почти белой. Такой же, как шелковистые волосы, которые сжимали пальцы. На вкус как сахарная вата. Или соленая карамель. Или горький шоколад. Может, ванильное мороженое? Скорее всего так, иначе Сугуру не может объяснить себе непрекращающееся желание вылизывать ее снова и снова. И его собственные татуировки на шее уже были перекрыты слоем слюны. Притираясь бедрами они сплетались ногами, руками, языками, утопая в собственном сердцебиении и шумном потоке вокруг. Мир сузился, фокусируясь на одном единственном всепоглощающем желании: Слиться в одно целое. Танец превращался в подобие жуткой трапезы. На секунду музыка исчезла, не стало ни бита, ни голосов — только глухой стук в висках и чужой взгляд, застывший где-то между слоями глазного яблока. Звук вернулся, ударив по затылку, Сугуру снова выгнулся в чужих руках. Зубы царапали кожу на ключице, отчего Сатору шипел, но лишь сильнее вжимался в него бедрами. Сугуру чувствовал его возбуждение через тонкие джинсы, и крыша сносилась ураганным ветром. Хотелось раздеться прямо здесь и сейчас, наплевав на окружающих. Бросить одежду на этот липкий пол, развернуть к себе виляющий зад и войти до упора, считая звезды. Смотря в эти безумные глаза кажется, что это единственный смысл в круговороте жизни и смерти. Стоит увидеть их и можно умереть. Сугуру хотел вылизать их. Попробовать на вкус. Он знал этого человека всю жизнь. Уверен, что знал. Иначе как объяснить, что он читает мысли? — Твое имя? — вопрос прозвучал так ясно и четко, будто они находились в этом помещении вдвоем. — Сугуру. — Сугуру, — сладко выдохнул он, проникая языком в ухо так глубоко, будто хотел почесать мозги. Сугуру вздрогнул, сильнее сжимая ягодицы и притягивая к себе. Тот лишь усмехнулся, заглядывая в глаза и зубами оттянув колечко в губе. Затем скользнул рукой вниз, к ширинке джинс. Расстегнув пуговицу слишком быстро, он просунул ладонь под одежду. Сугуру захлебнулся воздухом от обжигающего прикосновения через ткань боксеров. Сатору хмыкнул, нащупывая то, что искал, и его невероятно огромные зрачки стали еще больше. — Я знал, — выдохнул он прямо в губы, обводя мокрое пятно у головки. — Я знал, что у тебя большой. Переферийное зрение выхватило пару заинтересованных взглядов, но на них было плевать. Пусть кривятся и обсуждают. Пусть хоть дрочат на происходящее. Ничто не заставит его отказаться от этих ощущений прямо сейчас. Зубы готовы разорвать сонную артерию любого, кто хотя бы попробует их разделить. Одно прикосновение сливалось в другое. Они уже почти стали одним человеком. — Идем, — Сатору потащил его за запястье, вливаясь в поток пульсирующего хаоса вокруг. Сознание вспышками выхватывало кадры реальности. Толпа, сквозь которую они пробиваются. Силуэт на двери. Кабинки из фанеры, с облупленной краской. Дверь держащаяся на одной петле. За другой слышны ритмичные удары и приглушенные всхлипы. Сатору рванул ближайшую свободную и закрыл щеколду, что держалась на честном слове. Тесно. Унитаз с поднятым сиденьем, разводы на стенах и полу. Но блять, как же сладко прижимать это тело к стенке, вновь вдыхая его аромат. — Мне нельзя спать с клиентами, — опалило ухо. — Тогда не засыпай, — собственный голос был хриплым и низким. Голодным и таким же вибрирующим, как распирающее стенки черепа желание. Рука скользнула под расстегнутые, вероятно еще на танцполе, скинни джинсы. Сатору застонал, вжимаясь в его руку. Он весь мокрый. Истекает смазкой так, будто воздерживался от секса несколько лет, и вдруг его довели до состояния на грани жизни и смерти. Сугуру чувствовал, как под его одеждой происходит то же самое. Кадр вновь сменился. Как будто он листал их на старом пленочном фотоаппарате. Сатору стоял на коленях, прижимаясь щекой к выпуклости на джинсах. Все вокруг: грязный пол, запах хлорки, облупленная краска — размылось, становясь фоном для главной детали. Зрачков, пульсирующих в такт музыке, долбящей где-то за закрытыми дверьми. И в такт сердцебиения Сугуру. В ушах стучала кровь. Взгляд из под белых ресниц был таким покорным, но на дне плещется бурлящее желание, кислотой разъедающее органы. Голод. Такой, как в том немецком грязном фильме про духи. Сатору сожрет его. Выпьет всю кровь до последней капли. И не насытится. Продолжит вылизывать пол и нюхать одежду, лишь бы еще раз ощутить вкус на языке. Влажные губы провели по ткани и нос шумно втянул воздух. — Сугуру… Голос прозвучал так близко. Нет. Он раздался прямо в голове: У меня чешется в горле. Пламя ударило под дых. Он прижал его лицо еще сильнее, сжимая волосы. В другой реальности Сугуру осуждал парочек, ебущихся на публике. В этой — он стоит в обоссаном туалете, готовый кончить от собачьего обожания в чужих глазах. Пальцы в волосах сжимаются, веки тяжелеют, а белые ресницы дрожат как на морозе. Нос тычется в расстегнутую ширинку и втягивает воздух так, будто это последний глоток перед погружением под воду. Сатору поднимает лицо. Слюна тянется от губ к ткани, поблескивая в тусклом свете единственной уцелевшей лампы. В этой улыбке нет ничего человеческого. Голос вновь отскочил от стенок черепа: — Снимай… Сатору смотрит так, будто пришел в дорогой ресторан. Подмечает каждую деталь, пробует на вкус и тут же отстраняется, смакуя. Головка опустилась на высунутый язык, и по телу прошли электрические разряды. Никто не двигался, но в этом безумном зрительном контакте, читалось нарастающее нетерпение с обеих сторон. То, как сводит мышцы от этого бездействия. Что-то рвалось наружу, когтями разрывая кожу, пыталось пробраться к свету. Но весь свет был поглощен в черной дыре. Чешешься? Член проникал глубоко. Настолько, что Сугуру казалось, что он достигает желудка. И так легко, будто в банку принглс, смазанную лубрикантом. Кадры вновь начали сменяться один за другим, в бесконечном бешеном ритме. Сатору втягивает кожу на яйцах, пока влажный член лежит на его лице. Возвращается широким мазком языка к головке. Слюна капает с него, будто он болеет бешенством. Руки заняты. Он мастурбирует себе, ни на секунду не закрывая глаза и рот. Единственная точка притяжения — глаза Сугуру. Скорее даже что-то за ними. Тень. Свет. Звуки. Влажные, ритмичные. Где-то за спиной раздаются несуществующие чужие стоны и ритм музыки, сливающийся с бешеным сердцебиением. Существует только рот, который хочет поглотить его целиком, и глаза, которые не закрываются. Хочу, чтобы ты кончил мне в рот. Красные припухшие губы. Такие мягкие. Он видит каждую складочку. Язык обволакивает. Чересчур длинный и широкий, касается там где необходимо. А щеки втягиваются так, что все естество Сугуру готово выплеснуться наружу. Глухой стон из собственной груди эхом смешался с грязным, похабным хлюпаньем между ног. Сатору мычит. Вибрация щекочет где-то за затылком, отдельно от тела. Спираль внутри уже наматывала органы, как мясорубка. Еще секунда. Еще одно движение… Сперма вливается глубоко в глотку, и Сугуру сглатывают вместе с ней. Поглощает безумие в глазах. В них он видит только собственное отражение. Темнота и стихающий гул крови. Сколько прошло? Секунда, минута, час? Между пальцев осталось несколько вырванных прядей. На лице внизу нарисована такая сытость, что кислота в собственном желудке выделяется обильнее, требуя насыщения. Трахни меня. Голос хриплый, будто горло терли наждачкой. Зато, наверняка, оно больше не чешется. Дверь протестующе скрипит, когда в нее рывком впечатывают тело. Сатору не сопротивляется. Выгибается, бесстыдно прижимаясь задом к его бедрам. Сколько они знакомы? Пару лет уже точно, иначе как объяснить, что руки Сугуру знают где надавить, чтобы стоны текли по венам вместе с музыкой? Он скользит по плоскому животу до самых ребер. Хочется проникнуть пальцами прямо под них. Соски встают от малейшего касания, и кожа покрывается мурашками. Сугуру чувствует их как свои собственные. Пальцы тянутся к подбородку, собирая влагу, но их тут же перехватывают алые губы. Свои или чужие? Язык скользит между фаланг, когда рот втягивает их с причмокиванием. Кажется, кожа промокла насквозь. Зубы прикусывают в сладкой усмешке. И зад сильнее трется об уже вставший член. Сугуру протискивает свое бедро между тощих ног, заставляя их раздвинуться шире. Пальцы безошибочно находят гладко выбритый вход. Мне нельзя спать с клиентами. Хочется назвать Сатору шлюхой. Стонет он тихо, то отдаляясь, то приближаясь так, будто Сугуру раскачивает качели. Время тянется как жвачка. Каждое движение — по капле собирать ртуть с пола. Внутри горячо, узко. Тело дрожит и выгибается сильнее, когда Сугуру проводит языком по позвоночнику, задирая одежду. На вкус все еще как мороженое. И тает также, каплями стекая между бедер. Третий палец — и уже становится невыносимо. Но от вида того, как подмахивает зад, стараясь насадиться глубже, — перед глазами на секунду плывет. Но затем фокус возвращается вновь, с невыносимой концентрацией на происходящем. Белые пряди прилипли ко лбу, что прижимается к стене, оставляя влажный след. Глаза широко распахнуты, а губы сомкнуты. Или наоборот. Член упирается в мокрый вход, головка скользит, надавливает, проваливается. Пальцы скользят по внутренней стороне бедра. Медленно. Настолько, что время натягивается тонкой леской, намереваясь разрезать шею. Все так близко. Настолько, что можно увидеть, как движутся атомы. Капля крови стекает по губе и капает на пол. Он что-то шепчет. Быстреебыстреебыстрее Сатору затягивает внутрь себя точно также, как втягивал щеки на члене. Тесно. Невыносимо, блять, узко и горячо. Хотелось сесть на электрический стул, лишь бы избавиться от судороги в мышцах. Он толкнулся сильнее, звонко сталкиваясь кожей. И время продолжило свой ход. Бедра шлепают о ягодицы, хлипкая дверь трясется от давления, кто-то кричит. Или шепчет. Собственное имя отскакивает от стенок черепа, разрушает болезненную концентрацию на мокрых волосах, которые оттягивают пальцы. Зубы впиваются в шею, а рука тянет сильнее, заставляя откинуть голову на плечо. Сатору смотрит в потолок. Неизвестно, что он видит, но выглядит так, будто вселенная познает основы мироздания. Его член мокрый, продолжает течь и пульсировать в руке Сугуру. Он стал продолжением его тела. Они с Сатору один человек. С одним дыханием, пульсом, этим бесконечным экстазом. Сугуру готов поклясться, что чувствует себя, когда надавливает ладонью на плоский живот. Он так глубоко. И с каждым движением проникает все глубже. Еще чуть-чуть и проникнет в горло, из которого доносится что-то нечленораздельное. Сварочные искры отлетают от позвонков. Сознание меркнет, выхватывая тугое сжатие, пятно белой жидкости на двери и хриплый смех. Это длится всего мгновение. И целый час, что тягуче плывет перед глазами. Наслаждение проникает в каждую клетку тела, расширяет сосуды и бьет по затылку, сбрасывая давление, что кипит внутри. Но этого недостаточно. Жар поднимается из глубин вновь, а сердце лишь ускоряет ритм. Сводит челюсти, и в следующий миг он видит, как сжимает чужие бедра, поддерживая на весу. Сатору откидывает голову на стену и не знает, куда деть свои руки. Гладит ими свое тело, зарывается пальцами в растрепанные волосы Сугуру, соскабливает краску с двери позади. Мне кажется, что я люблю тебя. Его губы не двигаются, но Сугуру слышит каждое слово, как если бы оно было его собственной мыслью. Или... он произнес их сам? Сатору стонет идеально. Почему люди еще не создали такой музыки? Ее можно включить на полной громкости в вакуумных наушниках и слушатьслушатьслушать, пока не лопнут барабанные перепонки. Разболтавшаяся щеколда звенит аккомпанементом. Пот стекает со лба, по шее, проникает под ворот и щиплет царапины от коротких ногтей, пытающихся оторвать от него кусок. Все происходит автоматически. Так, будто тела знали, что делать еще до того, как они вошли в туалет этого клуба. До того, как языки растворяли вкус кожи в толпе. До того, как Сатору предложил ему «развлечься». И снова вспышка. Чернота выплескивается из глаз, когда Сугуру видит, как неустанно скачут на нем чужие бедра, пока он сидит и прижимается спиной к холодному бочку. Сатору водит пальцами по татуировкам на его груди и читает их, как если бы это был текст, а не рисунки. Губы саднят от бесконечных поцелуев, но их так невыносимо мало. А во рту все еще зудит. Взгляд выхватывает блеск собственного члена, который все еще ритмично погружается внутрь. Из входа вытекает белая, густая жидкость. Он проводит пальцем, собирает, подносит ко рту Сатору. Губы смыкаются, облизывают. Растягиваются в улыбке. Сколько прошло времени? Мышцы горят, он больше не может двигаться, но приходится прикладывать все усилия. Он не помнит своего имени. Он помнит только то, что не хочет останавливаться. Пространство меркнет и стихает. Картинки больше не мелькают перед глазами бешеным потоком. Осталось только какое-то щемящее чувство в груди. Нежное. Такое, от которого свербит в носу. Он сидит на диване, не фокусируясь на ярких цветах и движениях людей вокруг. Кто-то обнимает его за талию и гладит по волосам. Хорошо. Так хорошо, что он вновь закрывает глаза и льнет к теплу, утыкаясь носом в чужую шею. Маслянистое сознание вытекает из ушей, которых касаются губы и шепчут: — Еще увидимся. Прикосновения исчезли вместе с теплом. Сугуру тянется удержать, но руки не слушаются, безвольно повиснув вдоль тела. Приоткрыв глаза, он видит отдаленно знакомый силуэт. Белые волосы. Но стоило моргнуть — он исчез. Может показалось… — Сугуру! Твою мать, Сугуру! Звонкий шлепок, от которого загорелась щека. Ватная голова вынырнула из воды. Возникшее лицо расползлось мягкими мазками. — Да ты обдолбан, придурок! — голос белым шумом щекочет мозги. — Да чтоб я еще раз позвала тебя в такое место… Плечи трясут, безуспешно пытаясь вытащить из зыбучих песков. Губы сами складываются в улыбку. Он хочет что-то сказать, но мысль ускользает, и вместо этого, голова расслабленно откидывается на спинку дивана, а из груди вырывается тяжелый вздох. На губах все еще остался сладкий привкус. Сосуды еще сужаются в такт далекого сердцебиения. По венам еще течет музыка чужого голоса. Сугуру больше не требуется приглашение. Он вернется сюда сам.