oathbreaker

Только после всего произошедшего Жан смог точно определить момент, который положил начало стремительному падению. В тот момент он не придал этому особого значения. Лисы эффектно выбыли из плей-оффа. Отсутствие Эндрю и Нила на корте большую часть сезона привело к необходимости полагаться на неуклюжих и, честно говоря, неподготовленных новичков, и даже невероятная отчаянная попытка команды прорваться в чемпионат в декабре ни к чему не привела. В тот же вечер Кевин звонит Жану. Жан дома не один, поэтому ему приходится выйти из гостиной, где все смеются и едят, смотря какой-то абсурдный подростковый фильм, который, как они настаивают, Жан должен посмотреть, чтобы ответить на звонок. Часть его понимает, что он не должен этого делать, но Кевин звонит ему только тогда, когда ему больно и нужен кто-то, кто поймет и не будет осуждать. Жан всегда отвечает. Хотя обычно это оставляет его опустошенным, мысли возвращаются к украденным поцелуям в темных коридорах, вкусу крови и слюны, смешивающимися с болью от ран. Жан обязан Кевину жизнью. Он готов сделать для него все, и Кевин это знает. — Привет, — тихо отвечает Жан, прислонившись к углу, где сходятся кухонные шкафы. Он измотан тренировками, интенсивность которых нарастает по мере подготовки к чемпионату, ведь они несколько недель назад обеспечили себе первое место на Западе. — В Южной Каролине уже поздно, Кевин. — Мы проиграли, — хрипло произносит Кевин. — Мы выбыли из борьбы за чемпионство. — Это не удивительно, — дерзко замечает Жан, и только после долгого молчания он понимает, что облажался. Молчание Кевина означает, что вот-вот произойдет что-то ужасное. — Думаешь, ты лучше меня? — спрашивает Кевин опасно спокойным голосом, который ассоциируется у Жана с вытиранием собственной крови с пола корта. — Ты в Калифорнии, а не гниешь в чёртовом гробу только благодаря мне. Самое смешное, что Жан не думает, что тот сделал эту отсылку нарочно. Но Жан улавливает её, и затем в его поле зрения промелькивают образы удушья под горами картона, со ртом, прижатым к дыхательному отверстию. — Извини. Кевин, прости. — Когда Кевин не отвечает, Жан переходит на французский. — Je suis désolé. Je suis désolé. — Я позвонил тебе, потому что думал, что ты единственный, кто меня поймет, — обвиняет Кевин. — Если ты будешь просто ныть, я не буду тебя беспокоить. — Кевин, — начинает Жан. — Мне очень жаль. Мне очень жаль, что вы не попали в чемпионат. В конце вы хорошо постарались. — Ты мог хотя бы постараться говорить искренне, — говорит он. — Ты ничем не лучше меня. Даже если все спортивные блоги говорят обратное… — Ты же знаешь, что я их не читаю, — перебивает его Жан. — Это беспрецедентный сезон. Впереди ещё следующий год. — Они только об этом и говорят – невероятный взлёт Жана Моро в этом сезоне, — с горечью говорит Кевин. — Твоя игра не стала лучше . Они просто в кое-то веки не смотрят на Рико. — Зачем ты мне позвонил, Кевин? — спрашивает Жан. Его бесит, что Кевин до сих пор так легко его унижает, совершенно не заботясь о том, что делает. — Я не могу волшебным образом обеспечить тебе место в чемпионате. — Я знаю, что ты смотришь игры Лисов, — выдавливает из себя Кевин. — Мне нужно, чтобы ты сказал мне, что всё будет хорошо. Что я играю достаточно хорошо, несмотря… несмотря… — Все взгляды в этом виде спорта всегда прикованы к тебе, и это потому, что ты лучший, — тихо говорит Жан. Он всегда говорит Кевину то, что тот хочет услышать. — Но один человек не может тащить всю команду. Твои первокурсники научатся, и всё будет хорошо. В следующем году ты потеряешь Уайлдс и Бойда, но Джостен и его ручной монстр вернутся с полной силой. — Первокурсники чертовски неуправляемы, — говорит он, и Жан перестаёт слушать его долгий и бессвязный монолог, который, несомненно, последует дальше. Он роется в морозилке в поисках льда, сползает на пол и удобно устраивается, опираясь спиной на угол, где сходятся два шкафа. — Ты вообще меня слушаешь? —Извини, извини. Долгая тренировка, нужно было приложить лед к плечу, — тихо бормочет Жан по-французски, потому что Кэт вошла на кухню, чтобы снова втянуть его в веселье. Он лишь делает ей невнятный жест, который не помогает, потому что она садится на пол напротив него. — Мы не одни. Это заставляет Кевина сорваться. Внезапно проблема оказывается не в его шумной, неспособной к обучению компании детей и хулиганов. Проблема в Жане, потому что он всегда был самой легкой мишенью. Проблема в том, что Жан привязывается к любому, кто проявляет к нему любовь, но не остается, узнав обо всем, что совершил Жан. Проблема в том, что Жан отвечает на сообщения Рене и Нила, но не на сообщения Кевина. Жан сбился со счета, сколько раз он извинялся, и даже не понимал, за что именно. Кевин так злился только тогда, когда Жан оказался настолько глуп, что позволил Рико застать их врасплох. В ушах у него звенит – Кевин мог сейчас петь чертову арию, а Жан бы этого не услышал. Стены сжимаются слишком сильно. Кевин никогда еще так не злился на него, и Жан понимает, что это потому, что Жан наконец-то стал расходным материалом. Нил любит экси больше, чем Жан когда-либо мог; Эндрю – лучший вратарь; Ваймак – семья в том смысле, в каком Жан никогда не смог бы стать. Все, что Жан предлагал так нежно, как только могли его окровавленные и сломанные руки, лучше дается кем-то новым. Ни один из них не нуждается в поддержке так сильно, как Жан. Он никогда не будет для него достаточно хорош, ведь Кевин уже выбрался из Гнезда. Вот почему Кевин отправил его в Калифорнию – типичный трусливый поступок Кевина, надеющегося, что расстояние разорвет связь, прежде чем ему самому придется отпустить Жана. Жан никогда не был хорош в общении. Он познал любовь через разбитые губы и синяки на костяшках пальцев, а Кевин устал пытаться укротить дикого, неспокойного зверя в груди Жана. Жан сам виноват, что всегда цепляется за людей, когда они пытаются вырваться из его черной дыры. Он не замечает, как Кэт тянется, чтобы забрать его телефон, осторожно отключает звонок и несколько раз стучит по экрану. — Я заблокировала его номер, — тихо говорит она. — Я не знаю японского, но я знаю, как звучат крики. И это не первый раз, когда я слышу их от него, когда он разговаривает с тобой. Жан даже не заметил, как Кевин перешёл с их языка на язык корта, язык, который безжалостно подчёркивает его превосходство над Жаном во всём. — Не надо было этого делать. — Жан не мог остановить нарастающую панику в груди. Кевин будет чертовски зол – как смеет Жан делать что-то настолько дерзкое и бунтарское? Как смеет он так легко забывать своё место? — Эй, успокойся, успокойся, — говорит Кэт, придвигаясь ближе, чтобы схватить Жана за руки, прежде чем он схватит себя за шею. — Прости. Я могу его разблокировать, но не хочу. Он не должен так с тобой разговаривать. — Ты не понимаешь, — выдавливает Жан, отчаянно пытаясь контролировать дыхание, когда звук и прикосновения не воспринимаются должным образом из-за того, как сильно его мозг сходит с ума. — Я не могу так себя вести. Власть принадлежит ему. Не мне решать, когда и как он со мной разговаривает. — Он позвонил тебе, чтобы выместить свою отвратительную злость из-за проигрыша на ком-то, кто не будет сопротивляться, — прямо говорит Кэт. — Он тебе не друг. — Она смотрит на Жана так, словно собирается сказать что-то, что Жан должен понимать, но не понимает, словно он ребенок, которому нужно объяснять, чтобы он сидел тихо за столом. — А тот, кто хочет контролировать, как и когда ты можешь ему отвечать. Это задира, а не друг. — Кевин – не друг, — тут же парирует Жан. — Кем бы он ни был для тебя, — начинает Кэт, поднимая бровь так же, как когда ловит его на том, что он смотрит на Лайлу в купальнике или на Джереми, разгуливающего по раздевалке, квартире или где угодно, без футболки. — Люди, которые тебя любят, так с тобой не разговаривают. — Что бы ты ни думала, прекрати, — говорит Жан голосом, который он обычно использует, когда говорит о Воронах. — Ты ошибаешься. — Я знаю, что нам нельзя говорить о том, чем вы двое не являетесь, — говорит Кэт. — Но это не значит, что мы не знаем. — Кэт, — предупреждает Жан. — Забудь об этом. Между нами с Кевином… — Можешь называть это ничем, если хочешь, — перебивает Кэт. — Но я повторюсь: люди, которые тебя любят, так с тобой не разговаривают. — Всё кончено, — выдавливает Жан, смущённый тем, как слёзы начинают катиться по его лицу. Он пытается вытереть их, чтобы уничтожить улики, но Кэт лишь отдёргивает его руки, держа их так, словно они заслуживают нежного обращения. — Ничего не было. Но что бы это ни было… Что бы это ни было, это уже в прошлом. — Мне жаль, — говорит его лучшая подруга, прежде чем подвинуться и сесть рядом с ним, притянув его голову к себе на плечо, чтобы провести рукой по его волосам и попытаться успокоить рыдания, которые вырываются из его горла, несмотря на его попытки сдержать их. — Ты можешь поговорить со мной об этом, если хочешь. Можешь говорить на французском и я ни черта не пойму. Жан не в первый раз чувствует, как его сердце наполняется чувством, которое он не может определить. Он не заслуживает той нежности и заботы, которую эти люди проявляют к его изувеченному и истерзанному телу. Он знает, что отвратителен, и все же Кэт относится к нему так, будто он больше, чем просто сломанные и разлагающиеся части, скрепленные мучительно болезненными швами. Но он не может заставить себя говорить. Если он заговорит, значит, все по-настоящему. Если это по-настоящему, значит, все кончено. Если все кончено, значит, Жан знает, что не стоит позволять этому быть сложным разрывом. Все просто. Жан не будет сопротивляться, не будет больше плакать по этому поводу. Он будет тихо скорбеть так же, как скорбит по всему, что когда-либо имел, потому что всё это всегда будет потеряно. Но это означает, что все кончено. Во всех смыслах этого слова. Между ними не осталось никаких обещаний, связывающих их судьбы в невообразимо запутанный узел. Поэтому он задаст вопрос, который боялся задать себе месяцами: достаточно ли этой странной новой жизни, чтобы преодолеть девятнадцать лет разрушения его души?

—

— Привет, — говорит Джереми, плюхаясь рядом с Жаном на тротуар перед Солнечным кортом. Теперь, когда Ксавье мог заехать на машине за их сумками, они бегают с уроков керамики на тренировки, и это одно из немногих моментов в их напряженном графике, когда они могут побыть наедине. — Ты в порядке? Нет, Жан не в порядке. Он ни на секунду не чувствовал себя в порядке за все время, что ему пришлось жить на этой планете. Однако ему не позволено было чувствовать себя иначе, и поэтому он изо всех сил старался подавить нарастающую волну безнадежности в своей душе, прежде чем она окончательно его поглотит. Этого недостаточно. В конце концов, ничего никогда не достаточно. Жан был глупцом, что вообще подумал, будто идиотские, наивные, детские представления о дружбе и надежде смогут пересилить годы ада. Теперь, когда груз обещания свалился с его плеч, у него под кожей зудит. Его мучает зуд, потому что впервые за много лет его жизнь в его собственных руках. Его жизнь в его собственных руках, и все, о чем он может думать, это как бы просто было умереть. Жан Моро знает, что пережил свой положенный срок. Он не может сосчитать на пальцах, сколько раз он должен был умереть, и каждый раз это лишь оставляло все более глубокую боль в теле и душе. Человек может выдержать лишь определенное количество страданий. Он будет скучать по своим странным новым друзьям, но они не будут скучать по нему. Он в этом уверен. Может быть, день или два, но у них всех такие яркие жизни и светлое будущее, что он будет всего лишь странной преградой на пути. Боль в суставах Жана не проходит, хотя его травмы полностью зажили. Ему ничуть не легче принимать похлопывания по спине или – не дай бог – объятия, когда его тело перепрограммировано так, что каждое случайное прикосновение воспринимается как удар, призванный причинить боль. Он так устал. Он так устал, и ему нужно безопасное место для отдыха. Но он выдержит. Он должен выдержать. У него скоро экзамены, потом чемпионаты, а потом Джереми его оставит. Он сможет переосмыслить всё после того, как потеряет Лайлу и Джереми, когда те попадут в профессиональные команды и забудут о его существовании. Ему просто нужно цепляться за маленькие моменты. Каждый раз, когда он вспоминает, насколько легче было бы умереть, он повторяет свой список, как мантру. Прохладный вечерний ветерок. Радуги. Открытые дороги. Дружба. Отцы. Прохладный вечерний ветерок. Радуги. Открытые дороги. Дружба. Отцы. Прохладный вечерний ветерок. Радуги. Открытые дороги. Дружба. Отцы. — Я в хорошей форме, — наконец выдохнул Жан, заставляя себя вернуться в настоящее. Он лег на затененный тротуар, делая вид, что это от напряжения, а не от постоянной усталости костей. — Ты едва мог за мной угнаться. — Я не об этом, — поправляет Джереми. — Ты почти не разговариваешь. С тех пор, как поговорил с Кевином. — Джереми до сих пор не знает всех подробностей, но Кевин Дэй названивает ему уже целую неделю, потому что Жан заблокировал его номер. Ему начинает надоедать этот дурацкий рингтон, потому что он приносит лишь отчаянную мольбу, на которую Джереми никогда не поддастся. Потому что это не его история. — Я не хочу говорить о Кевине, — сухо отвечает Жан, чего Джереми и ожидал. — Ты в порядке? — повторяет Джереми и вздыхает, понимая свою ошибку. — Да, я забыл, что ты никогда не отвечаешь на это иначе, чем "да". Так что давай я перефразирую еще раз: что творится у тебя в голове? — Ничего, — говорит Жан, нервно двигая руками, и поднимается на ноги. — Ты не собираешься рассказывать Кевину обо мне? — Летом я говорил серьезно – я никогда ничего не расскажу, если ты этого не хочешь, — напоминает ему Джереми. — Но я бы солгал, если бы сказал, что не волнуюсь за тебя. Что он тебе сказал? — Это неважно. У него теперь своя жизнь и у меня… у меня тоже, — говорит Жан, и Джереми невольно задаётся вопросом, что вызвало эту запинку – эту едва заметную улыбку Жана в конце, такую ​​невероятно мягкую, что Джереми хочется думать, будто это просто осознание того, что ему нужно время, чтобы все переварить. — Что это за каникулы, о которых болтал Дэвис, мучая моё колено? — внезапно спрашивает Жан. — Скоро начинаются чемпионаты. — О…э-э, у нас будет десять выходных на Рождество, Хануку и обычные зимние праздники, — объясняет Джереми. — Ты поедешь с Кэт навестить её семью. Мы об этом уже говорили. — Куда ты поедешь ? — спрашивает Жан, прищурив глаза. — Домой, — говорит Джереми, несколько секунд недоумевая, зачем они вообще завели этот разговор. Но потом до него доходит: Жан узнал тактику уклонения Джереми и использует её против него. Это очень, очень плохие новости. — Но ты не ответил на мой вопрос. — На какой вопрос? — невинно спрашивает Жан. — Ты не очень рад. — Давай заключим сделку – я отвечу на этот вопрос, а ты ответишь на мой, — торгуется Джереми, а Жан лишь драматично вздыхает. Джереми не может не заметить, что в его словах нет привычного щегольства. — Праздники – отстой, — честно говорит Джереми. — На вечеринках слишком много людей, все в стрессе и… — Джереми понимает, что должен быть честен, чтобы Жан ответил тем же. Так он защищает себя. — Очень тяжело вспоминать о Ноа. — А, — говорит Жан после долгой паузы. Он выглядит так, будто не собирается отвечать, но тут они оба одновременно говорят: — Ты же знаешь, что это не твоя вина, да? — Ответь на вопрос… — Джереми чувствует, как у него происходит сбой в мозгу. — Что? — Ноа. Ты не виноват, — повторяет Жан. — Я читал статьи, теперь, когда я лучше умею читать на английском. — Это очень мило с твоей стороны, — говорит Джереми. — К чему это? — ему действительно нужно найти способ вернуться к исходной точке, потому что он не может позволить Жану успешно уклониться от ответа. Джереми винит себя за его новообретённое умение лгать и запутывать, потому что Жан был ужасным лжецом, когда только приехал, израненный и окровавленный. — Это не твоя вина, — повторяет Жан. — Ты винишь себя и позволяешь своей семье вымещать это на тебе. Но ты не виноват. — Очень мудро, — говорит Джереми. — Этот уровень просветления пришёл к тебе после сеансов с доктором Добсон? В этом и заключается суть разговора. Кэт подошла к нему, кусая губу до крови, потому что она не видела, чтобы Жан принимал звонки от психотерапевта с тех пор, как позвонил Кевин. И теперь Джереми пытается не видеть призраков там, где их нет, просто потому что это его самое нелюбимое время года. — Конечно, — говорит Жан, и это звучит слишком небрежно, чтобы по-настоящему таковым быть. — Ты не выглядишь так, будто веришь мне. — Не верю, — признаётся Джереми. — Это не твоя вина. Ничто не может остановить человека, когда он потонул так глубоко, — серьёзно говорит Жан. — Ты не должен винить себя. — Ладно, хватит об этом, — говорит Джереми, сглатывая ком в горле. — Я не могу плакать перед тренировкой. А теперь твоя очередь. Что происходит? — Кевин… — начинает Жан, прежде чем покачать головой. — Мы поссорились. Я не… не могу сказать тебе, если ты расскажешь кому-нибудь. Я не могу так с ним поступить. — Я никому ничего не скажу, — обещает Джереми, и это не звучит, как ложь. — Мы были… я не знаю, кем мы были. Но все кончено, — говорит Жан, его слова звучат неестественно. — Он был очень зол. Он всегда очень зол, когда разговаривает со мной. Поэтому, с помощью Кэт, я решил, что нам больше не следует разговаривать. У Джереми тут же возникают две совершенно противоположные мысли: (1) Жан устанавливает границы с тем, с кем никто из них и не думал, что он сможет это сделать, и это замечательно, или (2) Жан разрывает отношения по какой-то причине. — Это… серьёзное решение. — Это не моё решение, — резко говорит Жан. — Если я ему не нужен, значит, и он мне не нужен. — Это всё равно очень серьёзно. Можешь сказать, что ты об этом думаешь? — Джереми мягко подталкивает Жана, слегка касаясь его колена. — Я об этом не думаю, — безжизненно отвечает Жан. — Мне не нравится, когда на меня кричат. Так что это больше не будет проблемой. На лице Жана мелькает что-то, чего Джереми в данный момент не может понять. Он не хочет делиться этой мыслью, и Джереми понятия не имеет, что это означает. — Ну, я горжусь тобой. — Ты всегда так говоришь, — тихо отвечает Жан. — Нам пора идти внутрь. — Жан, — тихо говорит Джереми. — Ты в порядке? — Я всегда в порядке, когда я с тобой, капитан, — говорит Жан, и даже улыбается. — Кэт сказала, что сегодня вечером мы будем готовить фахитас на ужин. Думаю, это значит, что всё закончится тем, что я буду обмахивать дымовую сигнализацию. Джереми смеётся и принимает протянутую руку, поднимаясь. Жан полон энергии на тренировке, общается с младшими и терпимо относится к комедийному часу, и в тот вечер в квартире он чувствует себя совершенно нормально. Он помогает Кэт готовить, остаётся мыть посуду, выносит свои тетради для экзаменов в гостиную и даже не жалуется, когда Кэт настаивает на том, чтобы включить "Остров любви" для фонового шума. Все нормально. Джереми видит призраков там, где их нет, его собственный страх перед праздниками заражает его общение со всеми вокруг. Поведение Жана никак не напрягает Кэт и Лайлу, поэтому он, должно быть, надумывает. Джереми знает, что праздники, должно быть, вызывают у Жана воспоминания о недолгом пребывании Нила Джостена в Гнезде, и, судя по тем редким эпизодам, которые ему довелось увидеть, ничего хорошего в этих воспоминаниях нет. А после этого наступит январь, а январь напоминает о том, что произошло между Ричером, Джонсоном и Жаном. Он будет наблюдать. Потому что Жан, возможно, и не верит, что смерть Ноа – вина Джереми, но Джереми ни за что не пропустит признаки дважды. Ему просто придется быть внимательнее.

—

Во время последней тренировки перед каникулами Жан понимает, что должен умереть. Половина команды носит нелепые оленьи рога на головах и шлемах, и никто особо не сосредоточен на предстоящих чемпионатах. Даже тренеры поддались веселью, тренировки проводятся в рождественском стиле и полны легкомыслия, совершенно не подобающего команде. Жан, после нескольких месяцев в команде, знал, что сегодняшний день будет пустой тратой времени. Накануне вечером они полностью разгромили противников, и в этой команде после игр всегда следуют дни с низким уровнем контакта и ударной нагрузки. Вопреки себе, он испытывает нежные чувства, принимая миниатюрные леденцы, которые Хименес бросает ему под видом тренировки рефлексов. Они хорошо подготовлены к своим первым матчам на турнире и все измотаны после экзаменов. В Эдгар Аллане всё было иначе. Хозяин всегда реагировал на измученных и разгневанных Воронов совершенно одинаково. Автоматически, единственный день обязательного отдыха после выпускных экзаменов приносил такое измождение, что вся боль и усталость становились невыносимыми за одну ночь. Автоматически, на следующий день они были непростительно небрежны. Автоматически, это приводило к более тяжелым тренировкам с более высокими ставками и множеству более насущных травм от неумолимой трости. Рико был в ужасном настроении после расправы Хозяина, и Жан от этого страдал. До приезда Нила в прошлом году все они уже испытали гнев Рико. Жан так и не узнал, нашел ли тот первокурсник команду, готовую взять его с переломом бедренной кости, или его карьера в экси закончилась, едва начавшись. На первой тренировочной игре за день, Жан и Таннер оказываются на корте вместе. Такое никогда не случалось за пределами тренировок, и Таннер буквально кипит от волнения, ожидая первой подачи. — Мне нужен Джереми, — уверенно говорит Таннер, когда они собираются с Шейном, чтобы обсудить стратегию. — Тебе капец, парень, — говорит Шейн, хлопая первокурсника по спине. — Я бы с удовольствием посидел на шоу Жана и Джереми, но ты всегда можешь передумать, если переоценишь свои силы. У нас в команде есть ещё Мин, а она совершенно бесполезна в защите, так что вам обоим лучше тренироваться. — Я докажу Ананье, что ей нужно сменить ракетку, — серьёзно говорит Жан, вместо того, чтобы шутить. Он благодарен, что его быстро краснеющее лицо скрыто шлемом. Таннер выглядит практически окрыленным, и Жан хватает его за ткань тренировочной майки. — Посмотри на меня. — Что такое? — спрашивает Таннер, мгновенно замирая. — Обещаю, я смогу защитить Джереми. Я тренировался. — Я тебе верю, — говорит Жан. — Это тренировочная игра с минимальным контактом. Тебе нужно быть быстрым. Не зарабатывай красную карточку силой. Ты понял? — Да, сэр, — отвечает Таннер, улыбка постепенно сменяется беспокойством, и он бежит к своей стартовой позиции, отдавая Жану честь двумя пальцами. Таннер проявил себя лучше, чем Жан ожидал. Он видит, как ловкость, отработанная с Жаном на тренировках, отражается на работе его ног, а техника длинных передач значительно улучшилась по сравнению с июлем. Он слишком легко выходит из себя, совершает неуклюжие ошибки, и инстинкт берет верх над техникой и тренировками, когда капитан солнышко несется к воротам, но Жан знает, как помочь. Ананья не представляет для него никакой сложности. Она слишком предсказуема, и Жан вынужден все ближе и ближе подходить к центру площадки, чтобы помочь защитить ворота от неустанных атак Джереми. И тут Таннер делает то, что останавливает игру. Он идеально повторяет трюк, который Жан использовал несколько недель назад в матче против Висконсина. Жан нечасто использует этот приём, потому что он броский, привлекает внимание и выглядит незрелым, но у него не было другого выхода из ситуации, в которой он оказался: его поймали нападающий и полузащитник, и от титула чемпионов Большой Десятки их отделяла лишь победа в матче. Таннер был озадачен и одержим этим движением: странный и быстрый круговой шаг в сочетании с преднамеренным блокированием, чтобы выбить мяч из ракетки соперника, а затем быстро поймать его низко, подбросив мяч от задней части лодыжки, чтобы безопасно отправить его в свою ракетку и рвануть в противоположном направлении по корту. Он несколько недель умолял Жана научить его этому приёму, и Жан провёл с ним базовый курс всего неделю назад. Он выполняет его идеально, а затем, сделав десять шагов, идеально пасует Ксавье, демонстрируя силу и точность, которым Жан учил его на тренировках в течение нескольких месяцев, отрабатывая точность и пасы. И вот теперь Таннер научился. Жан даже не осознаёт, пока не остаётся один в душевой, что ему потребовалось примерно столько же времени, сколько первокурснику, чтобы освоить эту подачу настолько уверенно, чтобы использовать в тренировочном матче. Он освоил этот прием в конце выпускных экзаменов, а Жану понадобился семестр дополнительных тренировок раз в две недели. Ему потребовалось четыре сломанных пальца, бесчисленное количество швов и ещё больше раскаяния от Хозяина и его товарищей по команде, чтобы научится. А Таннер освоил это за то же самое время. Именно тогда Жан понимает, что в пытках на самом деле не было никакого смысла. Он выживал, веря в здравый смысл и защиту Гнезда – да, это было суровое и беспощадное место, но это был горнило величия. Они могли страдать от избиений, усталости, изоляции и тому подобного, но это сделало их лучшими игроками в экси. Это того стоило, потому что это был единственный способ стать непобедимыми. Но это неправда. Жан ни разу не ударил Таннера, когда тот выполнял упражнение неудачно, и он всё равно научился. В этом не было никакого смысла. Нет ни логики, ни оправдания. Это было просто жестоко. Это было жестоко и ужасно, и Жан, возможно, заслужил это, но это ничего не меняет. Это нисколько не улучшило его состояние, а только окончательно его разрушило. Жан давно знает, что он сломлен настолько, что его уже не починить. Его мозг перепрограммирован на поиск призрачных монстров за каждым углом, отгоняя всех и всё хорошее, потому что он не знает, что с этим делать. Единственный человек, который когда-либо понимал разум и сердце Жана, – это Кевин. Кевин, который плюнул на его могилу, бросая первую горсть земли на тело Жана. Кевин, который выбрался из Гнезда смелее и ярче, чем когда пришел. Жан так устал бороться со своим собственным мозгом. Он устал бояться всего на свете, жаждать комфорта, но отталкивать любого, кто осмеливался попытаться прорваться сквозь кокон из шипов и колючей проволоки, окутывающий его. Кевину больше не нужно, чтобы он сдержал своё обещание. Кевин держит весь чертов мир у себя в руках, и он не имеет права заставлять Жана продолжать жить, когда тот так долго разлагается, что гниющие мышцы практически сползают с его измученных костей. Троянцам он, в общем-то, не нужен. У них и так всё хорошо, а Жан будет всего лишь странной заметкой в ​​их истории. Впервые с тех пор, как он позвонил Рене, Жан чувствует покой. Больше нечего бояться. Он наконец-то отдохнет. Он наконец-то вернется домой к Элоди.

—

Если бы Жан был смелее, то подождал бы, пока все уснут, прежде чем это сделать. Но, эгоистично, он жаждет нежных звуков разговоров и смеха Кэт, Лайлы и Джереми, когда они смотрят передачу в гостиной. Он не будет устраивать беспорядок. Он сделает это быстро и тихо в ванне, и на этом всё. Это его собственная ванная комната – Джереми ей почти не пользуется, а у девочек своя ванная. Он оставил остатки своих скудных денег на кровати с запиской, чтобы они использовали их для разбора с последствиями. Джереми отпустил Жана спать пораньше с обещанием, что проверит его после окончания передачи. Через сорок пять минут будет слишком поздно. Они не будут по нему скучать. Жан был пустой тратой ресурсов, энергии и добра с тех пор, как они его знали, и максимум через несколько дней они поймут, насколько ярче и живее стал мир без Жана. Эгоистично, но часть Жана надеется, что это сломит Кевина. Но большая часть его знает, что с Кевином всё будет хорошо. Всё, что он когда-либо чувствовал к Жану, увяло и умерло со временем, расстоянием и обстоятельствами. Жан не чувствует боли, когда проводит лезвием по старым шрамам. Краями его угасающего зрения он видит мерцающие огоньки, танцующие в коридоре и отражающиеся в гостиной. Он слышит смех своих друзей. Он исчезает в никуда с улыбкой на лице.

—

Джереми не знает, что заставляет его проверить Жана после того, как он отправил его спать всего несколько минут назад. Это интуитивное чувство, и оно только усиливается, когда он обнаруживает, что кровать Жана пуста. В ванной горит свет, дверь приоткрыта. Джереми стучит, но когда открывает дверь… — О, Господи. Черт. Лайла, вызови скорую. — Возможно, Джереми кричит. Он не слышит этого из-за гула в ушах. Крови так много. Крови слишком много, но его палец на пульсе Жана показывает, что он еще не умер. Джереми бросается за полотенцами, за чем угодно, что можно схватить и использовать, чтобы остановить кровотечение. Он не слышит, как подходит Кэт. Он не слышит, как она опускается на колени рядом с ним, хватая и надавливая на предплечье, чтобы они оба могли лучше справиться с ситуацией. Проходят секунды или годы, прежде чем Лайла направляет медиков в их квартиру, Джереми и Кэт отходят в сторону, чтобы профессионалы могли работать. Чтобы они могли попытаться спасти его. Парамедики спешат обратно в машину скорой помощи, а Джереми остаётся с руками, скользкими и горячими от крови Жана, коленями, болящими от стояния на беспощадном кафельном полу, но не в силах пошевелиться ни на дюйм. Ты же знаешь, что это не твоя вина, да? Джереми должен был знать. Он должен был понять смысл того разговора. Он должен был сделать десять тысяч вещей по-другому. Он должен был довериться своей интуиции. Тогда до него доходит: он знал. Он, чёрт возьми, знал, что что-то не так, и ничего не сделал. Руки Лайлы, обнимающие его, – единственное, что удерживает его грудь от падения на пол в ванной, пока он рыдает так сильно, что, кажется, выплевывает все свои внутренности. Он не может потерять Жана. Не может.

—

— Хорошо, — хрипло произносит тренер Риманн, как только выходит из-за закрытых дверей приемного отделения. Мгновенно его трое игроков вскакивают на ноги, крепко держась друг за друга на случай, если случилось худшее. — Он жив. Его состояние стабильно, и он жив. Давайте выйдем на улицу, а потом поговорим. — Нет. Я не оставлю его. Мне нужно его увидеть, — тут же протестует Джереми, хотя его колени вот-вот подкосятся от переполняющего его облегчения. Жан жив. Он всё ещё здесь. Джереми не облажался во второй раз. — Нельзя, — устало объясняет Риманн. — Хорошая новость в том, что раны были недостаточно глубокими, чтобы повредить сухожилия и артерии, поэтому с медицинской точки зрения стабилизировать его состояние было относительно просто. — Его уже отправили в психиатрическую больницу, — догадывается Лайла, усаживая Джереми, прежде чем он рухнет на грязный пол приемного отделения. — Поэтому мы не можем его навестить. — Его переводят в охраняемое отделение, — подтверждает тренер. — Они уверены, что он пробудет там две недели. — Он делает глубокий вдох. — Это все, что они смогли мне сказать. Нам нужно будет вызвать сюда Дэвида Ваймака, чтобы Жана отпустили, потому что он его контактное лицо на случай чрезвычайных ситуаций. — Он приходил в сознание? — спрашивает Кэт, сжимая руки, которыми она обнимает себя. Тренер Риманн надеется, что ему больше никогда не придется видеть ее глаза такими красными и опухшими. — Вам разрешили его навестить? — Он все еще без сознания, — говорит тренер Риманн. — С ним всё будет в порядке. Он там, где должен быть, и получает необходимую помощь. — Но, несмотря на то, что он понимает, что должен быть спокойным и собранным взрослым для своих игроков, его голос дрожит. Если бы Джеймс мог забрать всю боль этого мальчика, он бы с радостью взял её на себя. Жану едва исполнилось двадцать, а у него шрамы и усталость военнопленного. Он не знает, как ему помочь. Он даже не знает, как помочь трём молодым людям перед ним, но ему придётся разобраться в этом прямо сейчас. — Это я виноват, — выдавливает из себя Джереми, сгибаясь в неудобном кресле в зале ожидания. — Мне очень жаль. Я должен был понять. Он сказал… — Это не твоя вина, сынок. — Джеймс тут же падает на колени перед своим игроком, пытаясь осторожно развернуть его. — Посмотри на меня, Джереми. — Он ждёт, пока его полные боли карие глаза не встретятся с глазами Риманна. — Это не твоя вина. Мне нужно, чтобы ты это понял. — Не могу, тренер, — признаётся Джереми, и первая слеза тихо скатывается по его щеке. — Было так много признаков. Я знал, что что-то не так. Я знал, что что-то не так, и ничего не сделал. Извините. Мне очень жаль. — Тебе кажется. Мне нужно, чтобы вы все знали, что это не ваша вина. Вы – причина того, что он всё ещё здесь, — настаивает тренер Риманн. — Мы говорили о Ноа, — выдавливает из себя Джереми, и слёзы текут всё быстрее и чаще, теперь, когда он смотрит на них всех. — Жан сказал мне, что это не моя вина. То, как он говорил… а потом он был таким раскрепощенным, это было просто идеально, и я все равно все испортил… — Думаю, сейчас уже неважно, кто виноват, — глухо говорит Кэт, отталкивая руку Лайлы, которая пытается ухватиться за нее, чтобы успокоить. — Что сделано, то сделано. Нам нужно придумать, как обеспечить его безопасность, когда он вернется. — Нам всем нужно пойти домой и отдохнуть, — поправляет тренер Риманн. — Я знаю, что никто из вас, скорее всего, не будет спать. Но я отвезу вас всех к себе и Ади, и вы приляжете, потому что это хотя бы немного поможет. Остальное мы придумаем, когда немного придем в себя. — Черт. Мне пиздец, — понимает Джереми, дергая руками свои безжизненные локоны. — Мне нужно домой. Где мой телефон? Черт, дерьмо… — Нет. Ты туда не вернешься, — яростно говорит Лайла. — Не сегодня. — Чем дольше я буду отсутствовать, тем хуже будет, — глухо говорит Джереми. — Мне нужно забрать телефон из квартиры, а потом ехать домой. — Нет, — строго отвечает Риманн. — Я свяжусь с твоей матерью. Я всё улажу. Но ты туда не вернёшься. Не сегодня вечером. — Он не говорит, что никто из них не вернётся в квартиру, пока не уберут последствия, но он понимает, что все всё поняли. — Пошли. Ади уже готовит спальные места в гостиной. Список дел, которые должен сделать тренер Риманн, невероятно длинный. Ему нужно как можно скорее позвонить Дэвиду, нужно рассказать остальному персоналу о случившемся – чёрт, он должен рассказать своей команде. Работа тренера в университетской спортивной команде всегда была чем-то гораздо большим, чем просто придумывать игровые стратегии и вести команду к победе в чемпионатах. Каждый год молодые люди в возрасте около тридцати лет обращаются к нему не только за советами о том, как добиться успеха на корте, но и как преодолевать трудности взрослой жизни. Он поддерживал своих игроков, переживающих расставания, смерть родителей и первые проваленные экзамены. Возможно, у них с Ади никогда не будет собственных детей, но каждый год они приглашают на барбекю людей около тридцати лет, и они оба чувствуют их боль. Джеймс думал, что ничто не может быть сложнее, чем первый год обучения Джереми в университете. Он понятия не имеет, как сохранит самообладание, когда ему придётся разговаривать с этой мерзкой женщиной, но он справится. Он справится, потому что не позволит Джереми пытаться справиться с этим одному, когда тот разваливается на части прямо у него на глазах. Это в тысячу раз хуже. Видеть, как Джереми снова страдает, само по себе в тысячу раз хуже. Он так много работал над своей травмой, только для того, чтобы снова винить себя во втором ударе в своей жизни, в котором он не был виноват. Вид того, как страдают Кэт и Лайла, как в одно мгновение гаснет вся их доброта и свет – этого достаточно, чтобы окончательно выбить его из колеи. И это даже не учитывая того, что Жан… что Жан сделал с собой. Черт, Джеймс даже не может заставить себя разозлиться, взмахнуть кулаками в небо и потребовать объяснений, почему и как это произошло. Он совсем не винит его. Как он может винить, зная лишь малую часть того, что пришлось пережить Жану? Мир причинил Жану невообразимую боль. Это кощунство, но Джеймс отказался бы от каждой поездки на финал NCAA или от каждой победы, лишь бы Жану стало лучше. Ему нужно, чтобы этот ребенок был счастлив и здоров, даже если он больше никогда не ступит на корт. Джеймс никогда не сможет выбросить из головы образ Жана на больничной койке, такого хрупкого и беззащитного, дрожащего в тонкой больничной рубашке, с виднеющимися шрамами, которые он так старался скрыть. Черт возьми, будет невероятно трудно когда-либо снова отпустить его из виду. Он хочет обнять его и держать на расстоянии вытянутой руки до конца его долгой-долгой-долгой жизни. Ади никогда больше не захочет отпускать Жана дальше их сада, и Джеймс знает, что когда он вернется домой, Ади подробно и обстоятельно расскажет ему о том, какое лечение, вероятно, получит Жан, и на что им нужно будет обратить внимание, когда его выпишут. Поэтому Джеймсу остается только держаться, пока его любимый – его умный, спокойный и собранный любимый – не расскажет, как, черт возьми, ему помочь им всем пережить это. Он сможет это сделать. Он занимается этим уже десять лет, и сможет продержаться ещё полчаса.

—

— Здравствуй, Жан, — жизнерадостно приветствует Карлос, садясь всего через несколько секунд после того, как одна из медсестер, обязанных круглосуточно следить за Жаном, освобождает место. Так невысокий, худой мужчина в свитере и очках поступал каждый раз, когда входил в камеру Жана. Каждый раз, входя в комнату Жана, он находил молодого человека, свернувшегося калачиком в одном и том же углу, с глазами, устремленными на дверь. Он дрожал в выданном ему тонком халате, его толсто перебинтованные предплечья лежали на коленях. — Вы только что были здесь, — ворчит Жан, но он звучит вяло и, в лучшем случае, изможденно. — Оставьте меня в покое. — Я разговаривал по телефону с доктором Бетси Добсон, — мягко говорит Карлос, но тут же напрягается, так как это простое заявление мгновенно вызывает у Жана паническую атаку. За последние сорок восемь часов он узнал, что им с Жаном поручено невыполнимое задание – пройти через настоящее минное поле триггеров, чтобы попытаться вывести его из кризиса. — Хорошо. Всё хорошо. Я знаю, что это тяжело, но давай сосредоточимся на том, чтобы замедлить твоё дыхание. Казалось, прошло мгновение, прежде чем Жан почувствовал, как холодная вода капает ему на руки. Ладони онемели, и он чувствовал остатки кубиков льда, вдавленных в них, чтобы вывести его из паники. — Простите, — извинился Жан, вытирая слёзы с лица и делая несколько прерывистых вдохов и выдохов. — Простите. — Тебе не за что извиняться. Хочешь объяснить, почему упоминание о твоём терапевте так сильно тебя расстроило? — Нет, — ответил Жан, и он знал, что, хотя технически это полный ответ, Карлос не счёл его удовлетворительным. — Я не смогу тебе помочь, если ты мне не позволишь, — говорит Карлос, кажется, в тысячный раз. — Мне не нужна помощь. Я хочу умереть, — отвечает Жан, кажется, в тысячный раз, его голос пуст, но всё ещё дрожит. — Это бессмысленно. Я не хочу, чтобы меня держали в клетке, как какое-то животное или непослушного ребёнка. — Вернёмся к идее, что непослушных детей держат в клетках, — говорит Карлос, пытаясь разрядить обстановку, но когда это не срабатывает, он просто вздыхает. — Есть гораздо больше людей, чем ты знаешь, которые глубоко заботятся о тебе и твоём благополучии. Ты читал письма, которые я принёс сегодня утром? Жан неловко ёрзает. Правда в том, что все эти письма лишь увеличили и без того тяжёлое чувство вины. Они лишь укрепили его убеждение, что он – обуза для всех, кто тратит на него время, ресурсы и силы; он не может смириться с тем, что причинил боль таким добрым и отзывчивым людям. — Если целью было заставить меня хотеть жить, то у вас ничего не получилось. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Карлос. — Всем будет лучше, если я просто умру, — безжизненно отвечает Жан, словно это так же очевидно и скучно, как прогноз погоды. Когда Карлос не отвечает, но жестом предлагает Жану объяснить подробнее, он устало вздыхает. — Конец тот же. Разница лишь в том, как сильно всё затягивается, и всем от этого больно. — Тебе больно? — прямо спрашивает Карлос, потому что думает, что сейчас он достаточно близок к тому, чтобы найти выход из ситуации Жана. — Всегда, — признаётся Жан, разминая кривые пальцы и морщась от боли в швах. — Я не помню времени, когда мне не было больно. — Где? — тихо спрашивает Карлос. — Везде. Всегда, — выдавливает Жан. — Просто раньше я лучше это скрывал. — Карлос боится, что, когда рука Жана дёрнется к его лицу, он причинит себе боль, но тот лишь вытирает слезы. — Я думал… я просто перешёл точку невозврата. Несправедливо, по отношению к ним или вам, давать ложную надежду. Меня просто невозможно исправить. Просто невозможно. — Почему ты думаешь, что тебя нужно исправить? — Карлос знает, что его единственный шанс на прорыв зависит от того, как он проведёт Жана через следующие несколько минут, но если он будет слишком настойчив, это будет катастрофическим провалом. — Не смейте оскорблять меня притворной глупостью, — резко отвечает Жан. — Вы знаете, что я здесь, потому что мне не удалось покончить с собой. Вы не перестаёте расспрашивать меня о моих шрамах. Я знаю, что то, что со мной сделали, меня разрушило. Это разрушило мои кости и мышцы, и это разъело мой мозг до неузнаваемости. Для меня нет никакой надежды. Ничто в мире не сможет вернуть мне нормальное состояние или целостность. — А ты думаешь, что мы, как ты выразился, целостные и нормальные? — невинно спрашивает Карлос. Жан бросает на него испепеляющий взгляд, но, когда Карлос отказывается продолжать без ответа, он просто пожимает плечами. — Как выглядит успех, в твоем понимании? Как выглядит целостность или нормальность? — Я бы хотел принять их доброту, — признаётся Жан, слёзы текут всё быстрее. — Иногда я так сильно этого хочу, что чувствую это в груди. Джереми, Кэт и Лайла – они так стараются помочь и утешить меня, просто… они пытаются обнять меня, прикоснуться ко мне или проявить нормальную привязанность, и я больше всего на свете хочу позволить им. Но я не могу, я все порчу, ведь мне кажется, что они меня ударят – не смотрите на меня так, я знаю, что они этого не сделают, но это не имеет значения. Я слишком сломлен, чтобы когда-либо принять это. И я знаю, что им больно. Я не понимаю, но вижу это на их лицах. Я устал. Я устал причинять боль всем остальным. Я устал от боли. Я просто устал. Я так устал от всего. — Дыхание Жана становится прерывистым, слова вырываются все быстрее и громче, он все больше и больше накаляет себя, позволяя себе чувствовать гнев, смущение и боль. — Как вылечить растяжение мышцы? — спрашивает Карлос, пытаясь отвлечь Жана, чтобы тот не впал в панику. — Что? — спрашивает Жан, всё ещё тяжело дыша. — Если бы Кэт потянула подколенное сухожилие во время тренировки, каков был бы план ее возвращения на корт? — перефразирует Карлос, наблюдая, как Жан содрогается при одной мысли о том, что кто-то из дорогих ему людей может пострадать. — Медсёстры осмотрят её. Вероятно, назначат постельный режим, пока ей не станет лучше, с применением специальных процедур от тренеров для ускорения процесса, а затем будут постепенно возобновлять тренировки, — неуверенно отвечает Жан, явно озадаченный резкой сменой темы. Он настолько сбит с толку, что Карлос видит как с каждым вдохом ему становится легче. — Почему вы спрашиваете меня об этом? Она травмирована? С ней всё в порядке? — Знаешь, наш мозг – это всего лишь мышцы, посылающие электрические разряды по всему телу, чтобы управлять нашими мешочками с мясом, — размышляет Карлос, прежде чем Жан успевает убедить себя, что с его лучшей подругой случилось что-то ужасное. — К сожалению, ментальные травмы заживают далеко не так просто, как растяжение подколенного сухожилия. Но ты понимаешь суть. — Бывают травмы настолько серьёзные, что восстановиться невозможно, — отвечает Жан. — По вашей аналогии, я не растяжение подколенного сухожилия. Я – раздробленная бедренная кость. — Ты пережил ужасную боль, — соглашается Карлос. — И ты прав. Я не знаю, почувствуешь ли ты когда-нибудь себя так же, как твои друзья. Но я могу совершенно честно сказать тебе, что всё может и обязательно станет лучше. Тебе не будет так изнурительно и тяжело вечно. Ты можешь выздороветь. Более того, ты заслуживаешь выздороветь. — Я так устал, — снова признаётся Жан хриплым голосом. — Я так устал от боли. Я больше не могу этого выносить. Я не могу цепляться за крошечную надежду, что однажды боль пройдёт. Я больше не могу жить в своих мыслях. — Тогда выпусти это из головы, — предлагает Карлос. — Пусть люди, которые любят тебя и заботятся о тебе, несут часть бремени. — Я уже чувствую себя ужасно виноватым, — хрипло говорит Жан. — Я причинил им боль. Это причинило им боль. Я не могу обременять их ещё больше. — Ты не имеешь права решать, что является, а что не является бременем для других людей, — серьёзно говорит Карлос. — Они писали это в своих письмах? Что ты – бремя? — Нет, нет, они не стали бы, — выдавливает Жан, запинаясь, пытаясь как можно быстрее выговорить слова, чтобы поправить человека перед собой. — Они слишком добрые. Слишком хорошие. Но я знаю, что это правда. И они никогда этого не признают. Но я никогда не перестану быть таким, и это не может быть их проблемой вечно. Я не могу разрушить и их жизнь тоже. — Ты думаешь, что им будет меньше больно от того, что ты покончил с собой, чем от того, что ты позволишь им помочь, когда страдает кто-то, кого они любят и о ком заботятся? — Со временем – да, — прямо отвечает Жан. — Ты сейчас скорбишь по своей сестре меньше, чем несколько месяцев назад? — Карлос понимает, что давит, но думает, что это единственный способ заставить Жана увидеть изъян в его логике. — Что? Нет, — возражает Жан, явно озадаченный. — Нет. — Почему ты думаешь, что у твоих друзей будет по-другому? — спрашивает Карлос, наблюдая. — Они любят тебя и переживают о тебе. — Жан лишь неловко ерзает, и Карлос ждет, пока они не установят зрительный контакт, прежде чем продолжить. — Гораздо больше людей, чем ты думаешь, любят тебя и переживают. Ничто не причинит им большей боли, чем та, что они испытают, потеряв тебя. На самом деле, горе изменит их и причинит им такую боль, какая, я думаю, тебе знакома. — Я не хочу причинять им боль. Не хочу, — быстро говорит Жан. — Я просто не знаю, сколько еще смогу выдержать. — Давай попробуем немного облегчить тебе жизнь. Что тебе нужно, чтобы пережить следующие пять минут? В оставшиеся пятнадцать минут сеанса Карлос многому научился. Он понял, что первым шагом в очень, очень долгом плане, который всё ещё находится в разработке, должно быть создание у Жана чувства безопасности, что зачастую прямо противоречит тому, что ему на самом деле нужно для безопасности. Но в конце концов Жан оказывается на кровати, его измученное и уставшее тело готово сдаться и отдохнуть. У Карлоса были сомнения, когда его лучшая подруга из аспирантуры позвонила ему по поводу пациента, которому, как ей казалось, она не сможет помочь – Карлос обычно не работает с пациентами в стационаре, полагаясь на установление доверия, прежде чем приступать к сложной работе с пациентом, связанной с травмой, полученной в результате торговли людьми, а Мелисса никогда не встречала задачи, с которой бы она не смогла справиться, даже в отношении крайне обделённой вниманием группы пациентов, на которой она сосредоточилась за последние десять лет. Он понял ее просьбу в тот момент, когда согласился и получил доступ к медицинской карте Жана Моро. Его бойфренд каждый вечер пятницы с завидным упорством смотрит студенческие соревнования по экси в гостиной, поэтому имя ему знакомо, но совершенно не соответствует медицинской информации, которая перед ним. Карлос знает, что этот парень – невероятно талантливый спортсмен, находящийся в центре внимания международного спорта, но его тело испещрено шрамами и ужасами, хуже которых Карлос никогда не видел за всю свою работу. Совершенно неудивительно, что Жан оказался там, где он сейчас, учитывая ту боль, которую ему причинили другие. Задача на будущее – разобраться с травмой, которая привела его к этому, не вернув Жана обратно в ту пропасть, у которой они оба до сих пор стоят. Хорошая новость в том, что он может не торопиться – нравится это Жану или нет, в обозримом будущем он будет разговаривать с Карлосом примерно так же часто, как видится со своими профессорами. На данный момент задача состоит в том, чтобы выяснить непосредственную цепочку событий, приведших к попытке Жана совершить самоубийство, и стабилизировать его состояние настолько, чтобы его можно было выпустить на свободу и начать настоящую работу.

—

Джереми в ужасном состоянии и ему не важно, что он будет делать до конца праздников, поэтому уход с этой дурацкой, кишащей республиканцами рождественской вечеринки еще до того, как подали ужин – наименьшая из его проблем. Закрыв дверь спальни, он сбрасывает с себя сокрушительный груз. Он не может сидеть и слушать, как они все жалуются на своих избалованных детей и "состояние страны", когда он не может закрыть глаза, не вспомнив, как Жан истекает кровью в ванне. Он даже не может получить никаких новостей, потому что его поймали на отправке письма Лайле, – которое его попросила написать команда лечащих врачей Жана, – когда он должен был сдавать пробный экзамен по LSAT, а мать Джереми в ответ спрятала всю его технику в тайник, где хранятся его паспорт и свидетельство о рождении. Счастливого, блядь, Рождества. Через несколько минут в его комнату врывается Аннализ и он чувствует облегчение, что это не Брайсон, держа в одной руке два бокала шампанского. — Ни слова, и я на тебя не донесу, — она залпом выпивает один бокал, а второй ненадолго ставит на комод Джереми, чтобы освободиться от туфель на высоком каблуке, из-за которых, – Джереми слышал, – она спорила с их мамой большую часть утра. — Каков твой гениальный план? — спрашивает Джереми, не удосуживаясь приподняться, его мышцы словно вросли в матрас. — Она заметит через две секунды. — Она слишком занята ролью хозяйки, чтобы заметить кого-либо из нас, — парирует Аннализ. — После этого она сразу же отправится на ночную смену. — Конечно, мы же все равно не празднуем Рождество по-настоящему, — угрюмо говорит Джереми. — Ты серьёзно не собираешься меня выдавать? — Да, — просто отвечает Аннализ, допивая второй бокал шампанского и роясь в его шкафу. — Я спрятала несколько туфель в твоем шкафу сегодня утром – мама заранее заперла мою комнату. Если из-за этого у меня будут проблемы, я буду винить тебя. — Считай это своим рождественским подарком, — устало говорит Джереми, закрывая глаза предплечьем. — Если ты собираешься прятаться здесь, можешь оказать мне услугу и делать это тихо? Аннализ садится за его письменный стол, равнодушно перелистывая учебные пособия по LSAT в течение тридцати секунд, прежде чем вздохнуть и многозначительно посмотреть на старшего брата. — Хорошо, рассказывай. — Что рассказывать? — Джереми пытается говорить невинно, но у него нет сил на эти игры. — Ты выглядишь так, будто вот-вот расплачешься, — замечает Аннализ, поворачивая его стул, чтобы допросить его. — Ты полностью отключился на все сорок пять минут, которые Уоррен ругал твои ужасные результаты пробных экзаменов. Так что, если ты употребляешь… — Не употребляю, — быстро отвечает Джереми. — Я не употребляю, Анна. — Не называй меня так, — сплёвывает она. — Я знаю, что ты не употребляешь. Три дня назад я попросила маминого бухгалтера разнюхать ситуацию. — Так в чём же дело? Ты опять напоминаешь мне, что я виноват в разрушении нашей семьи? Что всё было бы не так ужасно, если бы я не обкурился в ту ночь? Я, блядь, знаю. Знаю, я виноват в том, что каждый чёртов праздник – ад на земле отныне и до конца времён. — Как бы не согласен был терапевт Джереми, Джереми знает, что должен ответить за свои ошибки перед людьми, которые убиты горем на всю оставшуюся жизнь. Они заслуживают ненавидеть его за то, что он сделал. Он просто больше не может этого выносить. Потому что если он подумает о Ноа, то подумает и о Жане, и его будет тошнить до тех пор, пока кишки не вывалятся у него изо рта. — Что-то случилось, — говорит Аннализ. — Я не верю в эту чушь про то, что у Лайлы сломалась машина, а у тебя разрядился телефон. Ты возвращался вовремя и в худших условиях. И ты никогда не просил своего тренера позвонить маме. — Я облажался. Я был измотан экзаменами, — пытается сказать Джереми. — Да, твой экзамен по керамике, должно быть, был очень сложным, — протягивает Аннализ. — Хватит врать. — Ты правда хочешь знать? — все инстинкты Джереми кричат, чтобы он отступил, но он знает, что если начнет эту ссору со своей сестрой, ему будет больно. Будет больно, и он заслужит каждую секунду этой боли. По крайней мере, он почувствует что-то, кроме бесконечной бездны пустой скорби. — Я пропустил комендантский час, потому что Жан пытался покончить с собой у нас в ванной. Я пропустил комендантский час, потому что не догадался взять телефон, когда выбегал из квартиры, чтобы догнать скорую. Я пропустил комендантский час, потому что, после того как я пять минут держал чертово полотенце, пытаясь остановить кровотечение, и молился, чтобы этого было достаточно, я отказывался уходить из больницы, пока не узнаю, жив ли он. — Он жив? — спрашивает Аннализ после долгой паузы. Даже ей не удаётся сохранить идеальное спокойствие, лёгкая дрожь в голосе выдаёт её, когда она вынуждена вспомнить об их общем горе. — Да, — говорит Джереми. — Я просто не знаю, изменится ли это, когда его выпустят из больницы. — Это тот же самый Жан, который разбил лицо Брайсону этой осенью? — уточняет Аннализ. — Да, — Джереми морщится. — Это не… Брайсон спровоцировал его, и даже больше. — Он Ворон, — предполагает Аннализ. — Даже блокировка слова "экси" не помогла мне избежать уведомлений о всех самоубийствах этим летом. Кажется, это было неизбежно. — Ты его не знаешь, — рычит Джереми, резко выпрямляясь. Он знает, что позволять себе что-либо чувствовать сейчас – чертовски плохая идея, но он не позволит ей причислять Жана к Воронам. — Он не Ворон. Он мой товарищ по команде, мой друг и… — О, у тебя начинается истерика, — замечает Аннализ, рассеянно поворачиваясь в кресле. — Если они почувствуют даже намек на то, что ты сдаёшься, тебе пиздец. Они уже говорят о том, чтобы исключить тебя из команды по экси из-за проблем с LSAT. — Они не могут этого сделать. У меня стипендия; я подписал контракт, — глухо говорит Джереми, повторяя единственную линию защиты, которая у него была с восемнадцати лет. — Я… я разберусь. Просто… мне нужна чертова минутка, чтобы перевести дыхание. Так что, если ты здесь только для того, чтобы тыкать мне в лицо тем, что у тебя больше преимуществ, чем у меня, можешь идти. — Твой телефон в сейфе в мамином кабинете, — говорит Аннализ после долгой минуты. — Если тебя поймают с ним сегодня вечером, ты сам виноват. — Есть шанс, что ты знаешь, где мои документы? — спрашивает Джереми, и Аннализ фыркает. — Если бы я знала, я бы знала, где мои, — это последнее, что она говорит, прежде чем милосердно оставить его одного. Джереми не собирается рисковать, не сегодня вечером. Если он просто будет тихо сидеть в своей комнате, его никто не будет искать. Он присутствовал, не опозорив при этом семью, и это, пожалуй, лучшее, на что могут рассчитывать Уилширы на данный момент. Он не знает, что будет делать, если откроет телефон, а там будут только плохие новости. Когда-то Джереми сказал Жану, что его успехи – это и успехи Джереми, а его неудачи – это и неудачи Джереми. Джереми ужасно и полностью провалил роль партнера Жана; оглядываясь назад, становится ясно, что Жан испытывал трудности. Ну, трудности были хуже, чем обычно – это чертовски удручает, но это правда. Жану не было хорошо, но ему было лучше. Кошмары стали беспокоить его реже, панические атаки были не такими сильными, и иногда даже казалось, что Жан улыбается. Но потом позвонил Кевин, и Жан сильно сдал позиции. Тот факт, что после того разговора он ничего не предпринял, стал последней каплей для Джереми. Жан практически прямо сказал ему, что собирается покончить с собой, а Джереми ничего не сделал, чтобы его остановить. Он был слишком поглощен собственным страхом в праздничные дни, чтобы понять, что Жан тонет прямо у него на глазах. Какая польза от Джереми, если он не может помочь ни одному человеку, которого любит? Какая от него польза, если он никогда не сможет быть для них достаточно хорош, чтобы они хотели остаться? Может, дело в нем самом? Он – единственная общая нить между всеми трагедиями вокруг него. Еще хуже то, что Жан прямо заявил, что совсем не винит Джереми. Вот тогда-то и приходит гнев, покрывая его кожу вязким, темным и скользким маслом. Как смеет Жан бросать его и пытаться смягчить удар? Как он смеет просто сдаваться после всего, что произошло с июля по настоящее время? Как он смеет оставлять Джереми одного, после того, как тот пообещал ему партнерство? Как он смеет бросать их после того, как они полюбили его? Как он смеет оставлять Джереми одного? Затем возникает еще более мрачная мысль: будет ли он ненавидеть Джереми за то, что тот разрушил его план? Джереми бы возненавидел. Он уже через это прошел, и он, черт возьми, проклял всех, кто заставил его бросить пить в самый тяжелый период ломки. И самая ужасающая из всех возможностей: Джереми потерял Жана независимо от исхода. Он ничего не может сделать. Здесь только он и безобидные бежевые стены комнаты, которую Джереми давно перестал считать своей. Здесь только Джереми, чувство вины, тревога и воспоминание о крови Жана, хлещущей по рукам Джереми снова и снова.

—

— Знаешь, тебя отсюда не выпустят, пока не выяснят, почему ты пытался покончить с собой, — говорит Карлос. Он не думает, что Жан знает, что сегодня Рождество, учитывая его отказ заходить в общие помещения и сильную смесь бензодиазепинов, которую ему вводят психиатры, чтобы он не разорвал швы собственными затупившимися ногтями. — Разве это не очевидно? — мрачно усмехается Жан. Карлос знает, что Жан не осознает, что за последнюю неделю он выглядит совершенно другим человеком: свернувшись калачиком в мешковатой толстовке и штанах USC и теребит несуществующие нитки длинными пальцами. — Это вы постоянно спрашиваете меня про Гнездо. — Я имею в виду, в более прямом смысле, — уточняет Карлос, не желая позволять Жану уклоняться от разговора. — Расскажи мне, что произошло. Жан устало трёт глаза, надавливая так сильно, что ему, вероятно, больно. Карлос бросает в него мягкий мячик и не может сдержать лёгкую улыбку, когда Жан рефлекторно его ловит и начинает сжимать вместо того, чтобы причинять боль себе. — Думаю, если я вам расскажу, меня отсюда не выпустят никогда. — Попробуй, — настаивает Карлос. — Или мы оба навсегда застрянем в чистилище. — Вы знаете, что это не первая моя неудача, — сглатывает Жан с горечью в голосе. — Их больше не было только потому, что я пообещал кое-кому, что не буду этого делать. — Что изменилось? — проницательно спрашивает Карлос. — Примерно неделю назад мне позвонил Кевин… — Жан качает головой. — Я не хочу говорить о Кевине. — А, это тот самый Кевин, чьи письма ты отказываешься читать? — догадывается Карлос, наклоняясь вперёд. — Думаю, нам стоит о нём поговорить. — Я не могу рассказать вам его секреты, — говорит Жан, и Карлос видит, как он начинает закрываться. Напряжённые мышцы и угасание взгляда – теперь он знает, что это явные признаки. — Почему ты его защищаешь? — настаивает Карлос, наблюдая, как гнев вспыхивает на лице Жана, доказывая, что он всё ещё здесь. — Я не знаю, как не защищать его, — признаётся Жан, обнимая себя за колени. — Хотя он сам ясно дал понять, что чувствует. — О чём вы с Кевином говорили? — тихо спрашивает Карлос. Он наблюдает, как молодой человек борется сам с собой, прежде чем дрожащий вздох смягчает его сгорбленные плечи. — Он всегда звонит мне, когда расстроен, — признаётся Жан. — Это единственное время, когда он со мной разговаривает. Он звонит мне, когда думает, что никто другой его не поймет. — Он был расстроен тем, что Лисы не попали в плей-офф, — заключает Карлос. — Расстроен – это ещё мягко сказано, — глухо заявляет Жан. — Я… он давно так не злился. — Я не думаю, что понимаю, — притворяется невинным Карлос. — Ты не имел никакого отношения к игре лисов этой осенью. Ты был на другом конце страны. — Это не имеет значения, — говорит Жан, крепче сжимая колени. — Он знает… Кевин постоянно находится под большим давлением. Он не может никому показывать свой гнев. Лисы наверняка используют это против него. — Это не значит, что он может сваливать всё на тебя, — говорит Карлос. — Это несправедливо по отношению к тебе. — Я не могу объяснить вам все причины, почему я перед ним в долгу, — неловко говорит Жан. — Или что… — Карлос слышит, как Жан тихо ругается по-французски. — К чёрту всё. По закону вы никому не можете рассказывать, что я говорю, верно? Карлос кивает. — Если только ты не представляешь прямую опасность для себя или других, — уточняет он. — Я любил его. Нельзя было, но я любил, — признается Жан, и слова слетают с его губ быстрее, чем Карлос когда-либо слышал. — Мы оба за это заплатили, но… он, блядь, бросил меня. Он оставил меня там и не оглядывался назад, и я ненавижу его за это, и я ненавижу то, как я постоянно беру трубку и позволяю ему ругать меня, потому что это значит, что он разговаривает со мной. Это значит, что он разговаривает со мной, и даже если он никогда… я знаю, что он ничего ко мне не чувствует. Я, блядь, не наивный. Но… так долго это было лучше, чем ничего. Это было лучше, чем быть без него. Я жив только потому, что он не позволил мне покончить с собой, когда боль была настолько сильной, что я каждое утро молил о смерти. Он причинил мне столько боли, и я… — Жан задыхается от рыданий, но вместо того, чтобы заткнуть рот рукой, чтобы успокоиться, он позволяет рыданиям вырваться из груди. — Я был средством для достижения цели. У него, блядь, есть всё. Теперь у него есть настоящая семья. Он послал меня сюда, а потом разозлился, что у меня вдруг появилось что-то, чего он не может отобрать. Он разозлился, потому что у меня вдруг появились люди, которым не всё равно, и мне больше не нужен его комфорт и он больше не может использовать меня как боксёрскую грушу. — Значит, ты хотел нарушить своё обещание, чтобы причинить ему боль? — спрашивает Карлос, хотя это противоречит характеру Жана, если он правильно его понимает. — Нет, — возражает Жан. — Я просто понял, что ему всё равно, сдержу я это обещание или нет, и поэтому я решил, что оно недействительно. — Жан неловко меняет положение. — Годами это обещание было единственным, что держало меня в живых. Мне понадобилось шесть – семь – дней, чтобы я перестал сопротивляться. — Похоже, Кевин не очень-то к тебе добр, — неуверенно оценивает Карлос. — Он был таким даже когда вы были вместе? — Мы никогда не были вместе, — говорит Жан, задыхаясь от безрадостного смеха. — Мы не могли быть вместе. И если вы кому-нибудь расскажете, что мы были вместе, я спрыгну с чертового моста. — Я не могу представить, чтобы расставание, или как бы ты это ни назвал… — быстро поправляет Карлос, увидев яростное выражение лица своего пациента. — …было легким. Ты потерял большую часть своей жизни. Но если ты не думаешь, что тот разговор был причиной твоей попытки самоубийства, нам нужно найти причину. — Вот чего вы не понимаете, — резко говорит Жан. — Дело не в том, что это не причина. Причиной была целая чертова совокупность событий и обстоятельств, с которыми я не могу справиться с шестнадцати лет. — Жан мрачно смеется. — Я решился на это, когда первокурсник успешно выполнил упражнение, которому я его научил на тренировке. Я был счастлив, насколько это вообще возможно, и всё же решился. Я сделал это не из-за какой-то новой раны – я сделал это потому, что у меня их тысячи, и они никогда не заживут, и терпеть их боль больше не стоит. — Хорошо. Тогда давай найдём причины остаться, — просто говорит Карлос и наблюдает, как Жан вздрагивает. Его рука тянется к шее, чтобы что-то там потрогать. — Вы всё ещё не понимаете, — хрипит Жан, и слёзы тихо текут по его щекам. — Рене ещё в Южной Каролине велела мне составить список. И я послушал. И я старался. Он уже такой длинный – прохладный вечерний ветерок, радуги, открытые дороги, дружба, отцы – этого просто недостаточно. — Тогда нам нужно так или иначе склонить чашу весов в свою пользу, — говорит Карлос, словно это самый простой и очевидный ответ на свете. — Как ты думаешь, чего будет достаточно, чтобы это стало терпимым? Жан знает, что это вопрос с подвохом. Он знает, но ничего не может с этим поделать. — Я обнаружил в списке вещи, о которых даже не мечтал. В этом и весь ужас. Это намного больше, чем мне когда-либо было дано, и этого недостаточно. Я чувствую себя жадным, потом чувствую вину, и это только усугубляет ситуацию. — Значит, единственный способ – это сделать так, чтобы плохо ощущалось не так плохо, — заключает Карлос. Если он сможет заручиться поддержкой Жана прямо сейчас, они окажутся в гораздо лучшем положении, чем несколько дней назад. — У меня много идей, как тебе в этом помочь. Всё может наладиться, Жан. — Откуда вы знаете? — голос Жана тихий, и он неловко ёрзает на стуле. — Я не могу… вы не можете этого обещать. — Это будет нелегко, — признается Карлос. — Но поверь мне, это не первый мой опыт. Жан, там целый мир. Мир, который ты заслуживаешь увидеть и испытать без страха. — Поработай со мной, — почти умоляет Карлос. — Поработай со мной, когда выберешься отсюда, и я обещаю, мы найдем способ справиться с болью. — Хорошо, — соглашается Жан после долгого молчания. — А что, если мы потерпим неудачу? — Этого не произойдет, — уверенно и тихо говорит Карлос. — Мы будем работать медленно и постепенно, и большую часть времени будет больно. Но я обещаю тебе, что помогу. — Я просто больше не хочу, чтобы мне было больно, — признается Жан. — Это все, чего я хочу.

—

— Готов идти? — спрашивает Ваймак, поправляя сумку Жана на плече и провожая француза в лифт. — Простите, что вам пришлось приехать, — бормочет Жан, не в силах смотреть в глаза эксцентричному тренеру. — Я не знал, что они вам позвонят. — Я знал, на что иду, когда решил стать твоим контактным лицом на случай чрезвычайной ситуации, — легко отвечает Ваймак. — Но больше никогда так не делай, — его голос хрипит от эмоций. — Понял? — Да, сэр, — автоматически отвечает Жан. — Хорошо, — ворчит он. — Я рад, что с тобой все в порядке. Ты меня до смерти напугал. И большинство лисов тоже. — Простите, — извиняется Жан. — Простите, сэр. — Не извиняйся, — поправляет Ваймак. — Я говорю это не для того, чтобы вызвать у тебя чувство вины. Я говорю это потому, что Рене, Кевин, Нил, Эбби и даже чертов Эндрю – я не буду в это вникать, иначе найду то, чего точно не хочу знать, – лезли на стены и спрашивали меня о тебе каждый божий день. Они были бы опустошены, если бы с тобой что-нибудь случилось, — он вздыхает. — Я был бы опустошен, если бы с тобой что-нибудь случилось. Жан с трудом сдерживает эмоции. — Я извинюсь перед ними, — выдавливает он из себя. — Я позвоню им, когда получу свой телефон. — Я не могу отдать тебе его, пока ты не будешь у Джеймса, — напоминает Ваймак Жану, прежде чем вздохнуть. — Слушай. Я должен спросить тебя, прежде чем мы уйдем…ты здесь в порядке? — его взгляд скользит по лицу Жана. — Если здесь небезопасно, или если ты несчастлив, или даже если ты просто не хочешь оставаться, мы можем вернуться в Пальметто. Мы можем прямо сейчас поехать в аэропорт. Я всё улажу. — Что? — Жан чувствует, будто его мир перевернулся с ног на голову. — Моя дверь всегда открыта, Моро, — серьёзно говорит Ваймак. — Если есть хоть какая-то причина, по которой ты не хочешь… — Жан чувствует, как начинает сходить с ума, когда открывается лифт, и внезапно на него набрасывается рыжеволосая масса. — Чёрт возьми, Джостен. Что я тебе говорил? — Что случилось? — мгновенно спрашивает Нил, осматривая Жана на предмет травм, прежде чем понизить голос. — Тебя кто-то ранил? Снова какой-то Ворон? — Не говори о заказных убийствах прямо у меня на глазах, — устало говорит Ваймак. — Мне нужно будет правдоподобно отрицать. — Почему ты здесь? — спрашивает Жан, отстраняясь от дьявола. — Неужели я умер и проснулся в какой-то странной альтернативной вселенной? — Если кто-то тебе навредил, я с этим разберусь, — клянется Нил. — Нет. Только я, — говорит Жан, всё ещё в недоумении. — Они же сказали тебе, почему я был здесь, да? — Да, но… — Нил замолкает. — Ты выглядел счастливее этой осенью. Мне казалось, что всё налаживается. Так что, если что-то случилось… — Ничего не случилось, — устало подтверждает Жан. — Тебе не нужно было ехать. — Мы же партнёры, да? — легко говорит Нил, выискивая на лице Жана признаки лжи. — Мне нужно было убедиться, что с тобой всё в порядке. — Ты – паразит, — выдавливает Жан. — Можно нам отсюда уйти? — Ты уверен? — настаивает Нил, тяжело положив руку на плечо Жана. — Даже, если это Троянец… — Кевин причастен к непосредственной последовательности событий больше, чем любой Ворон или Троянец, — выдавливает Жан. — Спроси его об этом. Ваймак и Нил напрягаются, услышав правду, а Жан, с трудом преодолевая неловкость и молчание, едет к дому своего тренера. Он всё ещё хочет умереть. Но ещё меньше он хочет снова увидеть своих людей, если это будет похоже на то, что он вытерпел с Нилом и тренером Ваймаком. Жан должен извиниться перед многими людьми. Карлос ясно дал это понять. Он просто не знает, захотят ли они услышать это после того, что он сделал. Ваймак крепко обнимает Жана на пороге дома тренера Риманна. — Я всегда на связи, если тебе что-нибудь понадобится. — И я изобретательно пригрозил Кевину почикать его "семейные ценности", если он ещё раз позвонит, — весело добавляет Нил. — Но тебе следует поговорить с Рене, когда будет возможность. Жан остаётся один на один с последствиями. Последствия – это множество крепких объятий и тихих осмотров его запястий. Последствия – это звук обыска его сумки, во время которого ему объясняют правила для его безопасности, с которыми он уже согласился, подписав бумаги, чтобы его выписали из больницы. Последствия – это контрольный список целей, которые он должен выполнить, чтобы получить разрешение на занятия контактными видами спорта. Последствия – это друзья, которые не отпускают его из поля зрения. А ещё последствия – это то, что Джереми отказывается с ним говорить.

—

— Тебе нужна помощь? — Жан никак не ожидал, что после всего этого его ждёт постоянное, гнетущее чувство стыда. В прошлый раз это не было проблемой – нет, он не будет вспоминать дни, проведённые в той сырой, тёмной, душной коробке, – но между чувством вины и неизбежным стыдом от необходимости терпеть такие вещи, как сообщать вслух, если ему нужно в душ или в туалет, зияющая пустота на месте двери, необходимость просить разрешения побриться или водить языком во рту, чтобы доказать, что он принял новое лекарство, места для других эмоций просто нет. Это ещё и неловко, хуже, чем первые недели в доме. Слова даются с трудом, поэтому он сидит молча, делая вид, что Лайла и Кэт не следят за каждым его движением. Он не видел Джереми почти два дня, но боится спросить о нём. — Нет, все нормально, — говорит Кэт, поднимая взгляд от овощей. Ее глаза невольно скользят к замку на ящике, где хранятся все их острые кухонные принадлежности, и Жан снова чувствует, как стыд заливает его щеки. — Я не собираюсь убивать себя ножом. Пожалуйста, позволь мне помочь, — пытается Жан. Он чувствует, как будто его кости пытаются вылезти из кожи после дней – даже недель – бездействия. — Дело не в этом, — быстро говорит Кэт. — Ну, не совсем. Дэвис сказал, что тебе нельзя напрягаться, пока у тебя не зажили швы. Жан глубоко вздыхает, его руки тянутся к волосам, и он морщится от натяжения еще заживающих ран. — Уже почти не болит. — Нет, Жан, — говорит Кэт твердо, но мягко. — Но ты можешь посидеть со мной. — Они снова погружаются в неловкое молчание, прежде чем Жан набирается смелости, чтобы начать один из многих разговоров, которых он избегал. — Извини, — шепчет Жан. — Я знаю, что сделал тебе больно. Прости, Кэт. — Да, но ты не обязан извиняться передо мной, — отвечает Кэт, откладывая инструменты и перегибаясь через стойку, чтобы крепко взять Жана за руки. — Я просто чертовски благодарна, что стою здесь и разговариваю с тобой. Я так рада, что у тебя ничего не получилось. — Как… как прошло твое Рождество? — спрашивает Жан, пытаясь закончить разговор, прежде чем ему придется столкнуться с комом в горле. — Довольно плохо, — отвечает Кэт, не задумываясь. — Мы с Лайлой остались с моей семьей, пока они убирали ванную, но никому из нас не хотелось праздновать. — Прости, — выдавливает Жан. — Мы решили отложить. Мы отмечаем 25 января, и ты поедешь. Тебе придется подождать до этого времени, чтобы получить свой подарок. — Если Кэт пыталась действовать тонко, у нее не получилось. Жан точно знает, что она пытается сделать, и лишь вздыхает. — Я обязательно приготовлю подарки для тебя и Лайлы… и для Джереми, — обещает он, вместо того чтобы признать, что раскусил ее. — Если он позволит. — Тебе надо поговорить с ним, дорогой, — отвечает Кэт, прежде чем снова сжать его руки. — Я не буду спрашивать тебя, почему или как. Мне просто нужно знать, что мы можем сделать, чтобы это больше не повторилось. Потому что я не смогу пройти через это снова, Жан. Не смогу. — По ее лицу скатывается слеза, и Жан инстинктивно поднимает нежную руку, чтобы обхватить ее щеку и смахнуть слезу большим пальцем. — Ты ничего не могла сделать, — пытается сказать он, но Кэт лишь качает головой, вырываясь из его нежной хватки. — Этого недостаточно, — упрямо говорит она. — Я отказываюсь верить, что мы ничего не можем сделать. Ты мой лучший друг. Я не потеряю тебя. — Я в этом не силен, — ругает себя Жан. — Это не твоя вина. Я продержался здесь так долго только благодаря тебе, Лайле и Джереми. — Этого недостаточно, — повторяет Кэт. — Скажи мне, чем я могу помочь. Позволь мне помочь. Пожалуйста. — Ты уже помогаешь, — признает Жан. — Я не могу обременять тебя еще больше. — Это не бремя, — тут же возражает Кэт, протягивая руку, чтобы схватить Жана за подбородок, когда он пытается отвести взгляд. — Ты не бремя. Я заставлю тебя повторить, если посчитаю, что ты не понимаешь. — Тебе бы понравился мой новый психотерапевт, — мрачно шутит Жан. — Вы оба такие настойчивые. — Он мне уже нравится. Он спас тебе жизнь, — говорит Кэт, отказываясь поддаваться на провокацию. — Если станет плохо, пожалуйста, просто поговори с кем-нибудь. Необязательно со мной, но я всегда рядом. — Я знаю, — говорит Жан, и он даже не осознаёт, что говорит правду, пока не понимает, что не ощущает горького привкуса лжи. — Спасибо, Кэт. Кэт нежно целует его в лоб, затем обнимает за спину, прижимая его голову к своей ключице. — Завтра тебе придётся встретиться с командой на тренировке. Ты справишься? — Что они знают? — выдавливает из себя Жан. — Они знают, — мягко подтверждает она, нежно поглаживая его кудри. — У нас у всех были обязательные сеансы с психологом по этому поводу. Я предупреждаю тебя только потому, что боюсь, что их любовь и забота задушат тебя. — Они не злятся? — смущенно спрашивает Жан. — Я пропустил столько тренировок. — Технически, не пропустил, — говорит Кэт. — У нас были две недели каникул. Но если кто-то из них злится, то не потому, что ты не тренировался. Жан вздыхает глубоко и устало, и в конце этого вздоха он теряет самообладание. — Это ужасно стыдно. — Команда тебя любит. Я тебя люблю, — без стеснения говорит Кэт. — К сожалению, это означает, что тебе придется терпеть чрезмерную любовь от людей, когда они знают, что тебе тяжело. — Я ничего не сделал, чтобы заслужить это, — признается Жан. — Я не создан для этого. — Для любви? Для товарищества? — спрашивает Кэт. — Жан, ты самый нежный и самый очаровательный из них всех. Ты относился к персику, как к новорожденному младенцу. Тебе просто нужно смириться с тем, что мы все ответим тебе тем же. — Ты не знаешь, что я сделал, — говорит Жан. — Что бы ты ни сделал, чтобы выжить среди Воронов и добраться до нас, это того стоило, — говорит Кэт, не раскаиваясь. — Я буду напоминать тебе, как сильно я люблю тебя и забочусь о тебе, каждый день, если потребуется, чтобы до тебя дошло. Неважно, как сильно это заставит тебя краснеть. — Оставь меня в покое, — бормочет Жан, опуская голову на руки. — Ни за что. — Кэт нежно целует Жана в волосы. — Ты получишь всю любовь и поддержку, какую только сможешь выдержать, и даже больше. Потому что ты не один. Мы больше не позволим тебе переживать это в одиночку.

—

— Не говори мне, что поедешь домой после тренировки, — говорит Лайла, устраиваясь в дверях комнаты Джереми в квартире. Кэт отвезла Жана на корт пораньше на первичный осмотр к Дэвису, и это означало, что Лайла и Джереми могли возобновить свой обычный ритуал во время каникул – кофе и сплетни за стойкой, когда они оба слишком поздно вставали с постели утром. — Не собирай сумку. — Я на коротком поводке, — отвечает Джереми. — Ты так и не рассказал мне, что случилось во время каникул, — говорит Лайла, протягивая кружку с кофе, которую она приготовила для своего лучшего друга. — Я знаю, что все было плохо, потому что ты ни разу мне не написал. — Я провалил все пробные экзамены по LSAT, которые меня заставили сдавать, — резюмирует Джереми. — Испортил их дурацкую рождественскую вечеринку. И это не считая эпической ссоры, когда я наконец-то появился после… после… — Джереми не может заставить себя произнести это вслух. — Они спрятали все мои вещи. Я не мог ни с кем связаться. Мне повезло, что они разрешили мне вернуться на тренировки. — Мне жаль, Джереми, — тихо говорит Лайла, садясь на кровать рядом с ним. — Это было… мне было тяжело даже со своей семьей. Я не могу представить, каково было тебе. — Я так на него зол, — признается Джереми. — Я так зол на него за то, что он попытался уйти после всей этой ерунды про то, что он мой партнер. Но больше я боюсь того, что он злится на меня. — Он не злится, если тебе от этого легче, — говорит Лайла. — Он бы злился, если бы перестал притворяться, что ничего не чувствует. — Мне от этого не легче, — говорит Джереми, изо всех сил стараясь говорить ровным голосом. — Я не знаю, как помочь ему, Лайла. Я не знаю, что делать. — Никто не знает, — признается Лайла. — Мы старались следовать указаниям тренера и Ади, но… — Лайла качает головой. — Он стал очень молчаливым. Как летом, когда всё пошло наперекосяк. — Значит, тогда у него тоже были суицидальные мысли, — безучастно догадывается Джереми. — Он отвечал на твои сообщения? — Нет, — говорит Лайла, обнимая своего лучшего друга. — Мне жаль, что ты был совсем один все каникулы. — Всё нормально. Я пережил это. Мы оба живы, мы все вернулись в университет, и всё будет хорошо, — говорит Джереми, пытаясь надеть маску ложной уверенности, которую он носил последние пять лет. Сегодня команда будет рассчитывать на него не только потому, что он капитан, но и потому, что все они считают, что у Джереми есть какой-то секретный код доступа или руководство по расшифровке поведения их нового и самого неуравновешенного товарища по команде. — Пусть тренер этим займётся, — тут же говорит Лайла. — Я всем скажу, чтобы отвалили, если понадобится. Тренерский штаб со всем справится. Они провели тренировку, организовали общее собрание на следующий день и заставили всех поговорить об этом с психологом. Так что они со всем справятся. Это не твоя вина, слышишь? — У меня, безусловно, есть опыт. И с одной, и с другой стороны, — с горечью говорит Джереми. — Я должен помочь. Я знаю, что он чувствует, и знаю, как чертовски больно быть по другую сторону. Я знаю, о чём он думает и что чувствует. Но я, чёрт возьми, не могу на него смотреть. Я не могу на него смотреть, потому что это напоминает мне, как близко мы к тому, чтобы потерять его. Я не могу смотреть на него, но в то же время не могу перестать смотреть на расписание и план, пытаясь понять, когда я могу ускользнуть, чтобы убедиться, что он ничего не сделает. Я не могу спать, потому что боюсь, что кто-то из вас позвонит мне и скажет, что он попытался снова, пока вы не видели. Я слишком боюсь узнать, будет ли он всё ещё терпеть меня в своей жизни, но я все равно заставлю его продолжать жить, даже если он этого не хочет. Лайла всегда могла предвидеть приближение нервного срыва Джереми раньше него – иногда за дни, иногда за недели, иногда всего за несколько секунд. На этот раз у неё есть несколько секунд, чтобы притянуть его к себе, прежде чем рыдания начнут сотрясать его тело. Она знает, что сегодняшняя тренировка будет полным кошмаром.

—

Жан благодарен, что все остальные находятся в раздевалке, когда Дэвис наконец отпускает его после первоначального осмотра ран. Но тренер Риманн ждет. Жан этого боялся – он знал, что ему придется заплатить за то, что он покинул корт незадолго до чемпионата. Тренер пытался поговорить с ним в ту единственную ночь, когда они все остались у него и Ади, но Жан просто смотрел на сад. Тогда он был слишком неустойчив, чтобы выразить раскаяние, но сейчас он может. — Тренер, — приветствует он, опуская рукава толстовки, чтобы скрыть повреждения. — Пойдем со мной, сынок, — говорит Риманн, и Жан молча следует за ним на корт. — Присядь, — говорит Риманн, указывая на скамейку, и садится рядом с Жаном, когда убеждается, что все в порядке. — Я бы спросил, как ты себя чувствуешь, но думаю, мы оба знаем, что ты не будешь со мной честен. — Простите, — произносит Жан, запинаясь. — Я готов принять наказание. Просто скажите мне, что это будет. Жан никогда не видел такого рассеянного взгляда на лице тренера, как этот отрешенный взгляд на пустой корт. — Я не собираюсь тебя наказывать. — Вы должны. Я поставил команду под угрозу прямо перед чемпионатом. Я заслуживаю наказания, — глухо говорит Жан. Он никогда не умел умолять о наказании. — Сынок, я никогда не буду наказывать тебя за такое, — серьезно говорит Риманн, теребя свисток на шее. — Пожалуйста, скажи мне, что понимаешь. — Не понимаю, — признается Жан, давая редкий честный ответ. — Хуже, чем в прошлый раз, быть не может. — Подробнее, — наконец просит Риманн после долгой паузы. Он уже знает, что ему придется иметь дело с тем ужасом, который Жан расскажет психотерапевту, но ему нужно знать, чего ожидать. — Если я так сильно хотел умереть, меня можно сразу похоронить, — говорит Жан бесстрастным тоном. — Прошло три дня, прежде чем он выпустил меня из того места, где запер. Риманн резко вдыхает, и этот вдох душит его, прежде чем он приходит в себя. — Здесь такого не будет. Я хотел поговорить с тобой не потому, что хотел наказать тебя. — Тогда зачем вам со мной разговаривать? Я не могу играть, пока Дэвис не даст мне разрешение, — спрашивает Жан, и Риманн понимает, что это искренний вопрос. Его сердце сжимается от боли. — Есть несколько причин, — признаёт Риманн, заставляя себя не отрывать взгляда от пустого выражения на лице Жана. — Во-первых, я хочу, чтобы ты знал то, что я сказал всей команде во время каникул: если ты когда-нибудь снова почувствуешь себя так, сначала поговори со мной. Моя дверь всегда открыта, и я знаю, что у тебя есть мой номер. Я не хочу, чтобы кто-то из вас чувствовал, что вы не можете поговорить со мной. — Спасибо, тренер, — безжизненно говорит Жан, но Риманн видит, как его пальцы сжимаются и разжимаются, пытаясь схватить ткань шорт. — Я знаю, что тебе, наверное, уже надоело это слышать, но мне всё равно. Я забочусь о тебе, и я был бы опустошен, если бы с тобой что-нибудь случилось. Ади тоже. И каждый член этой команды и тренерский штаб тоже, — продолжает Риманн. — Я знаю, что сейчас ты этого не понимаешь, но я буду повторять это, пока до тебя не дойдет. — Простите, что расстроил так много людей, — выдавливает Жан, теперь уже более заметно ерзая. — Я знаю, что мои действия имеют последствия, выходящие за рамки моей собственной безопасности. — Забудь про шаблонные фразы, ​​— говорит Риманн, стараясь не вкладывать в них остроту. — Поговори со мной, парень. Что мы можем сделать, чтобы тебе было легче? Чем мы можем помочь, когда тебе тяжело? — Это вторая причина? — Даже Жан понимает, что его уклонение от ответа совсем не ловкое, когда тренер просто пристально смотрит на него. — Не знаю, можно ли что-нибудь сделать. Просто не делайте того, что делали Вороны. — Капец, — говорит Риманн. — Скажу честно, сынок. Мне всё равно, ступишь ли ты когда-нибудь на корт снова или нет, я лишь хочу, чтобы ты прожил долгую и счастливую жизнь. Если экси только усугубляет ситуацию, мы можем что-нибудь придумать с твоей стипендией. Если… — Нет. Я хочу играть, — перебивает Жан. Когда Риманн снова бросает на него взгляд, Жан ещё раз настаивает. — Нет. Я хочу играть. Это отключает мой мозг. Это хорошо. Я просто… — Жан качает головой. — Я не знаю, как доказать всем, что со мной всё в порядке. Я потерпел неудачу. Мне придётся смириться с последствиями, но в ближайшем будущем я вряд ли попытаюсь снова. — Думаю, мы все ужасно боимся, что ты вообще попытаешься снова, — честно говорит Риманн. — Мы все ужасно боимся, что потеряем тебя. Это будет огромная потеря, и не смей думать, что я говорю о игре на корте. — Я здесь всего полгода. Я принёс негатива в прессе больше, чем ваша команда когда-либо знала, и я уже побил рекорд по количеству жёлтых карточек, данных одному игроку. Младшие игроки насадили бы мою голову на кол, если бы могли. Так что это не совсем потеря, — возражает Жан. — Не все, — поправляет Риманн. — Таннер, Мэдди, Дерек и Деррик боготворят тебя. Ты исправил технику броска Таннера меньше, чем за семестр, и более того, ты усмирил его вспыльчивость на корте. Это огромная работа за такой короткий промежуток времени. — Вот почему я вам больше не нужен, — тихо говорит Жан. — Я научил его, и он усвоил это. У вас отличная команда. Я вам не нужен. — Нужен, — прямо отвечает Риманн. — Не думай о корте. Даже если ты никогда не поверишь, что я искренне и глубоко забочусь о твоем благополучии, ты не сомневаешься в том, как сильно я забочусь обо всех остальных. Ты мне нужен, потому что ты нужен Джереми, и потому что ты нужен Кэт, и потому что ты нужен Лайле, и Коди, Пэт, Ананье, Ксавье, Мин, Дереку, Деррику, Таннеру и… я могу продолжать, но тогда я просто перечислю всю команду. — Если у меня нет проблем, могу я идти? — тихо спрашивает Жан. — Я не хочу быть в раздевалке, когда они придут на тренировку. — Оставайся в поле зрения, — напоминает ему Риманн, и Жан вздыхает, закрывая лицо руками. — Это подводит меня к другому пункту – твое контактное лицо на случай чрезвычайных ситуаций. — А что не так? — спрашивает Жан, тут же принимая оборонительную позицию. — Я совершенно не против, если ты доверяешь Дэвиду и хочешь его оставить, — начинает Риманн. — Но, если тебе нужен кто-то в Лос-Анджелесе, я с удовольствием выступлю в качестве контактного лица на случай чрезвычайных ситуаций. Если тебе это не нравится, но ты хочешь, чтобы у тебя был кто-то в Лос-Анджелесе, я совершенно уверен, что Лайла, Кэт или Джереми с радостью согласятся. Есть логистические причины… — Кто контактное лицо Джереми на случай чрезвычайных ситуаций? — спрашивает Жан. — Вы или его мерзкая семья? — В университете – я, — отвечает Риманн. — Я не пытаюсь на тебя давить, сынок. Ничто из того, что я знаю, выполняя эту роль, никогда не перенесется на мою роль твоего тренера, и знай, что это предложение без срока. Можешь думать об этом сколько угодно, или можешь прямо сейчас послать меня куда подальше. — Это проблема? Плохо ли, если я его оставлю? — спрашивает Жан. — Извините. Я многого не знаю о… Джереми называет это административными делами. — Поговори об этом со своими друзьями. А потом вернись ко мне, если захочешь. — Риманн хлопает себя по бедрам, стонет и встает. — Вы странный тренер, — замечает Жан, выпаливая свои необдуманные мысли и тут же испытывает отвращение к самому себе за то, что позволил себе такое. — Учитывая, какого ублюдка ты считаешь образцом для подражания, это лучший комплимент, который ты мог мне сделать. А теперь пойдем отвезем тебя обратно к Дэвису на физическую терапию.

—

— Куда ты идешь? — спрашивает Жан, когда Таннер направляется в раздевалку после тренировки. Он всё ещё угрюмо сидит на своём месте на скамейке, скрестив руки и спрятав бинты под толстовкой, которая, как он почти уверен, принадлежит Джереми. — Сегодня вторник. У нас тренировка на корте. — Я сегодня не в настроении, — коротко отвечает Таннер, пытаясь протиснуться мимо Жана. Жан лишь поднимает бровь, его слабого толчка недостаточно, чтобы сдвинуть с места крупногабаритного защитника. — Тебе нельзя на корт. — Мы оба ленились во время каникул, — говорит Жан. — Мы должны… — Ленились? Ты это так называешь? — Таннер выглядит разъярённым и таким Жан его не видел никогда. У него не хватает духу сказать, что он такой же устрашающий, как Бармаглот. — Пошёл ты нахуй, чувак. — Ты на меня злишься, — наконец догадывается Жан. — Да, я очень злюсь на тебя, — говорит Таннер, но позволяет Жану довести его до внутренней стороны корта. Жан бросает в него клюшку, но Таннер просто позволяет ей с грохотом упасть между ними. — Нет. Мне больше не нужны дополнительные уроки с тобой. — Почему ты злишься? — спрашивает Жан. — Мне снимут швы на следующей неделе. Я вернусь на корт до начала плей-оффа. — Дело не в гребанном экси, — почти взрывается Таннер. — Тогда в чем? — спрашивает Жан. — Не трать свой прогресс из-за этого. Ты наконец-то улучшил свои навыки. — Да, я знаю, — горько говорит Таннер, обхватив руками свою нагрудную защиту, словно это должно его удержать. — Я выполнил твой трюк, потом ты не разговаривал со мной до конца тренировки, а через три часа ты попытался покончить с собой. Так что нет, я не хочу продолжать. Я предпочту, чтобы ты был здесь. — Он тяжело дышит. — О, — понимает Жан, и наступает долгая секунда, когда они просто смотрят друг на друга. Жан не понимает, как они могут быть одного возраста – Таннер выглядит невероятно молодым. — Нет. Все было не так. — Я тебе не верю, — выдавливает Таннер. — Мне просто нужно знать, Жан. Это я виноват? — Что? Нет, — говорит Жан, его мозг, кажется, глючит от абсурдности ситуации. — Как ты можешь быть виноват? Если только я не пропустил тот момент, когда ты держал нож. — Это дешевая попытка избежать неприятный разговор, который Жан действительно не хочет вести с первокурсником. В его голове звучит голос Карлоса, напоминая, что он должен ему объяснение. — Ни хрена не смешно, — выдавил Таннер, но Жан услышал, как дрогнул его голос. — Ты знаешь, о чём я. — Нет, это не твоя вина, — честно ответил Жан. — Если я скажу тебе правду, она не должна покидать этот корт. — Я не буду давать такое обещание, — с горечью говорит Таннер. — Если ты пытаешься скрыть что-то от тренеров. Жан вздохнул, потирая глаза изо всех сил, на которые были способны его всё ещё непослушные руки. — Дело не в этом. Я гордился тобой за этот прием, особенно, потому что ты исправил свой длинный пас. Я горжусь тобой, — быстро исправил Жан. — Просто, это напомнило мне, чего мне стоило научиться этому навыку, когда я был на твоем месте. Пожалуйста, не возвращайся к этим ужасным длинным пасам, потому что думаешь, что я покончу с собой. Это реально заставит меня… — Пожалуйста, перестань шутить на эту тему. Это чертовски странно, и это заставит всех волноваться в десять тысяч раз больше, — перебивает его Таннер, но Жан удивлен, когда его крепко обнимают. Ему требуется несколько долгих секунд, чтобы расслабиться, ведь он ожидал удара, а не чего-то подобного, но Жан терпит дискомфорт, потому что знает, что Таннеру это нужно. — Прости, — говорит Жан, его голос приглушен толстой броней товарища по команде. — Я не знал, что ты так думаешь. Я бы… было жестоко заставлять тебя думать об этом так долго. — Не твоя вина, — бормочет Таннер в ответ, наконец отстраняясь, но его руки задерживаются, нежно обхватывая предплечья Жана. — Но я принимаю твои извинения. — Тебе следует использовать эту энергию для своих длинных пассов, — говорит Жан. — Ну что, будем работать, или мне добавить тебя в список тех, кто хочет пополнить мою и без того большую команду психотерапевтов? — Это совершенно не смешно, — говорит Таннер, но слегка улыбается. — И мы ещё не закончили разговор. Мне пофиг, что ты выше меня – я надеру тебе задницу, если ты ещё раз так сделаешь. — Хотел бы я посмотреть, как ты это сделаешь, — безжизненно говорит Жан. — Мне надоело говорить. Мы на корте. Давай займёмся чем-нибудь полезным. — Дэвис убьёт меня, если я позволю тебе что-нибудь сделать, — говорит Таннер. — И это даже не считая Джереми и Ксавье. Они меня убьют. — Если они не убьют меня первым, — мрачно бормочет Жан. — Прости, Таннер. — Ты должен знать, что если хоть кто-нибудь заподозрит, что ты пропускаешь сеансы терапии, они без колебаний расскажут об этом. Или если подумают, что ты снова в опасности, — добавляет Таннер. — Старшекурсники практически организовали оперативный штаб, чтобы выяснить, на что обращать внимание. — Я знаю, что нахожусь на очень коротком поводке, — говорит Жан. — Я знаю, что доверие подорвано, и моя задача – его восстановить. — Если ты попытаешься тренироваться без разрешения, я донесу на тебя в мгновение ока, — добавляет Таннер. — Знаешь, мой школьный тренер спрашивал меня о тебе, когда я приезжал домой на Рождество. — Думаю, ничего хорошего он не сказал, — предполагает Жан. — В кругах экси меня не любят. — Эдгар Аллан присматривается к одной из нынешних учениц, и он не хочет, чтобы она подписывала с ними контракт. — Таннер делает дрожащий вздох. — Он спросил меня, есть ли у меня какие-то представления о культурных различиях между Эдгаром Алланом и Университетом Южной Калифорнии после семестра тренировок с тобой. — Ей не следует подписывать с ними контракт. Я её не знаю, но я знаю Эдгар Аллан, — мгновенно отвечает Жан. — Что ты сказал своему тренеру? — Я просто сказал ему показать ей записи твоей игры в прошлом году и в этом. Это говорит само за себя, — отвечает Таннер. — Я не буду никому ничего рассказывать без твоего разрешения. Но знай, что даже если я не знаю ни капли о том, что происходило до твоего приезда, я знаю, что произошло много всего. Мы все это знаем. И мы все с радостью возьмём на себя часть нагрузки, если это облегчит тебе жизнь. — Таннер, я… Но тут двери на корт открываются, и Джереми Нокс стоит на краю туннеля, растерянный, как олень перед фарами автомобиля. — Ой. Э-э, извините. Я могу уйти. Просто, Дэвис ищет Жана… — Ладно, я пойду в душ, — говорит Таннер, нежно похлопывая Жана по плечу, прежде чем побежать по туннелю. И вот Жан и Джереми остаются одни, расстояние между ними увеличивается, хотя физически оно уменьшается. — Ты был не там, где должен был, — выдавливает Джереми, приближаясь к Жану так, как не делал с тех пор, как удерживал кровь в теле Жана. — Ты не должен быть один. — Я не был. Таннер хотел поговорить, — тихо объясняет Жан. Он никогда не видел Джереми таким, и это снова разбивает Жану сердце. Он в очередной раз испортил кому-то жизнь, просто сблизившись с ним. — Я должен был извиниться перед ним. — Значит, перед ним ты извинился? — голос Джереми звучит немного истерично и он быстро отступает от Жана, когда тот вздрагивает от внезапного движения рук Джереми, который тянется к своим явно коричневым корням волос. — Черт. Прости. Прости. Я не хотел этого говорить. — Нет. Продолжай, — настаивает Жан, отчаянно ожидая от своего партнера хоть какого-то сопротивления. — Я должен был извиниться перед тобой в первую очередь, но я избегал тебя. Я заслужил твой гнев. Не стесняйся в выражениях. — Нет, — клянется Джереми. — Я не… я не знаю, кто мы друг другу, но я не дам тебе желаемого. Ты не можешь играть со мной в эту игру, Жан. Мне это слишком хорошо знакомо. — Это горькое признание. — Я же сказал тебе, что ты не виноват, — говорит Жан. — Я говорил искренне. Я знал, что сделаю тебе больно, и все равно это сделал. Так что, пожалуйста, скажи честно, если я теряю своего партнера. — Что? — лицо Джереми бледнеет. — Нет. О чем ты говоришь? — Ты не смотришь на меня, — упрекает Жан. — Я понимаю. Я подвел тебя. Но я не могу делать что-то на половину. Не могу. Я делаю либо все, либо ничего. Так что, если ты больше не хочешь быть моим партнером, просто скажи мне. — Кевин, — догадывается Джереми. — Он позвонил мне, когда узнал. Он был пьян и кричал о том, что ты нарушил обещание. — Ты же знаешь, что это не первая моя попытка — объясняет Жан. — Он заставил меня пообещать остаться, а потом бросил меня в аду. Он понятия не имеет, что мне пришлось пережить после его ухода. — Джереми не нравится эта горькая пустота, совсем не похожая на Жана, которая окрашивает весь его тон. — Я не совершу ту же ошибку дважды. Так что, если ты собираешься потребовать от меня того же обещания, ты не имеешь права делать это, а потом оставлять меня одного страдать от последствий. — Нет, — говорит Джереми. — Хорошо, ладно, обсудим это сейчас. Часть меня чертовски зла на тебя, но больше всего, я в ужасе. Я в ужасе, потому что я не смогу жить дальше, если потеряю тебя. Я не смогу жить в мире, в котором не будет тебя, когда я знал и снова ничего не сделал. Я никогда себя не прощу. Я никогда не оправлюсь от этого. — Джереми делает дрожащий вдох. — Так что да, мне нужно, чтобы ты остался. Я знаю, что это эгоистично, но мне нужно, чтобы ты остался. Мне нужно, чтобы ты остался со мной. — Ты не виноват, — тихо говорит Жан и подходит, чтобы вытереть слезы с лица Джереми. — Ты ни в чем не виноват. — Ты уже говорил, — невесело усмехается Джереми. — На себя я злюсь гораздо больше, чем когда-либо мог злиться на тебя. — Прости, Джереми, — признается Жан. — Прости, что заставил тебя, Кэт и Лайлу пройти через это. Прости, что я такой слабый. — Ты сильнее, чем думаешь. Черт, ты сильнее, чем вся наша команда вместе взятая, — говорит Джереми хриплым голосом. — Я не могу потерять тебя, Жан. Ни в каком смысле этого слова. Я думал… — Джереми качает головой. — Я думал, ты возненавидишь меня за то, что я спас тебе жизнь. — Я возненавидел, — признается Жан. — Когда терапевт рассказал мне, что произошло, я поклялся, что больше никогда с тобой не заговорю. Но потом он вручил мне твое письмо, и это чувство как-то само собой исчезло. — Жан переминается с ноги на ногу. — Хотел бы я пообещать тебе, что останусь. Если это то, что нужно, чтобы ты снова заговорил со мной, я готов поклясться. Но я не знаю, смогу ли. — Я не хочу, чтобы ты жил на поводке или просто из чувства долга, — говорит Джереми. — Я хочу, чтобы ты прожил полноценную, долгую и счастливую жизнь, потому что ты сам этого хочешь и счастлив. Я хочу этого для тебя, потому что ты заслуживаешь этого больше, чем кто-либо на этой чертовой планете. — Теперь очередь Джереми нежно гладить щеки Жана, и Жан проклинает себя за то, что слезы снова текут ручьем. — Новый терапевт постоянно повторяет мне, что мои действия имеют последствия для всех окружающих и что даже если я отказываюсь в это верить, есть люди, которым не всё равно, и есть люди, которым я причинил боль своими поступками, — говорит Жан после долгой паузы. — Честно говоря, Джереми, я не знаю, смогу ли когда-нибудь быть счастливым. Но я даже не знаю, будет ли это поводком, с тобой. Ты так непохож на Кевина. — И слава богу. Я бы обиделся, если бы ты думал, что я такой же, как Кевин, — легкомысленно говорит Джереми, и улыбка, которая озарила его лицо, когда тот заметил, что губа Жана весело дернулась, могла бы осветить весь золотой корт. — Я рад, что ты с кем-то разговариваешь, Жан. — У нас всё хорошо? — спрашивает Жан после долгого взгляда в карие глаза. — Я буду извиняться до посинения. — У нас всё хорошо, — подтверждает Джереми. — Но если ты ещё раз подумаешь так меня напугать, я тебя, блядь, убью. — И тут, прежде чем Жан успевает ускользнуть, Джереми крепко обнимает его. Это не удушающая сила объятий Кэт; это не грубая, мимолетная нежность тренера Ваймака; это не отчаянная, испуганная хватка Таннера; это нежно, но крепко, тепло, но легко. Это легко. Нет никакой нарастающей паники, которую ему нужно преодолеть, нет флешбэков в голове Жана. Здесь только тепло тела Джереми, запах его дезодоранта и ощущение его выбеленных волнистых волос, щекочущих нос Жана. Это тепло и легко, и Жан не может сдержать слезы. Карлос настоял, чтобы Жан прикрепил свой список к зеркалу в ванной, чтобы Жан вслух повторял причины, по которым он хочет остаться, каждое утро и каждый вечер. Лайла следит, чтобы Жан выполнял это задание так же воинственно, как проводит тренировки по самообороне на корте. Впервые с октября Жан думает, что пора расширить список. Прохладный вечерний ветерок. Радуги. Открытые дороги. Дружба. Отцы. Джереми. Жан не помнит, когда в последний раз хотел чего-то большего, чем похоронить свои усталые кости в глубокой, темной могиле. Он хочет большего. Хочет так сильно, что его искривлённые пальцы болят от того, как крепко он это за это цепляется. Он так сильно этого хочет, что готов поймать на лассо каждую звезду на небе и утащить их на землю, если это необходимо, чтобы сохранить это тепло и этот свет. Он хочет. Вопреки себе. Вопреки тому, что каждая молекула его существа предупреждает, что желание принесёт ему только боль. Это чуждое чувство, но ему также чужды доброта, солнечный свет и отдых, даже после всех этих месяцев вне Гнезда. И ему не больно. По крайней мере, не сейчас. По крайней мере, не тогда, когда Жан может безопасно прижать это чувство к своей груди, как раненую бабочку, которую Элоди однажды нашла в их саду. Он будет держать это при себе. Он не может вселить в них надежду, если его ждёт неудача. Но Жан молится, чтобы ему не пришлось вечно молча хранить это чувство в себе. Он молится, что однажды он наберется смелости и позволит этому почувствовать тепло солнца. Ему просто нужно дожить до этого момента.