Fear and Honey

- Любой ценой, да? Так ты ей говорил? В голове всё ещё шумит, пока ладони так и продолжают мелко подрагивать, пытаясь удержать в давно замёрзших и стёртых пальцах окровавленную деревянную рукоятку. Этот несчастный кусок старой затёртой древесины, за который ещё можно было хоть как-то зацепиться и, хотя бы, попытаться удержать себя от ещё одной большой глупости, на которой у неё уже не было никакого права. Ни шанса, ни попытки – несмотря ни на что, она должна была продолжать бороться, как когда-то завещала мать, и остаться на этом проклятом Берегу хоть немного дольше. Хотя бы попытаться снова собрать себя в хоть какое-то подобие человека и удержать в руках это шаткое ощущение любви в смеси, с выжигающей сознание, ненавистью – для Мэг это в принципе была последняя возможность на что угодно, только не на смерть. Это было необходимостью. Правилом. Наказом и обещанием, что всё ещё нужно было сдержать – остаться. Прямо здесь и сейчас. В этом проклятом месте с его вечно голодным безумным Божком. В мире, где была лишь бесконечная погоня и цикл вечной повторяющейся смерти, что каждый раз разрывала тебя по крошечным кусочкам до тех пор, пока от тебя не останется лишь глупая пустая оболочка. - Она звала тебя Хозяином. В мире, где твои желания – пустой звук, за который нет смысла даже цепляться. Где твои крики будут самой сладкое и желанной музыкой, а боль – станет твоим единственным верным спутником до самого конца. - Мы звали тебя Сущностью. В мире, где даже в вечной темноте и боли можно найти того, кто будет держать тебя за руку и идти вместе с тобой, даже когда ты будешь падать. Кто полюбит тебя даже несмотря на все установленные правила, которые ей всегда хотелось просто послать к чёрту. Найти… - А на деле ты просто конченный мудак. …и так глупо всё потерять. - Я чертовски устала, знаешь ли. Рукоятка остаётся лежать на песке и Томас плохо помнит, как входит в чёрную, как смоль воду. Как касается её кончиками пальцев, ощущая лишь отупляющее онемение, вместо хоть какого-либо подобия влаги; как ступает по крутому дну уже без всякого страха. Позволяя одежде некрасиво пузыриться от движения и напитываться густой грязной дряни, уже плескающейся у самых бёдер; позволяя самой себе всё больше и больше забывать, глядя в черноту горизонта, где никогда не существовало звёзд. Где не было солнца, где не было луны – лишь тонкие паучьи лапы, что тянутся к ней в последнем, почти любезном прощальном благословении. Из-за края горизонта, из черноты воды, в которую ей так не хочется смотреть, но которую она ощущает слишком хорошо, забравшись уже слишком глубоко. Что-то из глубины впивается тонкими клыками в её лодыжки, раздирая ткань и кожу в клочья, но Томас не ощущает больше никакой боли. Даже когда вода окрашивается в алый, проступая на черноте некрасивыми пятнами, нет почти никакого дискомфорта. Лишь это блаженное онемение, которое медленно поднимается от стоп к давно скованной грудине. Капля за каплей, забирая себе каждую клеточку её давно истерзанного тела. - Ты, ведь, этого хотел? Всё это время… Умирать никогда не было страшно – лишь невероятно больно. Так больно, что всегда хочется кричать до сорванного голоса и иногда опускаться на колени, моля о хоть какой-то крупицы пощады. И Мэг понимала это слишком хорошо, каждый раз напоминая себе, что иначе здесь невозможно. Иначе здесь банально нельзя. Что умирать всегда будет очень больно, но что смерть никогда не заберёт её в свои холодные объятья навсегда. Мэг понимала это самой сутью своей природы; всеми заложенными инстинктами, отвечающими за выживание. Понимала как правило, которому подчинялось тело и за которым всегда следовал разум… Но теперь, оказавшись один на один с существом, что так и жаждало вцепиться в её дрожащее сердце и разорвать его на части, совершенно об этом забыла. Будто утратив возможность вспомнить, видела вместо правильных образов и лиц лишь их размытые очертания. Безликие и усталые, смотрящие на неё и не вызывающие ничего, кроме острого чувства тупого горя. - Всегда голодный дикий зверь… Вода жгла кожу, уже плескаясь у самого горла. Сжатого, напряжённого, желающего лишь о последнем сожалеющем крике. Она всё потеряла. У неё больше ничего не было. - Подавись. Илистый отросток почти любовно утыкается прямо между её разведённых лопаток. Так привычно, даже не пытаясь менять свои распорядки лично для неё одной - как истинные паук, играющий со своей давно усталой мушкой в своей паутине. Лишь едва раня кожу, давая ей право на последнее слово, которым она охотно пользуется. Говоря то, что никогда бы не произнесла будучи совсем другой. Настоящей. Реальной. Не запертой здесь. Не веря в своего Бога, но молясь чужому как последняя грешница – это тоже было, своего рода, обещание. -…да будет воля Твоя и на земле, и на небе… Она в последний раз зовёт её по имени, отдавая молитву давно забытому Богу, которого эта женщина так любила. Глухо, тихо, произнося её почти как мантру, чтобы умирать не было настолько страшно. В попытках докричаться до Воли Его – настоящего, иного, другого. Помолиться, чтобы Зверь наконец смог спать спокойно в своём вечном тихом Лесу, больше не зная никаких лишений. Молясь за неё, но не за себя, ведь для неё всё не могло кончиться хоть как-то иначе. Не с её-то удачей. И она это понимает. А потому когда терпение вечно голодного существа иссякает и коготь пробивает ей позвоночник, вырывая из груди её быстро-быстро бьющиеся сердце, она больше ни о чём не сожалеет. Совсем. Она просто умирает под звук далёкого карканья давным-давно мёртвых ворон.

***

Первое, что видит Мэг, как только открывает глаза по утрам – низкой полог грязно-бежевого брезента, что уже давно требовал ремонта или хотя бы парочки хороших крепких заплаток. Покрытый толстым слоем пыли, прижатый по краем кое-как старыми обломками металлолома, что ещё не успели проржаветь до состояния окислившейся крошки – такой родной и безмерно любимый, который Томас уже могла назвать собственным маленьким «убежищем» в особенно хорошие и спокойные дни. Простой и крохотный, зато полностью свой. Своё личное маленькое пространство, где можно было сходить с ума в почти уютном одиночестве или пытаться делать вид, что всё нормально и прямо сейчас они не находились в царстве какого-то неведомого существа, питающегося их страданиями. Где всегда можно было переждать самые тяжёлые раны и особенно сильную головную боль, а так же просто провалиться в сон до следующего кошмара наяву в чуть более комфортных условиях, чем просто оставшись на земле и используя ветку в качестве подушки. Родной и любимый. Милый-милый дом. Который нужно было давным-давно покинуть и начать новый день прежде, чем её вынудят это сделать насильно. - Эй, подъём! Советую сильно поторопиться, а то будешь дожёвывать свой завтрак прямо на крюке! Первое, о чём думает Мэг, как только сон отступает, а голова хоть как-то начинает вникать в реальность – их плохонькая история, которую она каждый день перебирает по кусочкам, не желая что-либо забыть. По крупицам, по самой, даже самой незначимой детали – стараясь вспомнить всё почти дословно, если это действительно получилось. Как помнила, как знала. Чаще всего, детали их злоключений она помнила практически правильно. Никаких ошибок, всё пересказано до такой точности, что Дуайт, иногда наблюдающий и слушающий её бормотания, уважительно поднимал большой палец в воздух. Согласен, всё верно. Чуть реже – допускала ошибку, которую он тихо ей поправлял. Не правильное время, не совсем точный «персонаж» в истории. Суть не терялась, но было отклонение. Не критичное, но существующие. Это всё равно было лучше чем те дни, когда она не помнила что-то настолько, что ему приходилось садиться с ней рядом и тихо перелистывать свои записи в стареньких блокнотах, ища необходимую информацию, чтобы её снова повторить. Медленно, вдумчиво, методично – так, чтобы Мэг могла вспомнить самостоятельно или запомнить это снова. Это была их маленькая традиция. Тренировка, но не тела, а собственного разума. Забыть здесь хоть какую-то вещь было почти критично. А потому чувствуя, как одеяло отдавало последнее сохранившееся тепло быстро остывающему телу, Мэг Томас начинает свой день так же, как делала это десятки раз до этого. Первое, что делает Мэг, когда снова оказывается на ногах – бежит. Опять и снова. В новый день со старыми проблемами. В месте, которое они теперь вынуждены называть своим домом, никогда не существовало такого понятия, как «утро». А ещё такого понятия как «день, ночь и вся та прочая лабуда, которая явно осталась где-то в реальном мире, в котором тебя не пытаются насадить на огромные мясницкие крюки как какую-нибудь упитанную свинку». Здесь вообще не существовало времени в том понимании, в каком обычный человек привык думать… И это всё равно не мешало им выстроить свою обычную рутину так, что в ней спокойно существовали и завтраки по утрам, и вечерние посиделки у костра, и вообще Сущность могла пойти к чёрту со своей вечной ночью и двумя временами года в распоряжении. Всегда придётся спать. Всегда придётся вставать. Независимо от того, было ли время вокруг или нет. Поначалу, когда их было всего четверо и они ещё не успели утратить слишком много надежды, никто не задумывался об удобствах. «Просто нужно перетерпеть, просто нужно подождать» и на этом тянулись дни, недели и месяцы, которых не на чем было считать, кроме как на насечках оставленных на одном из ближайших деревьев. Туман лишал их голода, лишал сна и жажды – это стало пустым и более не нужным. Они могли существовать абсолютно автономно, как однажды выразился Дуайт, что решил проверить, сколько времени он сможет провести вообще без каких либо удобств. Мэг тогда насчитала ровно тридцать две насечки, криво оставленных сворованным, со свалки, гвоздём, прежде чем у парня едва ли окончательно не поехала крыша. Из слишком нервного – в откровенного дёрганного параноика, который шарахался от каждой тени и дрожал, как побитая мокрая собака. Клодетт тогда сказала, что это всё не безопасно и делать так больше не стоит. Они и так страдают во время забегов, и страдать ещё и вне их – дерьмовая идея. А потом в Туман начали попадать другие люди и их стало больше. Намного больше. И вопрос удобства стал не просто прихотью, а банальной необходимостью мирного существования бок о бок больше десятка различных людей. Необходимость границ стала их главной проблемой и до тех пор, пока они её не решат, люди так и будут тыкаться лбами, а иногда и вовсе вцепляться друг другу в глотки, не сойдясь во мнениях. И именно тогда они начали тащить в лагерь всё, что только можно… А иногда и то, что совсем нельзя. Сначала, это были небольшие вещи. Сущность была достаточно благосклонна, когда кто-то выносил из испытания всякую мелочовку в собственных карманах, даже не разбирая, что пихая. Батарейки, монеты, болты и гвозди – брали всё, что плохо лежало. Всё пригодится, всё уйдёт в работу. Потом в ход пошли вещи побольше, потому ещё больше… И дошло всё до того, что на поиски нужных предметов собирались целые «рейды», как они их все любовно окрестили. Именно тогда в лагере появились первые «палатки» и подобие нормальных постелей. Появилось маленькое, но личное пространство для каждого, где всегда можно было не только перевести дух после тяжёлого испытания, но и просто… Побыть в одиночестве. Теперь у костра всегда была провизия – чаще для поддержания морального духа и общей «нормальности», чем для полноценного питания. Не богатая, чаще всего безвкусная, сама по себе, но всё же, пища. Всегда была чистая вода и изредка удавалось добыть маленькие «приветы» из нормального мира, в лице каких-нибудь сладостей и алкоголя. Маленький мелочи для маленьких выживших – Мэг каждый раз усмехалась над этим высказыванием. Даже один грёбанный леденец мог удержать человека от того, чтобы он не затыкал себя до смерти иголкой из аптечки. Не то, чтобы это вообще сработало, учитывая их бессмертность… Но это всё равно оставалось чертовски неприятным зрелищем. Томас даже внутренне содрогается, пока прямо на ходу пытается попасть рукой в запутавшийся рукав куртки и хоть как-то разлепить глаза после столь долгого сна. Образ того, как один из них пытается покончить с собой столь радикальным способом, оказывается отличным способом окончательно проснуться и она содрогается ещё раз. Просто потому, что картинка перед глазами оказывается чертовски неприятной. Она просто решает вспоминать дальше. И вот однажды, обнаглев настолько, насколько это в принципе вообще возможно в очень закрытых условиях их существования, кто-то, сидя вечером у костра, предложил в качестве шутки притащить в лагерь паллету. Самую настоящую, которую они уже десятки раз роняли на головы надоедливых убийц, чтобы спасти свою шкуру от очередной бесславной смерти. Просто в качестве вещи для поднятия морального духа – не больше. Томас до сих пор хорошо помнила тот день, когда во время одного из их особенно хороших забегов, они нашли подходящий экземпляр и действительно решились на это. Решив вынести её прямо в раскрытые ворота, если удача будет на их стороны до самого конца и они все смогут выжить. И то ли сама судьба была в этот день на их стороне, то ли они просто оказались настолько дурными, что когда им всё-таки удалось зацепить и упорно потащить тяжёлый короб, даже убийца оказался… Немного шокирован увиденным. Бегунья почти видела смесь непонимания и шока в ярко-мерцающих глазах Призрака, который кажется, насколько растерялся, что даже не попытался им помешать. Ведь на каждый день кто-то настолько откровенно ворует из угодий Сущности её же вещи! Зато с тех пор, этот огромный кусок, как попало скрепленных досок, стал их маленьким трофеем непоколебимости и дурости. Символом несломленной веры, дающий надежду на то, что всего можно достичь и всё сделать – даже сбежать. Не только от смертоносного убийцы, но и от самой Сущности и её извращённых игр... …по крайней мере, так они все дружно думали ровно первую неделю. Тяжесть сдавливает горло и когда Мэг пробегает мимо их самого «драгоценного трофея», аккуратно приваленного между двух деревьев, безвольно отворачивается, пряча руки поглубже в карманы. А теперь, глядя на их «добычу», ей всегда становилось лишь тяжелее, а сердце почти по настоящему начинало кровоточить. С каждым разом всё сильнее и болезненнее, будто в него кто-то вонзал иглы ради своего слишком искажённого удовольствия. Может быть от осознания того, что сколько не беги, а всё всегда заканчивается смертью или же от того факта, что они не смогли найти дороги назад. Даже спустя столько времени и невероятного количества потраченных сил, всё, что они имели, так это истрёпанные заметки, полные до краёв словами размашистого рваного почерка. Истории, мысли и идеи – из них с трудом удавалось понять что-то действительно стоящее, да и эти жалкие крупицы знаний им особо ничем не помогали. «Лучше, чем ничего» – как говорит Дуайт. «Ничего вообще не лучше» – почти всегда отвечала ему Мэг на это. - Выглядишь так, будто решила попробовать стряпню Эйса, причём сделала это крайне недобровольно. Ты вообще нормально спала? Тот же Дуайт почти миролюбиво толкает её в плечо, когда она случайно чуть не въезжает носом в дерево, кажется уйдя в свою задумчивость сильнее, чем это было нужно. Парень оказывается чертовски любезен, не позволяя ей бежать на пустой желудок дальше, когда ведёт её прямо к огню, позволяя ей зевать по пути столько, сколько её душе было угодно. Ответа он и не ждал, но Мэг всё равно отвечает – банальные нормы приличия. - Честно говоря, не очень… - Снова кошмары? - Они и не кончались. И если на ту же паллету, она могла просто не смотреть, чтобы не трепать свою и без того усталую душонку, то вот с проблемой другого характера, справляться удавалось намного сложнее. Впрочем, далеко не ей одной. Сны начали беспокоить их практически сразу, как только они оказалась в Тумане, но у Мэг они доходили почти до апогея своей дурости. Яркие, сильные, будто кто-то в них специально выкрутил все настройки на максимум. Всю контрастность и яркость, от которой просто болели глаза и голова по утру, не принося с собой никакой пользы. Чаще всего, это просто были смазанные, быстро сменяющие друг друга, картинки. Детства, юности, последних мгновений, пока Сущность не кинула их в свои пределы и заставила бегать. Мэг воспринимала подобные сны как нечто совершенно нормальное – всё же, когда тебя изо дня в день режут, кромсают и вешают на крюки, всегда остаётся мало места даже для хоть какого-либо подобия хорошей фантазии. Чего уж говорить про хорошие сны, тем более, когда по другую сторону Тумана всегда существовал их негласный «хозяин», что портил им всю погоду лишь одним своим существованием. По начала, она их даже толком не замечала. Усталость и раны за день брали верх и если удавалось добраться до любой, более-менее, удобной плоскости, это уже было настоящим счастьем. Лишь когда для них наступало утро и тихой треск извечного пламени собирал их вместе, кто-то делился собственными снами и мыслями, что посетили их за ночь. Чаще всего, это была всего лишь попытка заполнить глухую пустоту хоть чем-то, перед предстоящей мясорубкой и Мэг, чаще всего, просто игнорировала подобные разговоры, не видя в них никакого смысла. Ведь, какой смысл говорить о кошмарах во сне, когда и в реальности абсолютно та же самая картина? И она лишь отмахивалась, стараясь быть «мирной» и просто слушать, когда это было необходимо. Старалась не зацикливаться ни на собственных сновидениях, ни на сновидениях своих союзников… Но прошли дни и стало лишь хуже. Некогда яркие картинки стали выцветать, становились более осознанными. Вместо старого – ужасное настоящее и не менее ужасное будущее, что ни черта не было радужным. Словно издевка над тем, что они как хомяки в клетке, могли бежать по кругу сколько угодно, но конец всегда будет одним и тот же. И она видела это как в очень старой повреждённой киноленте, что теперь пускали по кругу двадцать четыре на семь. В реальности – ножи, капканы, топоры, пилы. Во снах – паучьи когти, раздирающие тебя по самым лакомым кусочкам за каждый твой просчёт. Каждый раз, когда Мэг закрывала глаза, она видела лишь собственную смерть. Она смотрела в стеклянные глаза собственных друзей, что бросали её на крюки; в глаза убийц, которые казнили её голыми руками… Она смотрела на собственную больную мать, что испускала последний вздох в абсолютно одиночестве их опустевшего родного дома и это окончательно выводило её из, и без того шаткого, равновесия. Теперь, когда они собираются у костра, улыбка выходит всё более и более вымученной, до тех пор, пока Клодетт не начинает предлагать ей свой особый «чай» чаще, чем это было нужно. С каждым разом, всё настойчивее, пока в какой-то из дней, с трудом растирая подрагивающими ладонями, уже слишком явные чёрные круги под глазами, их маленький целитель не ставит ей кружку прямо на колени. Дико горячую, с поднимающимся сладким паром, от которого у Томас почти сразу же кружится голова и невольно смыкаются веки. - Что это? - То, что ты должна была принять уже очень давно, моя милая. Ты же не думаешь, что ты одна страдаешь подобным недугом? А ведь надо было слушать и тогда бы ты услышала, что мы обсуждаем, временами, крайне полезные вещи. И не смотри на меня так, - смуглая девушка улыбается самыми кончиками губ, из-за чего глаза под толстыми линзами потёртых очков, мягко поблёскивают прямо как два раскалённых уголька. – Я прекрасно вижу, когда ты включена в разговор, а когда просто делаешь вид. И поверь… Ты ни черта не слушала. Пей. И Томас послушно пьёт, даже несмотря на то, что от первого же прикосновения к краю металла сильно обжигает язык. Почти залпом, морщась от одновременно сладкого и горького вкуса трав, которых она даже близко не знала. Пар обжигает нос, а металл – губы, но Мэг было уже всё равно. Тем более, когда уже на последнем глотке тело наполняется блаженным теплом и знакомой слабостью, как перед погружением в сон. Когда приходит расслабление и каждая мышца в теле слабо подрагивает, стремясь не то проснуться, не то погрузиться в сон окончательно. - А сопротивлению-то было… Бегунья что-то бессвязно бормочет, когда из ослабших пальцев аккуратно вынимают кружку за чуть кривую ручку. Даже не сопротивляется, когда её мягко толкают в грудь, вынуждая лечь прямо на чуть влажную траву возле приятно потрескивающего костра – их единственного маленького источника жизни. Она даже чувствует что-то мягкое под своей головой, прежде чем провалиться в знакомые пучины пустоты, с надеждами, что ничего страшного не встретит её прямо у порога… В надежде на столь желанный сон за столь долгое время. И именно тогда она впервые попадает на Его Берег. Из глубин, из недр, от истока самой смерти – шёпот Сущности она узнает где угодно. Низкий, хриплый, полный невнятных слов и звуков, которые невозможно понять просто так. Обращаясь к ней карканье бешенных ворон, желающих устроить пир на свежих трупах – Мэг не хочет их понимать; не хочет смотреть в их алые глаза, в которых никогда не было жизни. Они не боятся её, даже когда она поднимается и под ногами скрипит колючая песчаная крошка бесконечно мёртвых берегов. Лишь продолжают надрывно и истошно кричать, даже когда в них летят острые камни, рассыпанные под пальцами словно осколки от разбитых бутылок. - Суд?... Всё, что она видит – границу, что уходила в никуда и сливалась в ничто. В чёрном небе будто никогда не было ни единой точки света, а вода у самой границы её ног бурлила и пенилась, будто бы была отравлена. Тёмные камни высились из этой черноты как оскаленные зубы – высокие, острые, слишком далёкие, чтобы до них можно было хоть как-то добраться. Будучи предупреждением, а не ориентиром: здесь была лишь погибель. Ведь вода по ту сторону мира иная – глубокая и чёрная, стекающая по ладоням как горчащая едкая патока, что легко пачкает пальцы и разъедает кожу. В ней слишком опасно и очень легко захлебнуться, даже если вступаешь в неё только по колено. Достаточно лишь одного, даже самого нерешительного шага, чтобы сам горизонт потянул тебя в свои не живые ледяные объятья. Всё глубже и дальше, где уже не существовали даже краски, а была лишь бесконечная пустая Бездна, терзающая душу и остатки твоей медленно истлевающей плоти. В этой воде есть лишь смерть и её последователи; есть конец и никогда нет начала. В неё лучше вообще не соваться по своей воле, ведь риск «не вынырнуть» всегда слишком велик, особенно для тех, кто ходит по берегу рядом с ней каждый, чёртов, день. В ней нельзя жить и в ней нельзя даже выжить. Мэг понимает это всем своим естеством. До откровенного удушающего ужаса. - Это всё не правда… Не настоящие! Сущность улыбается ей осколками медленно разрушающихся «зубов» и белёсой густой пеной, хлестнувшей её по голеням. Будто подбадривая её снова начать бежать, как она привыкла это делать постоянно. Почти по-отцовски, почти любовно. Как очень старый друг, желающий тебе только самого лучшего. Ей нужно было продолжать бежать несмотря ни на что. Вот только Мэг так и не поняла, куда именно ей нужно было это делать. - Эй, ты всё ещё со мной? Тонкие пальцы громко щёлкают прямо перед носом и Мэг вздрагивает – скорее инстинктивно, чем действительно испугавшись. Она не сдерживает ещё одного зевка и болезненно мычит, когда он оказывается настолько сильным, что челюсть неприятно хрустит. Коротко и необходимо отвлекая, чтобы окончательно прийти в себя и хоть чуть-чуть подумать о предстоящем дне, а не о том, что ожидало её «по другую сторону» реальности. Об этом она может подумать и ночью, когда снова придёт бессонница. - Да, да, всё ещё здесь… Что ты говоришь там на завтрак сегодня?... И так они существовали уже очень и очень давно. Никто даже приблизительно не мог сказать то, сколько они находились в угодьях вечного голодного, до страданий, существа. Кто-то появился раньше, кто-то позже, но точной цифры не было ни у кого. Даже у Дуайта, что кажется привык вести счёт всему, что только у них было, просто для того, чтобы держать себя в тонусе и успокаиваться, когда становилось слишком нервно. Для них это стало… Всё той же рутиной. Самый простой быт, который часто прерывался пробежками наперегонки со смертью, победителем в которой ты никогда не станешь. Просыпаешься – страдаешь – сбегаешь. Иногда умираешь, потому что так надо. Постепенно начинаешь забывать всё больше… И так до бесконечности. Пока ноги не начнут болеть, а в лёгких переставало хватать кислорода. Мэг бежала по этому кругу честно и отчаянно. То ли пытаясь перегнать саму себя, то ли просто желая делать хоть что-то, чтобы не опустились руки. Она привыкла к циклам, в которых должна бежать и погибать во благо друзей. Она привыкла существовать именно так, тепля где-то за сердцем ту крошечную искру надежды, что однажды она сможет остановиться и вернуться. Но пока она должна была продолжать бежать. Циклично. Повторяя одно и то же каждый чёртов день. Смотря на усталые лица друзей, ложась по вечерам в подобие постели и прося всех богов на свети о том, чтобы вернуться. Даже если она в них и не верила – всё равно пытаясь. Держаться ради других. Стараться ради других. Верить, чёрт побери, ради других!... Пока в какой-то момент она просто не ломается. Всё меняется в один из тех дней, когда кошмары просто не желают её отпускать и она практически тонет в них без какой-либо возможности выбраться. Когда чёрная вода плещется уже у самой глотки; когда она заливается в уши и от горькой пены скользят друг об друга губы, раскрытые в крике, что никогда не будет услышан. Когда тело каменеет и уходит на дно тяжёлым непокорным грузом, а Мэг только и остаётся, что наблюдать за тем, как из глубин самой Бездны к ней тянутся тонкие пульсирующие лапки существа, желающего окончательно её сожрать. Кусочек за кусочком – впиваясь в щиколотки, разрывая сухожилия и кожу, желая как можно быстрее добраться до самых глубоких вен и артерий. Вливая в кровь уже знакомое онемение, что насильно избавит от страха и вынудит покориться. Заставит уйти спокойно, без сопротивления… В тот день для неё меняется всё. Тяжёлая ладонь опускается на плечо Томас, мягко сжимая его крупными истёртыми пальцами. Осторожно, почти по-отцовски приятно, но Мэг всё равно крупно вздрагивает и несколько раз спешно моргает, чтобы прийти в себя. Отгоняя непрошенные образы прошлых снов и возвращая внимание к делам более насущным – она даже и не замечает, как настолько сильно уходит в себя, что полностью игнорирует тот факт, что они уже были на Суде. Будучи окружённой такими же усталыми и напряжёнными людьми, как она, её руки безвольно замирают в глубине генератора, что требовал ремонта. Пальцы так и остаются запутанными в искрящихся проводах всеми фалангами сразу и только сейчас она чувствует, как сильно они искрили и кусали её за чувствительные нервы. Билл медленно жуёт кончик едва тлеющей сигареты, заглядывая Томас в глаза. Грязно-серое небо за его спиной кажется поистине пугающим и почти до ужаса знакомым. - Всё в порядке? Ты словно призрака увидела… Или на тебя так подействовала колыбельная? Как она вообще умудрилась всё пропустить!? Пора было переставать столько думать, пока это не погубило её с концами. Вместо ответа, Мэг лишь быстро качает головой, прогоняя наваждение – одна из кос ударяет её по лицу и она морщится, чувствуя от грубых волос жжение на коже. Она прислушивается и правда слышит очень далёкую тихую колыбельную, хотя понять, с какой именно стороны она доносилась, у неё так и не получилось. В глаза мужчины, что всё ещё держат на ней руку, Томас смотрит очень быстро и коротко – да, в порядке. Просто слишком задумалась над их тяжёлой участью. Короткой тени улыбки, растянувшей уголки губ, достаточно, чтобы он коротко кивнул, возвращаясь к прерванной работе. Генератор. Конечно. Она не может понять, с кем именно сегодня её занесло на неравную борьбу со смертью, пока не начинает слышать их отдалённые крики. Прямо через гудение поршней и треска проводков в руках – крик Дэвида она узнает где угодно. Слишком громкий и издевающийся, требующий подраться с ним честно на кулаках прямо здесь и сейчас: Мэг почти уверена, что однажды Охотница надерёт ему задницу даже без своих излюбленных топориков. Ей уже приходилось видеть, как эта массивная дикая женщина действовала совсем не так, как другие убийцы. Будто ведомая какими-то своими принципами, логики в которых искать никогда не стоит. В один момент, она будет просто наблюдать издалека, так никого и не коснувшись. Не кинув топора, не погнавшись за кем-то с тихим рычанием рвущимся из глотки – просто смотреть, как они выполняют свои задачи в их маленькой игре. Кто-то говорил, что даже однажды видел, как она сама открыла для них ворота, а после просто стояла у самой их границы, будто провожала собственных детей в долгий далёкий путь. Почти грустно, опустив оружие настолько, что заострённая сталь вошла в землю как в масло – она была там до тех пор, пока мир вокруг не рухнул. А в другой она будет действовать не просто как хищник, а как твой истинный кошмар, что не знает никакой пощады и ненавидит слушать твои хныкающие мольбы о спасении. Когда топоры не только летят в твою спину, легко превращая её в некрасивое месиво, а ещё и используются как чертовские большие острые лезвия, что без труда перерезают выжившему сухожилия и вены, позволяя тому лишь лежать и медленно истекать кровью. Пока она не закончит с остальными, пока не принесёт тебя в жертву, если тебе не повезло и ты не успел умереть самостоятельно – такие дни всегда были плохими. Мэг доводилось бывать на таких лишь единожды и тогда ей лишь каким-то чудом удалось сбежать через люк, почти любезно распахнувшегося у самых её ног. Образ Охотницы, с чьих рук буквально бежали струйки крови от недавно устроенной резни, пока она провожала её самым долгим тёмным взглядом, до сих пор иногда всплывал перед её глазами, когда она ошибалась и ловила брошенный топорик своей слишком незадачливой головой. Так что, устроить бой на кулаках просто по просьбе какого-то слишком зазнавшегося выжившего, для Охотницы даже не окажется чем-то удивительным. Для них всех, впрочем, тоже. По крайне мере, так думает сама Мэг, когда генератор под её руками окончательно оживает и она бросается на тихий далёкий вой что есть сил – мужчина явно не получил желаемого и был вынужден проиграть старой закалённой стали. Сколько не махай руками, а топор всё равно окажется сильнее. - Я уверена, что однажды она сдастся твоим чудесным глазкам и бросит тебя через оконную раму. Мужчина над ней рычит, когда она хватает его под колени, прижимаясь щекой к его крепкому бедру ради удобства и снимает его со слишком высокого крюка. Один рывок и он снова оказывается на ногах, покачиваясь от боли и слишком быстрой потери крови. Руки и без её контроля знают, что надо делать, спешно накладывая быструю повязку из раскрытой аптечки, что ей суют в руки без всякой просьбы – если она будет достаточно быстрой, то успеет поставить его на ноги прежде, чем их снова найдут. - Ну, или просто оторвёт тебе задницу. Ты ж у нас тот ещё мазохист. Немного спирта и кусок ткани. Стереть кровь, залепить рану пластырем, пока она снова не начала течь. Когда она обматывает его грудь потрёпанным бинтом, то действительно рада слышать весёлость в его голосе. Ненормальную для простого человека, но такую притягательную для тех, кто был здесь. - Я? Мазохист? Девочка, да она гоняется за тобой чаще чем за мной, так что это тебя стоит спросить, какого чёрта ты постоянно лезешь под её топоры… - он на секунду замолкает и Мэг слышит, как он торопливо сглатывает. В тот момент, когда он снова открывает рот, до них, словно в издевку, доносится ещё один далёкий крик. – Кстати, об мазохизме… Не хочешь заняться своими основными обязанностями пока мы все тут не сдохли? Что-то у меня плохое предчувствие. Не приказ. Просто просьба. Она знает, что может заниматься чем угодно, пока это приносит пользу команде. Спасти с крюка? Конечно. Чинить генераторы? Разумеется? Бегать от убийцы как ненормальная, намеренно делая из себя цель и тем самым давая другим время заняться более важными делами? Самое любимое! Мэг умела бегать и здесь это ценилось на вес золота. Быстро, чётко, по настоящему заставляя их охотников терять голову и злиться – она готова заниматься этим весь день, пока не иссякнут силы. Всё что угодно, лишь бы снова не начать думать. А потому, она действительно начинает бежать. Найти Охотницу не составляет труда – слишком высокая фигура, свежие следы на примятой траве и торчащие уши её маски всегда хорошо выделялись на фоне однотипных построек. Тем более, когда Томас едва ли не вылетает прямо на неё, застывшей возле обломившегося крюка – она так и не поняла, кто был в их команде четвёртым, да и явно уже не поймёт, пока снова не окажется у костра. Сущность с радостью приняла дар Охотницы в свои вечно голодные лапы. Кому-то сегодня чертовски не повезло. - А я то думала, что ты только на кроликов и зайцев охотишься… Или что: своих сородичей не трогаешь? Удар топора проскальзывает совсем рядом, врезаясь в кирпичную стену и осыпая её голову мелкой колючей крошкой, но Мэг не успевает даже толком этого испугаться. На это совершенно не было времени, а потому она лишь поддаётся всем телом в сторону, пока Охотница оправляется от удара в никуда и набирает то расстояние, которое ей было нужно. Не так далеко, чтобы потерять. Не так близко, чтобы легко поймать. - Хорошая попытка, вот только я уже здесь! Хочешь отдать меня своему Богу? Так догони и сделай это! Если погони с другими убийцами были для неё марафоном, который редко заканчивался финишем, то погоня с Охотницей была как игра в русскую рулетку, в которой вместо одной пули было сразу пять. Как-то раз Дуайт сказал, что за их беготнёй действительно было интересно наблюдать. Что это было как противостояние двух абсолютно разных поколений и двух абсолютно разных сил, одна из которых всеми возможностями должна выжить, а другая убить. Действуя настолько в одном темпе, будто созданные друг для друга – тогда Мэг кривится и корчит самое страшное лицо, на какое могла быть способна, вызывая дикий хохот всех сидящих у костра, а парень, как только перестаёт смеяться и вытирает набежавшие слёзы с глаз, всё же, уточняет. «Вы как партнёры по сцене: один падает, пока второй ловит». Если бы он только знал, насколько однажды он окажется прав… Их погони и правда были захватывающими. Если одни убийцы шли за ней напролом и предугадывать их действия было слишком легко, то вот с Охотницей было куда сложнее. Она всегда искала лазейки, чтобы поймать её на собственных ошибках. Решишь перелазить через окно? Она пойдёт спиной вперёд, чтобы поймать тебя прямо на выходе. Поджидаешь, чтобы уронить об её голову паллету? Она уже подняла топор и ожидает этого. И Мэг всегда знала, когда подобное может случиться. Чувствовала это сердцем. Уворачиваясь от топоров, падая плашмя из окна и тут же давая дёру как можно дальше от этих загребущих смолянистых рук. Томас всегда была готова ко всему. К любой возможной лазейке или уловке. К любой хитрости, в которую её будут тянуть как в ловушку. Ко всему… …кроме тотального игнорирования, которое ей преподносят в качестве ответа на все её колкости. Это было что-то новенькое. - …что за… Эй! Я с тобой разговаривала! Ты чёртова… Поступь Охотницы тяжёлая, даже в какой-то мере спешная, когда она отворачивается от криков выжившей и просто уходит от неё, явно ведомая какими-то своими скрытыми интересами. Не кинув вслед даже метательного топорика, чтобы отпугнуть Томас как можно дальше от себя и не мешалась под ногами – игнорируя так, будто она была ей совершенно не интересна. И пока с одной стороны, глядя на то, как широкая спина женщины начинает всё дальше отдаляться от неё, постепенно позволяя тяжёлому туману полностью скрыть себя от чужого взора, ей становилось даже как-то спокойнее, что она теперь могла спокойно выполнять свою «работу», без опаски получить лезвием по спине… Но с другой, чёрт побери, её «работа» и была связана с тем, чтобы бегать и получать лезвием по спине! Будучи настолько недовольной концепцией недостойной жертвы (как бы ужасно это не звучало), Мэг зло одёргивает куртку и бросается следом в белую густую дымку даже не думая о последствиях – она так просто это не оставит. Даже если ей придётся прямо сейчас прыгнуть на топор убийцы, чтобы отвлечь, то она это сделает и сделает это красиво. Она не подведёт свою команду – не снова. Не в этот раз и никогда больше. Она будет им полезной. Она будет… - Да где она!? В этот раз следов не было, будто Охотница действительно испарилась. Когда где-то далеко раздаётся тяжёлый надломанный крик, Мэг послушно следует за ним, как за своим единственным ориентиром. Стараясь сохранять дыхание ровным и размеренным, следя за тем, чтобы не споткнуться об какой-нибудь камень или выпирающие сухие корни нависших деревьев – она очень старается успеть. Несётся так, что едва не путается в собственных ногах, но даже этого оказывается недостаточно – крохотный закуток из неровной каменной кладки снова встречает её лишь резко затихшим туманом и сломанным крюком на грязной земле. Ни самой убийцы, ни кого-либо из её друзей здесь больше не было. Лишь пятна крови, по которым понять, кого здесь принесли в жертву, было просто невозможно – она ж не чёртов микроскоп! Смятая трава и перерытая грязь говорили лишь о борьбе, которая закончилась не в пользу защищавшегося. Не было ни единого следа, который бы прямо ей сказал, в какую сторону ушла Охотница. Даже её колыбельная, казалось, звучала так далеко, что Мэг искренне не представляла, как это громадная женщина передвигалась настолько быстро, что сама Томас… Просто за ней не успевала. Не поймать. Не найти. Ровно до тех пор, пока новый и последний крик не наполняет царство своим хриплым болезненным воплем. До тех пор, пока она не замечает заострённые зубцы Сущности, жадно вбирающие в своё естество остатки последнего, кроме неё, выжившего. И вот тогда-то в неё летит первый топор. В этот раз, Охотница бежит за ней целенаправленно – за последним выжившим, которому больше некуда было податься. Не позволяя никаких отступлений и послаблений, превращая её в дичь, которую нужно загнать в угол и изловить. В этот раз, Мэг ничего ей не кричит, ведь в этом уже не было никакого смысла – дыхание стоило сохранить, ведь бежать придётся действительно долго. Запоздалая мысль, что её оставили как «десерт», кажется смешной и даже немного абсурдной, из-за чего Томас даже ненадолго чувствует волну гордости за то, что её оставили на сладкое. А потом её ноги скользят по перерытой земле и она влетает прямо в каменистую стену, и эта мысль спешно сменяется на куда более мрачное понимание всей сложившейся ситуации. Ей просто не оставили никакого шанса на побег. Специально для неё. Старая рана начинала ныть, требуя хотя бы секунды передышки, пока топоры неумолимо пролетали всё ближе и ближе. Вгрызаясь в землю острым лезвием и поднимая в воздух комья грязи, путающиеся под ногами; разбивая дерево в щепки, летящими в лицо как осколки. Стараясь скорее ранить и поймать, чем действительно убить – Мэг понимает это особенно ясно, когда один из топориков задевает её куртку, оставляя на ней аккуратно разрезанную прореху, но почти не касается бледной кожи под ней. Идеально точный выстрел, от которого у бегуньи бегут мурашки по спине – от страха или же от предвкушения новой порции адреналина, она так до конца и не решила. Впрочем и она не была слишком простой добычей. Дыхание Охотницы шумное и сильное. Не задыхающиеся от долгой погони, как у какого-нибудь Клоуна, а скорее правильное и чёткое – как у настоящего хищника, что может преследовать свою добычу часами, лишь бы её догнать. Девушка даже пытается его повторить, когда перепрыгивает через оконный пролёт, так удачно появившийся на пути, и замирает, позволяя ступням хоть немного отдохнуть. Сбросить онемение, сковывающие пальцы и насладиться столь близким контактом с убийцей, чьё оружие застревает прямо поперёк рамы, так и не успев коснуться самой Томас. Мэг смотрит в лицо Охотницы без страха – они обе знают, что она сегодня умрёт. Оставшись в одиночестве, абсолютно не представляя, где находится спасительный люк и уж точно не имея возможности вычинить оставшиеся генераторы – она умрёт, но сделает это так, как сделала бы истинная Томас. Бегая, уворачиваясь и роняя оставшиеся поддоны, чтобы после этого Суда у убийцы болело всё, что только можно. Чтобы она возненавидела её всем своим большим чёрным сердцем лишь за одно существование Мэг в природе. Чтобы желание убить стало невыносимым, ведь только так она сможет уберечь больше своих друзей от столь дикой и опасной твари, как эта… - Её. Хорошая дичь. - …ЧТО?! Оружие с чавкающим звуком выходит из раздробленного дерева, но ни одна из них не стремится продолжать бежать. Охотница склоняет голову как заинтересованная гончая, которой показывают новую игрушку – почти касаясь ухом плеча и глядя на Томас через пелену густой чёрной сажи в глазах. Будто стараясь изучить каждый изгиб, каждую деталь выжившей перед собой для каких-то своих, явно крайне тёмным мотивов. Мэг была уверена в этом наверняка – никто из убийц не будет смотреть на тебя столь долго и пристально просто потому, что ты, ну, красивый например. С большей вероятностью, тебя после этого либо убьют, либо сожрут – в зависимости от того, кого именно ты собой заинтересовал. Женщина перед ней не выглядела как та, что ест пальцы её друзей на ужин как какой-нибудь поп-корн и вообще не казалась личностью жаждущая людской плоти… По крайней мере, на первый взгляд и так уж явно. Да и никто из убийц, обожающий пожирать человечину, в принципе не отличался особой страстью к разговорам, а уж Охотница, от которой привычнее слышать лишь извечную и однообразную колыбельную и подавно. И это насколько сильно сбивает с толку, что отражается на лице слишком явно – Мэг слышит довольное мычание, прежде чем невольно начинает отступать, при виде медленно наступающей женщины. Она перелазит раму тяжело, явно не помещаясь в неё своими слишком большими размерами, вцепившись грязными пальцами в её края, чтобы было удобней двигаться. Мгновение и босые ступни ударяются об дерево и Томас уже оказываются практически у другой стены – паллета в стороне уже была опрокинута. Даже если бездумно броситься её перепрыгивать, то она всё равно банально не успеет – Охотница была слишком близко. Она потеряла последнюю возможность сбежать в тот момент, когда позволила убийце в принципе открыть рот и повелась на это, как на падающую звезду в небе. Идиотка. - Быстрая. Но глупая. А вот это уже было обидно. - Это ты сейчас про себя? Разочарую, но ты ещё и не быстрая. Она слишком отчётливо видит, как изодранный уголок губ под маской поднимается в весёлой усмешке, прежде чем тело пригибается к земле и бегунья уворачивается от топора, едва не разбившего ей голову. Где-то за её спиной на пол лачуги летят колючий острые щепки. Охотница мягко возвращает откинутую руку на место, снова зацепляя пальцы на основном топоре, вот только теперь – уверенно начав наступать. Кажется ответной колкости не будет, да и Мэг она уже была не нужна. Последний минуты погони обращаются секундами, ведь борьба с таким убийцей в замкнутом пространстве – чистая и почти мгновенная смерть. Мэг начинает считать. Один и она уворачивается от первого удара наотмашь, брошенного будто на пробу, чтобы проверить, насколько девушка была гибкой. Уголок губ снова дёргается. Убийце явно нравилось то, что она увидела. Два – удар сверху вниз. Пол стонет, доски трескаются, а задравшаяся куртка на боку мешается, когда бегунья проскальзывает совсем рядом, уходя и от этого удара. Это почти напоминало ей об играх в вышибалы во времена учёбы в школе. Три и Охотница ненадолго сгибается, пытаясь вытащить застрявший топор из месива земли и дерева, а Мэг настолько смелеет, что как подлая сука пытается ударить женщину ногой под колено, ради хоть какого-либо удовлетворения. Забавно, что и правда получается, и даже замах выходит не плохим. Плохо, что кажется это выводит убийцу из себя, а эффекта приносит ровно нисколько. Удар почти не повреждает сильных звериных мышц. На её несчастье, четыре так и не наступает. Томас вскрикивает, когда сильная рука резко поддается вверх и хватает её за горло, сразу лишая воздуха – рука держит слишком крепко, а она так и не восстановила дыхание после их долгой пробежки. Короткие ногти впиваются в грубую кожу, пытаются царапать что есть сил в надежде ослабить хватку, но кроме редких не глубоких царапин ничего не получается. Мэг почти как ребёнок начинает пинаться – по сильным бёдрам, крепкому животу, снова по коленям. Один раз ей даже везёт и удар оказывается настолько чувствительным, что бьёт ровно куда-надо, из-за чего Охотница болезненно кряхтит и даже ненадолго слабнет. Если бы она могла ударит в это место снова, то точно бы смогла выбраться… - Достаточно. А потом Томас просто бьют об разбитую стену один раз. Потом второй. За ним третий. А на финал и четвёртый, прежде чем тело слабнет, а всё сопротивление сходит на нет как по волшебному щелчку пальцев. Разум пульсирует и стонет – слишком всё это было больно, слишком всё это было болезненно. С разбитых губ и носа хлещет, и она лишь где-то на задворках сознания понимает, насколько это наверняка было не красиво: пускать кровавые пузыри, с надеждой снова наполнить сжатые лёгкие. Задыхаться и жалко захлёбываться под чужой силой, лишь одним своим видом умоляя о пощаде. Желая его телом, но не разумом: даже когда их глаза пересекаются, позволяя чёрному пеплу и почти остекленевшей синеве сцепиться друг на друге. Последние крохи кислорода уходят на потакание старым желаниям. Ни капли сожаления за это не будет. - Да пошла ты… Охотница хмурится. Суд заканчивается. Мэг умирает. -…значит, я всегда была твоим «ошейником», да? Ошейник для большого непокорного зверя, чтобы он продолжал выполнять свою «работу». - Да видит Бог, ты всегда была моей возлюбленной. Была, есть и будешь. - А ты, оказывается, умеешь быть романтичной!... Иногда им не везло и будто сам мир решал над ними ещё больше поиздеваться, отправляя их как можно дальше от привычного света костра и его уютных границ. Просто чтобы посмотреть, насколько терпения и сил хватит у выжившего, прежде чем тот начнёт паниковать, кричать и окончательно терять контроль над собственными эмоциями. Не давая никакой угрозы, если только ты сам не окажешься слишком невнимательным и не наступишь на какой-нибудь ржавый гвоздь, незаметно спрятавшийся в слишком высокой траве. Пытка одиночеством – так однажды прозвала его Клодетт, когда Билл, вернувшийся из-за его границы, со стоном растянулся прямо на земле, позволяя их негласному медику себя осмотреть. Никаких убийц, никаких ловушек. Лишь ты и Туман, что не давал тебе покинуть его пределов. В этом месте не получалось уснуть, не получалось найти что-то полезное. Ящики всегда были пустыми, а выходов просто не существовало. Никакого отдыха, никакого покоя. Лишь звук твоего дыхания и абсолютное бездействие в месте, что лишь по одной своей природе не могло стать безопасным. Это могло длиться минутами, могло – часами. Никто так и не понял, получает ли сама Сущность от этого хоть какой-либо сносный прок, ведь происходило подобное довольно редко и в совершенно не логичном порядке. Однажды, когда Мэг только заикнулась о том, что это могло бы быть очередной проделкой Сущности для своей потехи, Дуайт в ответ предположил, не было ли это скорее «глюком в системе», чем настоящим наказанием для них. Когда Сущность просто путалась в самой себе и делала совсем не то, что нужно. Ведь если бы это было наказанием или «игрой», то почему она не проводила подобное с каждым из них? А ведь кто-то попал в эту «ловушку» дважды, пока кто-то другой – не попадал в неё вовсе. И Мэг тогда была вынуждена с ним согласиться, ведь лично она в такие места не попадала, довольствуясь лишь рассказами других. А теперь… А теперь она была здесь. В Красном Лесу ей приходилось бывать довольно редко. То ли удача была на её стороне и она просто не хотела, чтобы бегунья постоянно скользила и застревала в слишком густой, для бега, грязи; то ли у Сущности были какие-то особые планы, посвящать в которые она точно никого бы не стала. Томас была здесь ровно дважды и если в первый раз ей не повезло настолько, что её очень быстро (и крайне болезненно) намотало на лезвие бензопилы, из-за чего возвращение к костру было настолько спешным, что она перепугала Клодетт, свалившись оной прямо под ноги… То во второй раз получилось не только выжить, но и побродить в местных «угодьях», в поисках хоть чего-то полезного. Походить, посмотреть и действительно понять то, что бегать здесь было критически невозможно. Единственное место, в котором она могла дать хоть какой-то полезный спрос с себя всегда темнел в самом центре леса, не то пытаясь напугать собой ещё больше, не то наоборот вселяя в сердце надежду на спасение. Старая массивная лачуга давно накренилась и изветшала без должного ухода. Сделанная давным-давно чей-то крайне умелой рукой, но находясь под постоянным моросящим дождём и вечно проливающейся кровью, медленно гнил и тонул в слишком болотистой местности. В его окнах никогда не было стёкол и редко когда можно было увидеть за ними свет. Крошечный огоньки едва-едва живых свечей давали его слишком мало, а большой пыльный камин, кажется, слишком давно был забит старой сажей и остатками некогда пригодных углей. Внутри него всегда будто чего-то не хватало – когда Мэг забралась в него первый раз, дав себе совсем немного времени на отдых после утомительной погони, она замечает это очень остро. Будто от прежнего дома осталась лишь его крайне извращённая карикатура. В нём ещё можно было увидеть черты его владельца – бегунья даже пытается рассмотреть картину, висящую над каминной полкой, но бумага уже так сильно покрылась желтизной от долгого времени, что рассмотреть лица с такого расстояния всё равно не получилось. Она находит странные потрёпанные книги на не понятном языке; крохотные деревянные иконы под аккуратно заправленным, некогда белым, полотенцем. Находит даже какие-то круглые штуки из теста, насаженные на верёвку, которые она не брезгую попытаться прокусить… Чем едва не ломает себе зубы, а на вкус они так и вовсе оказываются как камни. Мэг бродит в нём до тех пор, пока её не выгоняют далёкие болезненные крики – перерыв был закончен и она снова возвращается в игру с новыми силами, ставя себе маленькую галочку о том, чтобы расспросить остальных об этой лачуге после Суда… Исключительно из интереса и возможной пользы для них всех. А потом она благополучно забывает об этом, а теперь, видя его на расстоянии вытянутой руки - жалеет, что так и не спросила, кому он мог принадлежать. Всё же, Охотница была в чём-то права – иногда она была чертовски тупой. Острые ветки и влажные грязные камни неприятно давят на поясницу, вынуждая как можно скорее подняться. Голова всё ещё кружится и Мэг хватается за ближайшее дерево, чтобы не свалиться снова, когда колени дрожат и подгибаются – капли дождя, шумно барабанящие по её ветровке, заглушали не только тупую головную боль, но и все звуки вокруг, делая из неё слишком лёгкую добычу. Она и подумать не могла, что ей снова придётся бежать – если это было тем самым «наказанием», то бояться ей было нечего, верно? Полное одиночество и тишина. Только ты, выдуманный мирок вокруг тебя и мерцающий свет в лачуге, за который невольно цепляются глаза. Едва заметный и крошечный, как от знакомого пламени свечи, что поблёскивало за тонким стеклом, словно подзывая… …стеклом? Ответ на то, кто был хозяином старого дома посреди Красного Леса, отпадает как-то сам собой, когда мягкий перелив колыбельной звучит совсем близко и ноги сами спешно пытаются унести бегунью как можно дальше от чужих угодий. Когда стоит сделать лишь пару шагов, заставив низко висящие ветви деревьев слабо закачаться и издать предательский треск, из-за того, что она слишком торопится, как в её сторону со свистом летит знакомая сталь. Быстро и чётко, ударяясь заточенным лезвием об камень и высекая из него слишком яркие искры. Слабого света от них достаточно, чтобы ненадолго подсветить путь и не дать Мэг споткнуться, но недостаточно, чтобы без труда уйти от погони в лесах его хозяйки. В лесах, в которых могло быть что угодно. Особенно ловушки на мелкую и слишком быструю дичь. Девушка вскрикивает, когда что-то плотное обвивается вокруг лодыжки и рывком поднимает её вверх, переворачивая весь мир перед глазами. Дёргает прямо под массивную тяжёлую ветку, об которую она ударяется согнутым коленом и невольно хнычет, ощущая как начинает болезненно ныть старая рана. Ладони спешно впиваются в затяжку, пытаясь расслабить её на тонкой коже – грубая верёвка жжёт и ранит, и совершенно не поддаётся, даже когда Мэг пытается пропустить под узлом пальцы. Несколько глупых попыток, на которые она тратит весь свой оставшийся адреналин, прежде чем бросает что-то настолько грязное, что и сама не понимает, что говорит, прежде чем просто безвольно повиснуть. Повиснуть и оскалиться – они не думала быть культурной. - Если хочешь убить меня – убей! Я чертовски устала от этих игр! Крохотный огарок свечи освещает бегунье лицо приятным оранжевым светом, когда его подносят к ней достаточно близко – Охотница очень мягко придерживает над его пламенем свою широкую тёмную ладонь, не позволяя холодным каплям затушить его потрескивающий фитилёк. Угольные глаза под маской смотрят на «добычу» с почти истинным удивлением, пока лицо почти привычно остаётся бездушным. Мэг в спешке ищет топор в чужих руках, рыщет глазами по чужому поясу, где обычно они были, но не находя ничего, кроме пресловутой свечи, кажется не менее удивлённой, чем и хозяйка местных угодий. Глаза Томас щурятся от яркого света, блестят от того, что на женщину перед собой приходится смотреть будучи перевёрнутой и сильно напрягаясь, но взгляд всё равно остаётся терпким. В нём нет страха – если ей нужно было умереть ещё раз, чтобы сбежать от этой дикий женщины, значит она умрёт. Всё, лишь бы вернуться к родному костру. - Долго. Что-то стальное блестит в темноте и Мэг что есть сил жмурится, ожидая удара. Этой агрессивной кусачей боли, что отравит её обратно, как только она примет её и позволит телу сдаться на её милость. Как только она доберётся до сердца или любого другого критически важного органа – если ей повезёт, хотя бы эта смерть будет быстрой. - И всё же, Ты сделал то, что обещал. Бегунья не понимает языка, на котором говорят, но сейчас это было и не важно - она задыхается от собственного крика, перепугано застрявшего в горле, когда верёвку грубо перерезают. Позволяя стали короткого ножа оставить на её коже лишь тонкую щиплющую царапину, пока он пробирается прямо под затянувшийся узел и вцепляется в него острой кромкой, прежде чем девушке снова разрешают оказывается на земле. Позволяя свалиться на неё со всей силой гравитации – крик стихает, сменяясь лишь болезненным мычанием от не самой мягкой посадки. Камни и ветки снова царапают спину, но в этот раз Мэг даже не обращает на них внимания – слишком большие напряжённые глаза замирают на массивной фигуре Охотницы, что неспешно убирает нож обратно в подсумок на своих ремнях и недовольно цокает, ведь свеча в её руках всё-таки погасла. - Да какого чёрта?! Грубы пальцы хватают её за капюшон ветровки, довольно медленно поднимая его вверх. Мэг шипит почти как дикая кошка, пытаясь поцарапать грязную руку убийцы возле своей головы прямо как делала это совсем недавно, но кажется лишь сбивает этим с неё особенно большие комья грязи. По крайней мере, равнодушное лицо так и остаётся равнодушным, даже когда Томас дёргается и извивается, пытаясь добраться пальцами до чего-то большего, чем грязные руки. Даже когда она оказывается на ногах и хватка резко слабнет, позволяя её буйству набрать силы – Охотница лишь выпрямляется раньше, прежде чем Мэг успевает впечатать в её грязную маску собственный кулак. Голос убийцы остаётся глубоким и низким. В какой-то мере, даже до отвратительного спокойным. - Идём. А вот Мэг почти искренне хотелось лишь верещать. - С чего вообще ты взяла, что я пойду за тобой!? Что здесь вообще происходит?! Вместо ответа – прямое указание на опасность. Чёрный смолянистый палец опускается вниз, указывая на землю под их ногами и Томас не понимает, почему вообще следует за ним взглядом. Медленно и неохотно, но следуя, пока не упирается в знакомые ярко-оранжевые полосы прорех и трещин, тяжело пышущие неприятным жаром. Точно таких же, какие они видели во время Суда, когда время начинало отсчитывать свои последние минуты, а терпение Сущности стремительно кончалось - когда задерживаться было больше нельзя и нужно было уходить любой ценной. Трещины пульсировали, будто совпадали с дыханием какого-то огромного страшного существа где-то глубоко-глубоко под ними и это действительно пугает. Не настолько, чтобы кинуться бежать, но захотеть пугливо сжаться, не понимая, почему вообще это происходило. Как она их не заметила? Они ведь были не на Суде. Почему мир рушился? - Что… - Идём. Лачуга всё ещё высилась в своём мрачном тяжёлом величии. Всё такая же тёмная, с теми же заплесневелыми хрупкими балками, медленно гниющими от воды и пролитой крови, и всё такая же пугающая от одного лишь факта своего существования. Обвитая искорёженными корнями, будто пленник в чужом мире, и так же требовавшая особого ухода и ремонта – Мэг не понимает, почему её вообще ведут внутрь места, где обычно её друзья умирали. Почему её вообще ведут к дому, который для неё был место запретным и где ничего хорошего её ждать точно не могло! Если это был крайне извращённый способ её снова убить, то она его… Действительно оценила. По крайней мере, это уже бы не топор, разрывающий твою грудную клетку на части. Ведь Охотница придерживает для неё накренённую и грубо сколоченную дверь, как только они обе переступают небольшую и давно утопленную ступеньку, будто границу между домом и всем остальным миром. Очень аккуратно и почти нежно, позволяя девушке аккуратно проскользнуть мимо убийцы первой, прямо в глубины своей обители, даже её не коснувшись… Переступить и тут же понять, насколько внутри было невероятно тепло. - Безопасно. Одного взгляда хватает, чтобы понять, что этот дом был совершенно другим, почти не похожим на тот, что стоял во время Суда. Та карикатура была скорее препятствием, которое нужно было обойти или перепрыгнуть, чтобы замедлить своего преследователя на пару необходимым минут, когда как это сооружение казалось пристанищем, в котором можно было переждать даже самую холодную зиму. Тихий и полный света от тихо потрескивающих свечей – Мэг впервые видела их полностью зажжёнными. Она впервые видит разгорячённый камин и яркое пламя в его глубинах, что радостно пожирало свежую порцию подкинутых дров, брошенных в него совсем недавно. Видит чужой быт в мелких вещах и следах, что теперь не были скрыты по прихоти Сущности ради удобства более быстрой погони и она впервые… Чувствует себя не в своей тарелки. Когда дверь за ней мягко захлопывается, а Охотница почти осторожно толкает её между лопаток, Мэг с трудом сдерживает сбитый вздох. Пальцы скользят по руке, с силой вцепляясь в подставленное плечо – маленький жест успокоения, чтобы окончательно не поддаться панике. Она была в доме убийцы. В чёртовом доме убийцы, что вместо того, чтобы подчиниться правилам их бесконечной игры и убить её, зачем-то повёл её за собой и она совершенно не представляла, что будет дальше. Истерика подкралась незаметно и даже успела неприятно булькнуть где-то в горле – Томас издаёт нечто среднее, между рыком и стоном, прежде чем решительно шагнуть следом за ушедшей Охотницей. Игнорируя чужой мягкий напев колыбельной, что будто бы стала куда приятнее, чем во время погонь и край стола, об который бегунья ударяется, слишком торопясь сделать очередную глупость. Её рука с силой опускается на спину женщины, скорее ударяя её, чем действительно пытаясь осторожно привлечь внимание – глаза Охотницы смотрят на неё с явной дымкой удивления под маской, что даже становятся почти по детски невинными, когда Мэг вместо недовольного крика… Задыхается. - …почему я здесь? Почему мир рушился? Почему ты меня не убила? Почему ты не говорила раньше? – быстрый глоток кислорода, но это особо не помогает. - Какого чёрта здесь вообще происходит?! Свечу аккуратно опускают в небольшую чашку, где Томас замечает ещё с десяток более мелких «огарков», прежде чем убийца к ней поворачивается. Очень медленно, вынуждая девушку пожалеть о том, что она была грубой в своих действиях и даже вынуждая её отступить, когда тяжёлая рука поднимается и тянется к ней своими заострёнными когтями. Мэг вздрагивает, выставляет вперёд ладони, но убийца так её и не касается – пальцы замирают в считанных сантиметрах от её рук, а после так же медленно отступают. Охотница что-то тихо ворчит на родном языке, а после просто рычит, пытаясь ответить на вопросы девушки лишь одним этим звуком. Глаза под маской щурятся, напрягаются, пока раскрытая ладонь указывает на камин и шкуру явно какого-то опасного зверя, расстеленного рядом. Короткий рык и Мэг шумно сглатывает, понимая предложение лишь на одних инстинктах – кажется, ответов на свои вопросы, в скором времени, она точно не получит. По крайней мере, когда она нерешительно двигается ближе к огню, в неё не летит топор, да и сама Охотница явно не стремится принести ей вред даже просто голыми руками. Она выглядит просто довольной, что её поняли. Сумасшествие. - Не поверят же, когда расскажешь… Шкура оказывается мягкой и удобной, а тепло – настоящим и ярким. Мэг тянет к нему руки, пока жар не становится слишком сильным, позволяя ему греть замёрзшие мышцы и быстрее гонять застоялую кровь. Она прячет голову в воротник всё ещё мокрой ветровки, чувствуя как от обилия влаги ткань неприятно липла к коже и даже не замечает, как что-то осторожно постукивает её прямо по макушке. Один раз, второй… Пока знакомое ворчание не заставляет её запрокинуть голову, глядя в высокое лицо Охотницы над собой со смесью напряжения и недовольства. Она редко бывала действительно благодарной. - Что? Передумала? Женщина осторожно постукивает себя по груди, а после касается пальцами края своей рубашки. Томас вопросительно изгибает бровь, глядя как она немного оттягивает ткань, заставляя её топорщиться и обнажить под собой кусочек тёмной грязной кожи. Одно постукивание, потом второе… Бегунья нерешительно тянется к воротнику собственной майки и Охотница склоняется чуть ниже, будто следует за этим движением. Девушка так же оттягивает его за край, будто пробуя, а заметив довольный кивок, понимает всё довольно быстро. Сильно исковерканное: «мокрая», лишь подтверждает то, что убийца от неё хотела. - …ты же понимаешь, что я не буду раздеваться перед тобой? Голова склоняется к плечу. Заинтересованно, не понимающе. Мэг уточняет чуть мягче. - Это… Не очень культурно. Неприлично, понимаешь? Короткий рык и блеснувший оскал острых звериных зубов окончательно ставит точку: её не спрашивали, хочет она этого или нет. С ветровки всё ещё течёт, когда она стягивает её с плеч и морщится – будто бы она не под дождём была, а влезла в особенно глубокую лужу сразу по самое горло. Крупные капли оставляют на половицах тёмные следы, стекая с вывернутых рукавов и расстёгнутой молнии. Отжать их прямо на пол Мэг не решается – уж точно не тогда, когда за каждым её движениям следят и наблюдают, не то желая её прямо так сожрать, не просто выражая таким образом своё негласное присутствие. Она лишь осторожно складывает её под боком и невольно дрожит, подставляя обнажённые плечи под необходимое тепло, ведь выбранная утром майка, совершенно не защищала от уже полученного холода. Да и редкий сквозняк вынуждал её всё чаще растирать плечи ладонями и жаться поближе к огню. Снимать ещё и мокрую майку она уж точно не будет. Даже когда безумно горячие пальцы тянутся к её шеи, мягко приподнимая одну из её косичек, желая добраться прямо до чувствительной кожи. - Тепла мало. Нужно больше жара, иначе окоченеешь. Даже когда от этого не ясного тяжёлого тембра, вместо привычного страха, чувствуется что-то совершенно другое, на страх совершенно не похожее. Мэг не оборачивается, когда за спиной раздаются тяжёлые шаги и над ней больше никто не нависает. Даже когда откуда-то из-за стены доносится стук стекла и металла, двигаться совершенно не хотелось. Тело и правда будто задубело, став непослушным и каким-то слишком тяжёлым. Может быть от переохлаждения, может быть из-за нехватки сил, что она потратила и никак не могла восстановить. А может быть от чёртового адреналина, что без остановки поступал в кровь и вынуждал сердце биться слишком быстро, а теперь, когда ей дали хотя бы минуту покоя, оно упорно отказывалось повторять этот трюк снова. Если прямо сейчас её убьют – пусть. Шкура была достаточно мягкой, а огонь чертовски привлекательным. Раз уж хозяйка дома самостоятельно загнала её в свой дом, то и смысла теперь сопротивляться не было. Она не знает, сколько времени проводит в таком положении – прижав подборок к коленям и даже кажется позволив себе немного задремать под монотонный шум дождя снаружи. Под тихий треск уютного огня и едва слышному стуку чужих шагов, что лишь спустя время перестали вызывать желание вздрагивать каждый раз, когда босые ступни касались пола – сейчас Мэг было вполне уютно. Тихо и спокойно, достаточно комфортно, чтобы подумать о всех тех злоключениях, что с ней случились за последние несколько часов. Подумать и разложить всё по полочкам, как учил делать Дуайт… Но на деле, она оставляет свою голову блаженно пустой, изредка позволяя себе лишь наблюдать за яркими всполохами пламени, подёргивающемуся от капель влаги, падающих на него из глубин дымохода. Впервые в её сознании было настолько тихо, насколько, кажется, никогда не было. Никаких эмоций и никаких чувств, и уж точно никакого желания бежать без остановки, ведь от этого зависела жизнь. Бегунья впервые позволяет себе просто дремать в тепле и каком-то подобие мягкости, а когда её внимание снова привлекают к себе уже знакомым постукиванием, она реагирует теперь мгновенно. Не дёрнувшись, а просто повернув голову на бок, глядя на протянутую железную кружку, с довольно сильной вмятиной на боку, почти без удивления. Она невольно вспоминает о Клодетт и почти улыбается. И кружку всё-таки берёт. - Может всё-таки скажешь, почему ты не выполняешь свою «работу»? Не думаю, что Сущность будет рада… Подобным посиделкам. Охотница садится прямо на пол рядом с ней, вытянув ноги и с хрустом поведя плечами, будто пытаясь прогнать с них усталость. Её некогда мощная фигура ненадолго горбится и Мэг поджимает губы, видя в этом жесте слишком много неудобной человечности, чем следовало. В её голове убийца совершенный и непоколебимый дикий зверь, жаждущий лишь убийств и извращённых страданий своих жертв. Так предписано Сущностью, так должно происходить в этот проклятом мирке – иначе не было бы ни Судов, ни жертв, медленно погибающих на гигантских крюках. Убийца не должен выглядеть усталым. Убийца не должен предлагать своей будущей жертве чёртов чай! - Безопасно. Не контроль Хозяина. Жидкость в кружке была слишком тёмной, даже чтобы попытаться разглядеть в ней дно. Почти чёрная, очень жидкая, с не очень привлекательным запахам чего-то кислого и горького одновременно – Мэг смотрит на неё с почти детским недовольством. Лицо невольно кривится в некрасивую гримасу, а в желудок недовольно урчит, буквально протестуя пить то, что ей дали. Даже откидывая всякую логику и инстинкты самосохранения, будучи в диком лесу с его не менее дикой хозяйкой, маловероятно, что это могло быть вкусным. В равной степени это мог быть как разбавленный яд, которым Охотница иногда натирала свои топоры, так и кровь какой-нибудь животины, попавшейся в её ловушку этим утром. Что лекарство для одного, может быть лёгкой отравой для другого… - Пей. Будет тепло. …и Томас, всё же, идёт на риск и некультурно прихлёбывает, почти сразу ощущая, насколько жидкость была горячей и как сильно она обжигала ей губы. И даже не потому, что действительно хотела испытать свою удачу. Охотница смотрела на неё исподлобья слишком внимательно, чтобы она в принципе могла хоть как-то отказаться. Да и непонятная жижа оказывается не настолько противной, чтобы суметь удержать её в пустом желудке достаточно долго и ощутить лёгкое чувство насыщения внутри. По крайней мере, к слишком сильному вкусу горькой кислоты на языке можно было худо-бедно привыкнуть, а тепло, следующее за каждым новым глотком, и правда начало накатывать на озябшее тело волнами. Достаточно, чтобы капли дождя сменились жаркой испариной. Чтобы собственная куртка под боком начала казаться приятно-прохладной и в её холод хотелось уткнуться лицом, проспав так вплоть самого утра. Она делает глоток и едва не пропускает одну крайне важную вещь. - Хозяина? - Вы называете его Сущностью. Затем ещё одну. - Ты можешь говорить… Почему не делала этого раньше? - Плохо… Получается. Не родной. - И всё же, ты понимаешь, что я говорю… Ну, по большей части. Лицо женщины будто светлеет. Некогда плотно сжатые губы слегка подрагивают, будто она над чем-то тихо посмеивалась. Впрочем, когда звучит ответ, Томас понимает, что именно её смешило. - Вы шумные. Очень шумные. Много слушала. А заканчивается всё на том, с чего всё и началось. Кружка аккуратно ставится на пол и Охотница поворачивает голову – Мэг не видит, но чувствует глубокие глаза направленные на её слишком маленькое разгорячённое тельце. От чужого внимания становится совсем жарко и бегунья аккуратно стирает со лба набежавший пот – ладонь остается неприятно мокрой и она спешно обтирает её прямо об штаны. Она не рискнула бы сделать это об шкуру. В этот раз, Томас спрашивает намного мягче и никуда не торопясь. Вкладывая в свой голос всю возможную благодарность и тепло, чтобы даже языковой барьер не помешал понять её. Судя по слегка склонённой голове убийцы, это работает – Мэг впервые удаётся заметить, насколько один уголок рта Охотницы был сильно повреждён. - Почему я здесь? - Трофей. Подарок… - женщина произносит что-то ещё, будто пытаясь на слух понять, звучит ли это слово достаточно правильно, но не услышав этого, произносит самое близкое, что подходило по смыслу и что Мэг могла хоть как-то понять. -…спасибо?... - Благодарность? - Благодарность маленькой лисе за хорошую охоту. Небольшая деревянная маска в руках Охотницы выглядит почти как крошечная детская игрушка. Взявшаяся прямо из неоткуда или всё это время лежавшая рядом, ожидая своего часа будучи незамеченной – она протягивает её Томас с нежностью, как самую драгоценную вещь на свете. Аккуратно держа её прямо на раскрытой ладони, позволяя рассмотреть каждый элемент и насечку, оставленную на куске дерева с особой заботой. Маска тигра скалилась на бегунью своими безумно острыми клыками и смотрела в её голубые глаза знакомой бездонной чернотой в своих аккуратных прорезях для глаз. Явно созданная с большим трудом и кропотливостью; явно потребовавшая множества часов очень осторожной и чуткой работы при свечах, чтобы каждая деталь выглядела гармоничной и завораживающей. Действительно уникальной, ведь Мэг почти была уверена, что никто другой не смог бы сделать чего-то подобного не то что для каких-то целей, а даже просто так, в простой попытки повторить. Ни выживший, ни другой убийца – лишь одна Охотница могла создать нечто такое, будучи по своей природе тоже по своему уникальной. - Для лисы. Подарок. Томас протягивает руки, аккуратно опуская пальцы в прорези, чтобы взять маску за её мордочку. Дерево было приятно гладким, без единой занозы или насечки не там где нужно. Бегунья зачарованно рассматривает его вздёрнутый нос; оглаживает пальцами агрессивно нахмуренные брови. Даже касается краёв тех самых клыков, опасно торчащих из оскаленной пасти, но вместо остроты ощущает лишь приятно обтёртую древесину. Осторожное любопытство берёт вверх и она переворачивает её, почти сразу замечая небольшую тёмную надпись, нанесённую чёрной угольной краской на самый его край. Очень короткую, будто именную – она осторожно подносит маску поближе к убийце, нежно касаясь не понятных букв, будто боится их стереть. - Что здесь написано? То, что это было что-то очень важное, Мэг понимает сразу – Охотница перестаёт горбиться и неожиданно поднимается, заставляя полы глухо заскрипеть под своим весом. Бегунья не дёргается, когда сильные руки обрамляют её ладони и решительно тянут их вверх. Достаточно быстро, чтобы не дать девушке поддаться инстинктам выжившей и побежать, но в меру осторожно и мягко, чтобы просто не вырвать ей плечи из суставов или сломать запястья. Её пальцы подчиняются чужой силе, позволяя им вести – тонкий край маски прижимают к груди, оставляя следы прямо через майку, как безмолвный знак того, что это и правда был подарок. Подарок для маленькой бегуньи. Охотница совсем тихо выдыхает. - Имя. А Мэг понимает, что неожиданно теряет всякую возможность дышать. Буквы под пальцами неожиданно становятся тёплыми. - Это… Твоё имя… Так ведь тебя зовут? - Да. Анна. - Кажется я окончательно теряю рассудок… Женщина перед ней, что ещё минуту назад была всем известной Охотницей, а теперь стала просто Анной размыкает губы, обнажая на свету края желтоватых зубов. Короткий, почти неслышный рык уже не пугает – Мэг понимает, что это всего лишь признак её недовольства тем, что она не понимает, что именно бегунья пытается до неё донести. Впрочем, лишь заметив, как Томас растирает собственные виски, будто у неё неожиданно разболелась голова, никакого «наказания» так и не следует. Она всё так же стоит и наблюдает, вслушиваясь в шум дикого мира за окном и готовая дать ему отпор в любой, даже самый неподходящий момент. Мэг безумно ценит эту драгоценную минуту покоя, тратя её не только на мысли о том, в какое откровенное безумие она попала, но и на то, чтобы снова натянуть ветровку обратно на голые плечи. Всё ещё сильно мокрую и холодную, из-за чего ткань то и дело цепляется за разогретую кожу и вынуждает её морщиться. Что-то ей подсказывало, что нужно было идти. Что в этот раз, её никто останавливать не будет. - Мэг. Меня зовут Мэг Томас. Губы смыкаются. Вместо ответа – тихое блаженное мычание, что слишком быстро становится уже знакомой колыбельной, пока фигура Охотницы снова скрывается в одной из маленьких тёмных комнат, оставляя при свете огня лишь свою широкую сильную спину. Пока бегунья старается спрятать маску в чуть более сухой подкладке, чтобы дождь не смог до неё добраться, убийца возвращается с уже знакомой свечой – всё такой же маленькой и слабой, всё так же прикрыв её крохотное пламя ладонью. В этот раз она светила лишь чуть-чуть ярче и Мэг подмечает, что пальцы Анны и правда были абсолютно чёрными и когтистыми. Больше напоминая звериную лапу без шерсти, с длинными напряжёнными пальцами и выпирающими сбитыми костяшками. Даже удивительно, что она могла ими создавать такие уникальные вещи… Ну, или Томас просто не знала, какие правила действуют в этих угодьях. Не знала и знать не хотела. Ей достаточно и того, что и так всё было чертовски непонятным. Дверь тихонько скрипит, а выставленная ладонь всё так же придерживает её для Томас, позволяя ей выйти первой. Как только они переступают знакомый утопленный порожек, она не удерживается от того, чтобы сделать медленный глубокий вдох – в этот раз, дождь и холод никак на неё не действовали. Даже особенно холодный порыв, что вынуждает Охотницу прижать свечу поближе к себе и коротко зашипеть, когда расплавленный воск капает прямо на её кожу, никак её не отвлекает от первоначальной цели. Будто тепло продолжало следовать за ней, защищая её от любой непогоды – теперь-то она действительно оценила то, что эта женщина ей предложила. Всяко лучше бежать через границу Тумана будучи уверенным в том, что не свалишься после этого забега с воспалением лёгких. А в том, что бежать точно придётся, Мэг уверена на все сто двадцать процентов – мир под их ногами больше не разрушался, а знакомая густая граница между угодьями призывно вибрировала и гудела. Будто распахнутый безопасный люк, в который достаточно лишь ступить и окажешься там, где тебе было нужно. Этой границы здесь точно не было, когда Охотница завела её в дом. В деревянную маску осторожно тычут когтями. - Поможет тебе не потеряться, Мэг Томас. Собственное имя из уст убийцы звучит настолько удивительно, что бегунья ненадолго тушуется. Буквально на одно короткое мгновение, пока её, как ребёнка, ведут к тихо ожидающей границе, что почти сразу тянет к ней свои едва заметные туманные «руки» – выжившему тут больше было не место. Она опускает голову, стараясь увидеть в наступившей тьме всевозможные палки и ветки, мешающие идти быстро, но всё равно в какой-то момент спотыкается об старый корявый корень, так неудачно торчащий из земли, что едва не разбивает себе лицо об ближайшее стоящее дерево. Рука, что перехватывает её прямо поперёк груди, выбивает из её лёгких весь воздух, но держит крепко – Мэг со стоном выпрямляется, чувствуя как старая рана снова начинает неприятно ныть. Вместо благодарности она криво улыбается – она почти физически чувствует, как под своей маской Анна хмурится. - Я всё ещё не понимаю, какого чёрта здесь делаю и почему ты меня не убила, как сделала это на прошлом Суде… - короткая усмешка и бегунья мягко сжимает руку Охотницы в ответ, что кажется, успокаивает женщину достаточно, чтобы мягко отступить, возвращаясь к защите горящей свечи. – Ошибка ли это Сущности или ещё что… Не знаю. Я знаю лишь то, что ты могла меня самолично казнить, но не сделала этого. Даже несмотря на то, что я свалилась прямо в твой дом… Но что-то мне подсказывает, что когда мы встретимся вновь, ты такой дружелюбной больше не будешь, верно? На Суде ты не будешь… Безопасной? Ей очень хотелось услышать отказ. Что угодно, что дало бы ей понять, что на одного убийцу в этом мире станет меньше. Мэг даже не понимает, почему вообще надеется на подобную глупость в месте, где всегда должна существовать смерть и страдания: где всегда будут выжившие и убийцы. Где первые всегда будут страдать от вечной боли, а вторые – всегда будут её доставлять. Что-то внутри её сердце (жалкая-жалкая вера в лучшее) надеялось, что женщина перед ней, открывшая ей собственное имя и позаботившаяся о ней, вновь проявит милосердие. Снова покажет ей ту человеческую усталость, из-за которой она забросит свой топор подальше и просто… А что просто? Не будет её убивать? Позволит постоянно сбегать? Позволит сюда вернуться? Глупая-глупая Мэг. Охотница качает головой. Пламя свечи дрожит под её пальцами, рискуя в любой момент погаснуть. - Суд… Охота. Вечная Охота. Анна… Не безопасна для Мэг. - Но почему? Что-то аккуратно ворошит ей волосы, миролюбиво играется с косичками. Томас поворачивается слишком резко и рука, перебирающая её волосы, так и застывает, коснувшись своими кончиками её тёплой щеки. Ни одна из них не пытается отстраниться, когда это случается. Бегунья размыкает губы и хмурится до небольшой грубой складки на лбу – Охотница оглаживает ей скулу пальцами и она снова разглаживается. Ладони Анны были ещё теплее. - Не контроль Анны. Надо бежать. Убийца отступает, позволяя Туману подойти ближе. Когда Мэг моргает, сбрасывая с себе неожиданное оцепенение от прикосновения, вернуться она уже не могла – граница чужого владения была для неё теперь закрыта. Она протягивает к его краю руку, касаясь дымной поверхности скорее на пробу, чем действительно желая проникнуть через неё. Туман оказывается холодным и кусачим, а на языке быстро расцветает привкус чего-то горького и стального, будто она саму себя за язык укусила. Она держит на нём руку до тех пор, пока не становится слишком больно, а когда с шипением отступает, видит по другую сторону такую же ладонь, только в несколько раз больше. Томас задирает голову так быстро, что в шее что-то неприятно хрустит, но с глазами Охотницы встречается как влитая. Размытыми от дыма, тёмными от копоти – лишь слабый свет свечи всё ещё указывал на её присутствие. Ей, в отличие от бегуньи, казалось, будто совсем не было больно – её рука так и лежит на дымке, даже когда кончики пальцев покрываются инеем и невольно начинают сокращаться, царапая когти об барьер. Это почти тоже самое, как смотреть на паллету в их лагере. Больно и приятно одновременно. От какого-то невероятного дикого удовлетворения, до глухой, медленно истязающей сердце, тоски. - Спасибо… Анна. Уголок рта дёргается. Охотница улыбается. - «Безопасно». Свеча гаснет. Когда Туман отступает, угодья Красного леса остаются где-то очень далеко за ним. Мэг возвращается в лагерь.

***

Иногда, когда им особенно везло, а удача шла рядом лично ведя их за руку к удачным побегам, они устраивали себе маленький «взрослый отдых». Для поддержания морального духа, как однажды выразился Дуайт, когда возле костра появилось несколько ящиков с различным полезным добром, большая часть из которых звонко звенела внутри тёмного матового стекла. Добытые с особым трудом и чуткостью – тот, кто смог доставить их через Туман в лагерь, явно знал, что делает. Либо этому человеку чертовски повезло, либо сама Сущность желала посмотреть на то, как целая толпа людей будет таскаться по её границам не в самом трезвом виде – юмор у неё всегда был чертовски специфический. Так или иначе, подобные «маленькие праздники» были для них ценным событием, от которого редко кто отказывался. Но ещё реже подобное происходило из-за банального «жизнь что-то стала слишком дерьмовой и тяжёлой» и бутылку с тёплым алкоголем совали прямо в раскрытые руки, просто потому что пить в одиночестве не хотелось. Такое в их маленьком «доме» тоже иногда случалось и в такие моменты отказывать было уже просто не прилично, даже если ты не пил. Этот раз не стал исключением. Она уже и не помнит, кто именно предлагает выпить и кто суёт ей в раскрытые пальцы что-то, что лишь отдалённо по запаху напоминало собой какое-то дешёвое тёмное пиво. Как её садят у костра, позволяя вытянуть ноющие ноги поближе к его ненастоящему теплу; как почти благосклонно не спрашивают, как именно она умерла и почему её так долго не было. Даже когда их местный медик осторожно похлопывает её по плечу, будто без слов интересуясь, всё ли с ней в порядке, Мэг может лишь криво ухмыльнуться – да, и не такое пробегали. Выдержу, не волнуйся. Мысли в голове тяжёлые и неприятные – она старается заглушить их несколькими большими глотками, от которых почти сразу неприятно жжёт глотку и обжигает почти пустой желудок. Наверное стоило поесть, перед тем как садиться обсуждать очередную бесполезную сплетню или что там они обычно обсуждали. И всё же, она была здесь и никуда не уходит, даже когда народу вокруг становится достаточно весело и они растаскиваются кто куда, ведомые лишь одним им известными желаниями. Иногда – не самыми приличными. Впрочем, для Томас это было совершенно не интересно. Бутылка в ладонях была уже пуста больше, чем на половину, когда Мэг задумчиво прикусывает собственные губы. Вопрос, что слишком долго крутился в, и без того перегруженном сознании, срывается быстрее, чем она успевает его проконтролировать. - А кто-нибудь вообще задумывался о том, почему убийцам банально не надоедает нас убивать? – и словив на себе сразу же несколько особенно тяжёлых взглядов, бегунья примирительно делает пару крупных глотков, слишком крепкого, для неё, алкоголя, прежде чем спешно добавить. – В том плане, что движет ими кроме жажды насилия и мести? Мы устаём от постоянных смертей и платим за это собственными страданиями и памятью … Но убийцы?... - Мне кажется, они могут страдать так же, как мы… - Клодетт осторожно протирает исцарапанные очки тонкой тряпочкой и невольно кривит лицо, когда грязи на линзах становится куда больше, чем изначально. - Не думаю, что Сущность настолько добра, чтобы не держать одну из сторон в узде. Может быть, их и правда могут наказать… Хотя сомневаюсь, что эти ужасные существа вообще могут испытывать ту же боль, что и мы. Если они вообще могут испытывать хоть какую-то боль… - Ты ещё скажи, что наши крики более «сладкие» для этой паукообразной твари… - Вот что я скажу, девочка: если бы хотели, эти твари перевернули бы всю эту поганую игру в догонялки с ног на голову, но не делают этого просто потому, что не хотят. В руках Дэвида крошечный шоколадный батончик, срок годности на котором наверняка истёк ещё в прошлом десятилетии. Маленький, несуразный, в потускневшей шуршащей упаковке, с которой его слишком большие и сильные пальцы никак не могли справиться, вынуждая слишком кривой излом бровей хмуриться. Подобные вещи – редкость в их столь маленьком отчаянном мире и Мэг почти сочувственно улыбается, когда протягивает к мужчине руки. Лишь одного короткого взгляда под лёгкой опьяняющей дымкой хватает, чтобы не дать никаких сомнений о том, что бегунья собирается сделать. Одно ленивое, почти осоловелое моргание и мужчина со вздохом отдаёт несчастный перемятый батончик в более ловкие и крошечные руки. Мгновение и его возвращают обратно. Аккуратно распакованный. - А, спасибо… Так о чём это я?... Ах да, - белёсая шоколадная крошка сыпется Дэвиду на колени, когда мощные челюсти откусывают сразу добрую половину заветной сладости. – Эти ребята явно здесь не просто так. С местью и яростью всё понятно, а остальные? Если у них есть ещё хоть капля мозгов, то им явно должно со временем стать банально скучно от всех этих погонь. Найти выжившего. Догнать выжившего. Убить или скормить его «Большому и Великому Пауку-Папочке». И так по кругу. Каждый, чёртов, раз. Так каждый свихнуться может, если только в башке не вакуум. А значит остаётся старый добрый метод. Метод «Кнута и Пряника». Клодетт по другую сторону костра, вопросительно изгибает брови, оставляя несчастный очки в покое. Всё равно оттереть их нормально не получилось, да и уже не получится – проще было сразу же кинуть их в огонь. Её бутылка так и осталась не тронутой с самого начала вечера, и Мэг, словно напоминая, осторожно ударяется дном об её горлышко, вынуждая девушку вздрогнуть. Невольно и слабо: всё тот же взгляд вынуждает несчастного медика их маленькой общины сделать пару небольших глотков. Сделать и тут же поморщиться от его слишком крепкого и дикого вкуса – будто в бутылку нагадили и на двадцать лет прямо там же и зарыли. Томас тихонько посмеивается, опуская чуть влажную ладонь на чужие подрагивающие, от кашля, плечи. К сожалению, иногда подобное приходилось делать, даже если желания не было. Говорить о подобном на трезвую голову – не самая приятная вещь на свете. Тем более, им всем иногда было необходимо просто расслабить напряжённое тело. Жаль, что почти всегда насильно. - Значит, либо страдать, либо получать лакомство? – бегунья фырчит, чувствуя как от алкоголя слабо покалывает кончики пальцев. – Тогда почему нам так нельзя? Представь – хорошо показал себя, всё починил, всем помог и торжественно сбежал, оставив убийцу с носом… А за это тебе дают… Ну, не знаю… А что вообще Сущность может им давать? Дуайт, что до этого почти не обращал внимания на разговор, неожиданно поднимаю голову от своих записей и указывает на сидящую троицу огрызком карандаша. Сначала, он указывает на Кинга. - Кров, местность, оружие… Я почти уверен, что это что-то не совсем простое. Не базовые вещи, которые можно добыть даже здесь. Убийцам не нужны аптечки и уж тем более не нужны фонарики. Кто-нибудь вообще видел, чтобы они пользовались вещами для выживших? Дэвид трясёт упаковку с крошками от батончика прямо в рот. - Один раз я видел, как тот чувак с бензопилой кинул в Нею ящик с инструментами. - Верно. Вот только она гонялась за ним весь, чёртов, забег и зачем-то пыталась ударить его по пятой точке… - Дуайт и щурится. -…несколько раз подряд. И это не считается. Я говорю о чём-то… Куда большем. Сущность не добродетель и даже близко к ним не стоит. Она никогда ничего не делает «просто потому, что ты был хорошим». Я почти уверен, что если она что-то и даёт убийцам в качестве поощрения, тот самый «пряник», то лишь затем, чтобы держать ошейник на их горле как можно туже. Они животные. Дикие звери. А потому и подачка должна быть «с подтекстом». Кончик карандаша смещается. Когда он указывает на Мэг, та, почему-то, вздрагивает. Взгляд парня остаётся немного напряжённым и занятым, но ей он кажется почти осуждающим. Будто он мог видеть насквозь не только её быстро-быстро бьющиеся сердце, но и все её поступки, которых за последние несколько часов стало непозволительно много. - Думаю, если оно что-то и даёт им в качестве похвалы, то явно что-то крайне ценное. Не могу даже предположить, что именно это может быть, но… Я уверен – они будут бороться за эту вещь со всей, доступной им, свирепостью. Ну или эта вещь просто будет им достаточно важно, чтобы они продолжали выполнять свою грязную работу. Вы вообще видели некоторых убийц? Они ведь буквально такие же люди, как и мы с вами. Вот только их Сущность извращает. Накачивает своими силами, выводя на первое место их самые грязные и жестокие желания… - А могут ли быть среди убийц те, кто не хочет убивать, но должен? Клодетт снова давится своим пивом, а Дэвид неожиданно начинает хохотать настолько громко, что из нескольких других групп выживших доносится недовольное бормотание, а кто-то даже кидается в него почти пустой бутылкой. Мэг не успевает рассмотреть, кто именно это был, но не может винить человека в содеянном – в месте, где нужно страдать целую вечность, каждую минуту тишины ценят особенно сильно. Ну, или кому-то просто чертовски не повезло и его убили во время Суда и он теперь бесился. - Не хочет убивать? Кажется, детка, ты уже перебрала! – слишком надрывны гогот смолкает и мужчина вытирает ладонью рот, стирая с них остатки слюны и мешающих крошек. Даже бутылку подбирает и довольно аккуратно ставит её в почти опустевший ящик возле десятка таких же пустых «братьев». – Каждый убийца здесь жаждет оторвать твою голову и либо посадить её на крюк, либо трахнуть. Иногда, и то, и другое, а то и вовсе чередуя в процессе! Они грязные ублюдки! И понабрали их сюда именно потому, что они грязные ублюдки! Они могут притворяться мирными. Ну знаешь, как тот дяденька в кустах, что предлагает тебе яркую цветастую конфетку. И ты не знаешь, что он там делает второй рукой, пока ты тянешься к тому, что он предложил: дрочит или ножик точит. Тут тот же принцип. Никогда не ведись на их «доброту». Это просто бесплатный сыр в мышеловке. Протяни руку и они откусят её по локоть, а после и вовсе по самую задницу. Убийца существует только для того, чтобы убивать. Если он делает что-то, что тебе кажется «нормальным» или уж тем более «добрым» - обернись. Возможно у твоей задницы уже не хватает пары кусочков. И на этом, можно было всё заканчивать. Дальше разговор плавно перетекает в повторы старых рассказов и шуток, которые она уже не слушает. Тем же вечером, когда все истории у костра оказываются рассказаны, а новые крупицы информации надёжно записаны, Мэг устало переворачивается на другой бок и плотнее закутывается в порванное одеяло, пытаясь найти сон. Ту тонкую границу между реальным и не реальным – где возможно, она снова увидит здоровую маму, снова сможет пробежаться по родным улочкам и где за очередным поворотом её точно не будет ждать очередной убийца, жаждущий повесить её на крюк. Ни он, ни капканы, ни летающий над головой топоры… Пальцы невольно нащупывают резную поверхность маски, спешно затолканную под подушку и бегунья краснеет, даже не осознавая этого. Совсем немного, позволяя чуть бледным щекам набраться лёгкой красноты, сделав ворох веснушек ещё более явным и видным, но даже этого хватает, чтобы ощутить волну жара, ударившую в лицо. Чтобы некогда холодная ткань стала горячей и неприятно шершавой, а всё внутри задёргалось как у старого и давно заржавелого механизма… Задёргалось и уже не встало на место. Будто какую-то деталь выбили и теперь ничего не хотело работать нормально. Какого чёрта вообще сегодня произошло? Она была рядом с убийцей и он её не убил. Мало того, она была в ДОМЕ убийцы и ушла оттуда ЖИВОЙ! Может быть это какие-то шутки Сущности? Её очередные планы, о которых они ничего и никогда не узнают? Ощущение того, что Томас не ошибается, было настолько сильным, насколько это вообще возможно, но доказать это хоть как-то она не могла. Даже если бы захотела – как она вообще могла доказать причастность Сущности, если всё и так было под её контролем? Если это были очередные её способы навредить, то на кой чёрт она пошла столь сложными путями с доверием и всей это лабудой? А если это нечто другое… Одеяло неприятно комкается и Мэг злобно рычит прямо в него, растирая глаза кулаками до ярким ослепительных пятен – старая детская привычка, за которую её часто ругала мама. С бессонницей старая привычка начала проявляться слишком часто, что одновременно и успокаивало, и бесило, ведь глаза потом и правда болели. Если Сущность и была к этому причастна, то лишь на каких-то глубоких, низших уровнях. Достаточно было вспомнить взгляд Охотницы, который не отпускал её ни на минуту, как только она переступила порог. Будто будучи удивлённой не меньше, чем бегунья и при этом будто понимая, что так и должно было быть изначально. Будто Мэг и должна была быть там, рядом с ней в тот момент и это… Как-то напрягает. Будто что-то не стыкуется. По давно установленным правилам, выжившие не должны сидеть под боком убийц, а убийцы не должны поить их горячим чаем из трав и наблюдать за ними. Может быть Дэвид был прав и это была просто уловка? Игра на её слишком тонких чувствах? Ведь никто и ничего никому не должен. Тем более убийца… …но руки Анны были горячими, а дыхание – живым и сильным. Не напуганным, как у маленького зверька, а глубоким, как у зверя знающего свой статус и понимающего свою силу. Впервые Мэг сидела с кем-то настолько уверенным в своих действиях, что это почти обезоруживало и сбивало с толку, ведь тело боролось с разумом и пока одно требовало подчиняться инстинктам и бежать, то другое… С Охотницей чувствовалась безопасность. Спокойствие. Даже когда ноты знакомой колыбельной снова зазвучали в воздухе, Томас не ощутила того напряжения и страха, как это бывает на Суде. Может быть потому, что топор, который обычно вонзается ей в спину, аккуратно стоял возле двери, будучи сейчас не нужным, а может быть потому, что колыбельная, в этот раз, звучало просто как… Мелодия. Простой напев старой заезженной песенки, которую прокручиваешь в голове раз за разом и невольно ей подпеваешь, пока занимаешься своими делами. Да и ещё: Охотница была красивой. По крайней мере, Мэг судила это по тому, что смогла увидеть вблизи не скрытое маской или одеждой. Природная сила, явно доставшаяся тяжёлым трудом и борьбой; суровые черты лица, что действительно рассказывали о суровых условиях, в которых женщине приходилось быть. В ней не было ни капли той «миловидной» красоты, которой могла похвастаться каждая девушка на их стороне Тумана. Даже сама Томас имела подобные черты, хотя всегда очень старалась не зацикливать на них внимания, отдавая предпочтения чему-то большему, чем просто красивое личико. У Анны не было точёного лица, гладкой кожи или больших привлекательных… Глаз. В силе сочеталась дикость и бегунья впервые могла увидеть то, как одно перетекает в другое прямо на ходу, превращая животное в человека и человека – снова в животное. На Суде Охотница была для них небесной карой и самым настоящим охотником, что выслеживал их как дичь. Её наряды созданы не только для удобства, но и для устрашения, с которыми они прекрасно справляются. Сколько раз сама Мэг перепугано вскрикивала, когда из тени, в которой ещё секунду назад никого не было, на неё несётся фигура с выставленными вперёд рогами. Чёртова маска лося! От мыслей тело не желало расслабляться. Резная маска аккуратно укладывается на мерно вздымающуюся грудь, позволяя пальцам уже более открыто изучать аккуратную резьбу. Осторожной надписи на обратной стороне она больше не касается, и правда боясь её стереть. Губы искажены шрамом – явно плохо зажившим и болезненным. Разрыв настолько большой, что Томас несколько раз видела, как при свете камина поблёскивала обнажённая часть клыка и потрескавшийся уголок губ. Глаза – глубокие пропасти, которые только при столь близком контакте, отдавали совсем лёгким оттенком тёмного дуба, будучи впервые живыми, а не «ослеплёнными». Мэг даже пытается сравнить их руки и не без стыда понимает, что лишь одна ладонь суровой русской женщины была больше её, практически, в полтора раза!... И что-то от этой информации внутри неё слабо содрогается и тепло шевелится, будто самый настоящий паразит. Медленно, лениво, нагло – напоминая, насколько давно она была одна, насколько молод был её организм и вообще весь мир вокруг одна сплошная отвратительная дрянь с огромным паукообразным существом в небе. Не будь они по разные стороны, возможно, Мэг бы даже рискнула проявить чуть больше внимания к женщине, которую наверняка бы другие оторвали с руками, ногами и топорами в придачу за её столь яркую природную харизму и дикую красоту. Не будь они друг для друга врагами… Не будь они жертвой и охотником… А потом ворох мыслей неожиданно утекает, прямо сквозь широко разведённые пальцы. Становясь слишком вязкими и густыми, как старое машинное масло в канистре – за них неожиданно стало слишком тяжело цепляться. Будто по щелчку пальцев, по чьему-то очень глупому велению – Мэг неожиданно поджимает губы и подушка, что совсем недавно казалась совершенно неудобной, теперь упорно звала её к себе. Одеяло вновь было тёплым, постель вполне удобной и вообще уже давно была ночь и она чертовски устала. Какого чёрта она думает о таких вещах именно сейчас, когда она может подумать над ними завтра? И об Охотнице, и об убийцах, и об вечных побегах из места, из которого нельзя сбежать. Она может подумать над всем этим завтра, а сейчас, чувствуя, как на языке расцветает привкус чего-то железного и маслянистого… Пальцы мягко подёргиваются и замирают, так и уложенные поверх груди. Маска едва-едва покачивается под едва слышным дыханием бегуньи, неожиданно и плавно погрузившейся в столь желанный отдых. То ли усталость за день наконец взяла своё, то ли ворох мыслей оказался настолько изматывающим, что лишил девушку последних остатков сил. Позволяя погрузиться в сон и ненадолго забыться где-то за пределами вечного Тумана. Где-то далеко-далеко тихо звучит печальное эхо колыбельной. Это чем-то напоминало ей безумие, ведь все пути всё равно вели её сюда: к вечно ледяной воде и скалам, об которые наверняка когда-то давно разбивались древние корабли. Пустому, безлюдному и гиблому, несмотря на вечно спокойные волны, накатывающие всё ближе и ближе на берег, пока она была здесь. Постепенно и мягко, словно призывая Томас не просто подойди поближе, а ступить в его успокаивающий холод и унять в них свою вечную старую боль… Обманчивая нежность человека, протягивающего тебе сладость на раскрытой ладони и держащего за спиной отравленный острый клинок. Чуть более культурная версия того, что сказал ей Дэвид. Здесь нечего было бояться кроме одиночества, но от чувства страха, ударившего в голову как молот, почти темнело в глазах – не получалось даже нормально вздохнуть. Не получалось сделать ни единого, даже самого крошечного глотка воздуха, будто кто-то нацепил на шею ошейник и теперь игриво дёргал за поводок, держа столь низменную потребность под собственным контролем. Паника накатывала, как и вода, волнами: ноги зарывались в песок, стараясь уйти от неё как можно дальше, а пальцы то и дело царапали горло, будто могли снять с него тот спазм, что не позволял даже закричать. Лишив голоса, лишив возможности дышать – Мэг хрипит, упираясь взглядом в застывшее низкое небо над своей головой, как на единственного возможного спасителя. Вода продолжала тихо бурлить в своих границах, изредка выбрасывая на берег крупный камни и оставляя следы белой пены, сильно пахнущие сталью. Будто насмехаясь над её страданиями и предлагая что-то большее, чем просто задохнуться. Предлагая понимание, предлагая тихую и мирную смерть – Мэг сплёвывает прямо на песок розоватую слюну, показываю и небу, и воде средний палец на очередном хрипе. Как живому человеку, который её упорно раздражал лишь одним своим существованием. Она не дура. Она знала, что ничем хорошим это не кончится. Вороны каркают со своих мест и их карканье слышится грузный тяжёлый смех их хозяина. Насмешка над более слабым, которого ещё только предстоит сломать и покорить. Над жертвой, что однажды самолично пойдёт к нему, умоляя быть поглощённым, когда у него ничего не останется. Когда у него не будет ничего, за что он ещё сможет держаться. Смерть или покорность. Однажды Мэг Томас будет страдать целую вечность и Сущность будет довольна. Сейчас же она просто задыхается, оставляя тело на радостный пир пернатых падальщиков.

***

Следующая их встреча случается ровно через семь вырезанных насечек, аккуратно оставленных на боковой части какого-то старого ветхого пня рядом с её палаткой. Мэг даже не знает, зачем вообще снова начинает считать дни, но когда ещё утром она царапает иссохшую древесину погнутым гвоздём, а уже днём, как только открывает глаза, слышит знакомые ноты колыбельной, ей, почему-то, становится немного легче. Стабильнее? Скорее просто проще, ведь она уже знает, чем ей стоит заниматься в ближайшие несколько часов. - Если будешь так часто дёргаться – тебя ударит током и нас найдут быстрее, чем нужно. Свалка встречает их знакомыми заваленными тропами и едкой зеленоватой дымкой, от которой у Мэг почти всегда начинало щипать нос и слезились глаза. Навалы мусора каждый раз угрожали либо свалиться прямо на голову, либо разрезать ноги, если они не будут аккуратными, но ей всё равно очень нравилось это место – если есть хоть капля удачи в кармане, она могла водить убийц так долго, пока не начинало болеть вообще всё. Прямо через кучи хлама, прямо через едкий дым, мешавший не только ей, но и самому убийце, часто теряющему её юркую фигуру во время погони. До тех пор, пока все генераторы не оказываются починены, а её друзья призывно не будут ждать её на воротах – идеальные условия, которые… Если честно, случались крайне редко. Чаще всего, всегда кто-то оставался умирать. Провода скручиваются в красивый узелок и Джейк тянется к вентилю, скидывая избыток давления в поршнях. Мэг морщится, когда струя горячего пара обжигает ей лицо, получая вместо извинений лишь фальшиво-сожалеющий оскал – агрессивный, весёлый, раздражающий до чёрта. - Знаешь, если меня ещё хоть один раз казнит эта ушастая особа, - как бы невзначай доносится с другой стороны генератора, будто они вели один из тех будничных скучных разговоров во время обеда. – То я вернусь в лагерь и буду орать до тех пор, пока не охрипну. - Погоди… - рыжая голова ненадолго показывается из-за поршней, одаривая парня намеренно-удивлённым взглядом. – А ты разве не делаешь это постоянно? Он кривится так же, как это делала бегунья всего несколько минут назад – не красиво, крайне по детски, буквально одним своим видом показывая, насколько сильно он оценил прозвучавшую шутку. Кажется, он даже силится снова открыть рот, чтобы ответить колкостью на колкостью, но замолкает, как только точно пущенный железный топорик застревает между парой торчащих железок. Мэг отталкивается от генератора прежде, чем в место, где она сидела, прилетает ещё один – брошенный куда слабее, но так же достаточно точно, чтобы перерубить ей, к чертям собачьим, ступни. - Самое время поорать, приятель! Последнее, что она успевает бросить на прощание, прежде чем тёмная фигура парня исчезает за стенами из мусора, споткнувшись на прощание об ещё не брошенную паллету. Мэг недовольно цокает, когда та покачивается и всё-таки падает, а внимание убийцы полностью переключается на неё. В этот раз, без каких-либо попыток игнорирования. - Никакой пощады в этот раз, верно? Вместо ответа – натужное тяжёлое дыхание и тихий клокочущий рык, от которого у Томас бегут по затылку почти приятные мурашки. Может быть от избытка адреналина, когда она уворачивается от длинного размашистого удара и бросается вперёд; может быть от самого наличия Охотницы под боком и того факта, что сейчас она была её главной целью. Ведь она водит её так долго, что вдалеке всё чаще звучат сладкие щелчки заведённых генераторов. Так старательно и упорно, что тихое рычание становится рокотом, от которого сама Мэг улыбается как ненормальная, проносясь мимо затаившихся членов её маленькой команды возмездия с самым безумным выражением лица на свете. Даже не пытаясь остановиться, даже не думаю увиливать, опираясь лишь на собственную скорость – для неё всё было кончено ещё в тот момент, когда она в самом начале услышала колыбельную. Удар выходит очень красивым и точным – Охотнице чертовски повезло поймать его в нужное время. Мэг почти удаётся скрыться от чужого взора и даже немного восстановить дыхание, чтобы перетянуться к другому, более подходящему для их «игр» месту, прежде чем по собственной глупости она решает обернуться. Простая привычка и быстрая оценка того, где мог находиться убийца в данный момент времени, заканчивается для неё разбитым, в кашу, носом и аккуратным полётом прямо в рыхлую липкую землю. Топорик, что явно был пущен сильнее необходимого, успевает сделать ровно три полных оборота, прежде чем врезается в её лицо как таран своей тупой плоской частью. Оглушая, выбивая весь воздух из лёгких и дезориентируя – Томас даже не может толком понять, как быстро Охотница к ней приближается, задыхаясь от резкой вспышки боли при каждой попытки вздохнуть. Она почти уверена, что под глазами уже растекаются тёмные ободки грязно-синих синяков – тонкие сосуды легко лопались, стоило ей только неаккуратно чихнуть, а уж получив целым топором в лицо… И всё же, она всё равно улыбается и сдавленно хохочет, давясь булькающим кровавым кашлем и эта улыбка выходит наверняка чертовски не красивой. Мэг знает, насколько уродливой может быть смерть, но всё равно ничего не может с собой поделать – улыбка растягивает ей скулы почти до нестерпимой боли, пока тёплая кровь заливает подбородок, идёт внутри по горлу и даже забивается куда-то под одежду. Тело расслабляется как-то невольно, почти покорно, когда массивная фигура Охотницы замирает прямо над ней, тихо напевая свою извечную песнь. Впервые здесь она не пугает Мэг и не вселяет в душу ужас, а скорее мирно убаюкивает, почти зазывая погрузиться в отчаянно-желанный сон. Томас облизывает влажные губы, даже не морщась от агрессивного вкуса стали. Голос звучит до безобразного весело, будто она не истекала кровью на пыльной земле, готовая получить казнь специально для неё одной. Весело и гнусаво – будь она в более нормальном состоянии, хохотала бы до колит от его звучания. - И как ты ни разу не потеряла меня из виду за всё это время? Я же бежала на полной скорости. Охотница мягко склоняет голову к плечу, будто не слышит. Шумно вбирая носом воздух, будто невольно издеваясь над раненной, её губы тоже растягиваются в подобие хищного оскала. Обнажая острые зубы и белёсую нить тяжёлой липкой слюны между ними – крайне слабая попытка в улыбку, которую она пытается повторить по каким-то своим причинам. Выходит отвратительно и пугающе, будто эта женщина в принципе не знала, как должна выглядеть нормальная улыбка, но Мэг она всё равно, почему-то, нравится. По своему, она была даже милой. Скорее всего, она просто получила хорошее сотрясение, раз вообще так думала. - Запах. Мэг укладывает на грудь руки, позволяя пальцам сцепиться в довольно плотный замок, пока топор её убийцы медленно поднимается в воздух, отбрасывая на неё зловещую тень. Она чувствует, как крови становится так много, что сглатывать её уже не получалось, а от каждой попытки моргнуть перед глазами всё чаще мелькали пульсирующие пятна. Они даже чем-то были похожи на пиксели на экране игрового автомата, когда тот начинал ломаться – разбивая цветную картинку на множество цветастых квадратиков, что тухли один за другим. От этого начинала болеть голова и Мэг просто закрывает глаза, не глядя на сильные крепкие руки, почти с любовью удерживающие несколько килограмм грязной стали прямо над её макушкой. Охотница должна закончить свою Охоту, но Томас всё равно спрашивает. - И чем же я пахну, Охотница? И в ответ она блаженно мычит. - Страхом и мёдом. Топор опускается. Тело бегуньи рвано обмякает. Она забывает слишком много – она понимает это и злиться ещё сильнее, когда пытается вспомнить хоть что-то. Будто воспоминания утекали вместе с водой, в которую она пинает камни и со злости кидается песком – его плеск раздражал, нависшее небо выводило из себя. Вороны каркали слишком насмешливо и слишком зло, привлекая к себе внимания и отвлекая. Мэг кричит на них самыми грязными словами, на какие только могла быть способна, а когда те лишь «хохочут» громче, бросается на них прямо голыми руками. Пытаясь достать, навредить, сделать так, чтобы те навсегда замолчали – тени слетали со своих насестов, вновь и вновь оставляя её один на один с шумом волн и тихому шёпоту глубоко-глубоко в голове. Сильному, медленно проникающему всё глубже – как зуд, от которого не получалось избавиться. Она пытается кричать и на него. Пытается кричать вместе с ним. Пытается… Не слушать. Она всё ещё не понимает слов, которые он говорит; всё ещё не понимает предложений, что он для неё составляет. Понимая лишь сердцем, что он ей что-то предлагал. Что-то крайне не хорошее, крайне злое и чёрное. Дай ответ и уйдёшь с концами, и это тоже её бесило. Она кричала до тех пор, пока не охрипла. Пока воздуха в лёгких не осталось и чернота воды сменилось чернотой беспамятства. Это всё равно было лучше смерти. В этот раз, как только Мэг открывает глаза, она идёт на риск и поднимается самостоятельно, даже несмотря на всё ещё пульсирующую головную боль. Когда двери лачуги осторожно открываются, а Охотница выглядывает в темноту со знакомой свечой, Томас уже ожидает её на пороге, прислонившись к гнилому дереву в качестве подходящей опоры. В этот раз, женщина даже не кажется удивлённой и это придаёт бегунье уверенности – когда её снова пропускают внутрь знакомого тепла к не менее знакомому меху, она идёт к ним уже без всякого разрешения. На топор, аккуратно прислонённый ручкой к камину, девушка даже не смотрит. Что-то внутри неё подсказывало, что его сегодня точно не используют по прямому назначению. Эта встреча очень сильно похожа на первую, только в этот раз Мэг оказывается куда смелее, а чай в кружке – намного слаще и ароматнее. Горечи почти не чувствуется и в этот раз бегунья выпивает угощение с таким удовольствием, что Охотница довольно мычит, глядя на это. Почти мурлычет и даже не замечает, как гордо расправляет плечи, угодив маленькой девушке и её чутким вкусам. Ветровку Томас тоже снимает, даже несмотря на то, что та не успела напитаться дождевой воды и местной грязи – огонь грел сильнее, а предложенный напиток распалил её достаточно сильно, чтобы излишек одежды банально мешал. Двигаться, дышать, просто существовать – она подкладывает её под колени, чтобы было удобней сидеть. Даже сама Охотница кажется куда более расслабленной и теперь, не замечая дрожи и пугливости в действиях девушки под боком, не наблюдает за ней так рьяно. Даже когда она снова садится рядом, держа в руках ворох метательных топориков и несколько камней для заточки, Мэг остаётся спокойно сидеть на месте, изредка разминая немного затёкший стопы. - Так значит, я всегда теперь буду попадать сюда, когда умру? Пальцы указывают на маску, что тихо лежала рядом, будучи пока не нужной. Томас даже и не помнила, что вообще брала её с собой, но кажется теперь она всегда будет при ней, когда это будет необходимо. Какое удобство. - Она рядом. Ты здесь. - А если её не будет рядом? - Будет. - Это новое правило такое? - Это обещание. Это становится почти приятной привычкой, о которой ей никому не хочется рассказывать. Маленькой тайной, что лучше хранить от чужих глаз как можно дальше, чтобы не вызывать подозрений и лишних вопросов. Мэг даже близко не могла предположить, как другие выжившие отнесутся к её маленьким «посиделкам» с существом, что лишь по воле одной своей природы должно их убивать. Даже если она ничего не могла с этим поделать и каждый раз, встречая свою бесславную смерть от чужой руки и сжатого в ней оружия, почти всегда открывала глаза где-то на самой границе Красного Леса. Невольно, будто подчиняясь чьей-то крайне извращённой прихоти – она всегда оказывалась здесь, когда дела шли особенно плохо. Под шум нескончаемого дождя и редкого карканья не настоящих ворон, что смотрели на неё с самых высоких веток деревьев с каким-то слишком извращённым интересом. Мэг была почти уверена, что если бы она попыталась в такие момент сбежать, они бы точно последовали за ней. Через границу, через Туман: куда угодно, лишь бы вернуть её обратно. Ей это не нравилось, но поделать с этим она ничего не могла. Сущность устанавливала свои правила, что в принципе редко кому-то и когда-то нравились. Она хотела, чтобы Томас была здесь, значит ей придётся быть здесь. По крайней мере, она могла с этим мириться, пока ей никто не пытается вредить. Тем более это было не так сложно, когда хозяйка местных угодий относилась к ней... Действительно хорошо. Каждая смерть всегда заканчивалась её тихим безмолвным ожиданием на пороге своего дома – всегда с привычно горящей свечей в одной рукой и совсем редко с топором в другой. Охотница говорила, что это ради их безопасности. Что просто слишком много зверья развелось неподалёку, а она готова в любой момент защитить бегунью от их преследования. Всё ради её покоя и безопасности. И плевать, что это самое зверьё быстрее сгорит в гиене огненной, ведь мир продолжал раскаляться и разрушаться до тех пор, пока Томас не переступит порог тёмной лачуги и дверь за ней не захлопнется. Охотница, услышав об этом, ничего тогда ей не сказала. Лишь глаза под маской стали слишком напряжёнными, а после её встречали с топором ещё несколько раз подряд. Этого бегунье хватило, чтобы понять, что шутить о подобном больше не стоит. Зверьё так зверьё. Никто в лагере не осмелился спросить её о том, почему она не возвращается к костру сразу же, как это делают все остальные. Билл, что слишком часто видел, как она бежала из-за границы тумана своим ходом, всегда недовольно цокал и посылал Сущность со смачным недовольным плевком себе под ноги. Всё причитал, как такую молодую девчонка, как она, так часто и не хорошо «наказывают», и всегда протягивал ей кружку с их самым простым чаем – почти безвкусным, но чудесно утоляющим жажду. Тот плохонький кофе, что они изредка варили по утрам, он ей никогда не предлагал – всегда волновался за её, и без того слишком быстрое, сердце. И со временем, все эти смерти, весь этот чай по утрам… Тоже стало рутиной. Посиделки с убийцей перестали казаться чем-то действительно пугающим и скорее напоминали Мэг о том, что не только они в этом мире боялись одиночества. Не они одни, боясь подступающей темноты и тяжких мыслей, ходили друг к другу «в гости», а после сидели до самого утра в обнимку, не то просто желая хоть какого-то подобия тепло под боком, не то просто чтобы пролившихся слёз не было видно. Не они одни могли сидеть над долгими повторяющимися разговорами, в которых всегда звучали одни и те же шутки – всё, лишь бы одиночество не давило так сильно. Томас хорошо научилась видеть подобное стремление и лишь иногда потакала ему, помогая другим. Совсем-совсем редко, когда никакого другого выхода не было – она всё ещё очень хорошо помнит безумно холодное тело Клодетт в своих руках и то, как натягивала на них все свои одеяла, чтобы им хоть как-то согреться. Помнит это тихое, почти не ощутимое дыхание в собственную шею и влагу беззвучно пролитых слёз, от которых подушка слишком быстро стала мокрой и стало просто неудобно. Мокро, неприятно… И ничего делать с этим она ни тогда, ни сейчас, точно бы не стала. Тогда Клодетт засыпает, как маленький щенок, спрятав свою голову под её руку – Мэг тогда так и не смогла сомкнуть глаз, до самого утра перебирая в пальцах тёмные пряди туго свитых волос. Медленно, стараясь успокоить и подарить столь молодой и вечно напряжённой девушке каплю необходимого покоя. Самую малость, на которую она способна. Когда их негласный медик покидает её палатку, её тело становится совсем немного, но теплее. Достаточно, чтобы прожить ещё несколько дней, не кутаясь в тонну одеял, от которых совершенно не было никакого толка. Забавно, что с Охотницей действует тот же принцип. Охотница на Суде и Охотница в Красном Лесу будто всегда были двумя разными людьми. На Суде эта женщина безжалостна и никогда не знала пощады: она слышала лишь зов вечной Охоты, на которую всегда шла с высоко поднятой головой и идеально заточенным топором. Не прощая ошибок, не проявляя милосердия – Мэг даже не пыталась о нём умолять, понимая, что это бесполезно. Кровь будет пролита, жертва будет принесена и Сущность будет довольно своим творением, одаривая его своей похвалой. Но вот та Охотница, что всегда ожидала её в Красном Лесу… Анна тянулась к теплу так же, как это делали совсем юные птенцы под крылом своей матери. Мэг часто наблюдала за тем, как эта некогда опасная смертоносная женщина просто сидит и рассматривает огонь своими почерневшими, будто мёртвыми глазами. Как на месте, где когда-то были зрачки, осталась лишь едва видная точка блика, что становилась чуточку ярче, когда Охотнице было действительно интересно за чем-то смотреть. На огонь, на некоторые вещи, что она принесла из лагеря в качестве небольшой благодарности за её помощь и, иногда, даже на саму Мэг… Томас слишком запоздало понимает, что теперь эти тяжёлые глаза смотрят на неё как угодно, но только не угрожающе. Даже когда бегунья в один из дней, просто из интересна, тянется к одному из топориков, что Анна затачивала и обрабатывала для будущей охоты, и берёт его в руки, она выглядит как угодно, но только не злой. Её голова склоняется, руки замирают, пока выжившая обхватывает отполированное дерево и плавно покачивает его в ладонях, явно оценивая вес. Не шевелится и даже не дышит, когда небольшая рука поднимается вместе с ним, будто готовится замахнуться, но дрожит и со стуком опускается на пол, не выдержав его тяжести слишком долго. Привыкшая бежать, а не бить – когда Мэг поворачивает голову, чтобы спросить убийцу о выборе столь радикального оружия для метания, то замирает, столкнувшись с женщиной почти нос к носу. Деревянный край маски царапает ей щеку, впервые позволяя увидеть глаза Анна настолько близко к ней. Этот крошечный белый блик в абсолютно чёрных склерах, что будто стал немного ярче, оказавшись к чужому теплу настолько близко; этот хищный собственнический прищур, говорящий каждому животному в округе, что ты принадлежишь только ему и никому больше. Позволяя ощутить чужое дыхание и то, насколько оно было сильным: оно опаляло Мэг лицо, вынуждая каждый раз щуриться от его терпкого тепла. Позволяя ощутить запах маслянистой мяты и горечь сосен так сильно, что почти сразу начинает кружиться голова – Томас была почти уверена в том, что уже давно вся её одежда пропахла запахом Охотницы. По крайней мере, она чувствовала его даже будучи в лагере, когда ложилась спать и подкладывала свёрнутую куртку под голову для удобства. Забавно, что засыпать от него получалось даже легче, чем от чая Клодетт… Тогда она тушуется и кажется извиняется за то, что тронула чужую вещь без спроса. Даже краснеет, когда когтистые пальцы почти миролюбиво касаются её макушки и поглаживают её в знак успокоения. Вместо ответа – тихое не угрожающие рычание, от которого у девушки почему-то бегут по спине мурашки. Достаточно приятные, чтобы краснота на скулах стала сильнее, а тело дёрнулось куда-то в сторону, желая набрать между ними необходимую дистанцию. Инстинктивно, неосознанно - Анна выпрямляется медленно, даже ни капли не агрессивно, а после просто подбирает опрокинутый топорик и комната быстро наполняется знакомым треском стали об маленький брусок для заточки. Она кажется почти довольной. Охотнице вообще всё нравилось, если так посмотреть. Всегда стараясь быть под чужим чутким взором так долго, насколько это вообще возможно. Всегда стараясь быть рядом или где-то неподалёку, если Томас она вдруг окажется нужна. Будто пытаясь компенсировать ту грубость и боль, которую она так части приносила во время их встреч как выживший и убийца. На суде она дышит ей в спину, будто хочет вцепиться в её загривок зубами и разорвать его в мясо. Никогда не отступает, даже когда чувствует боль – паллета может ударить невероятно больно, особенно если ты не был аккуратным. Всегда жаждет убить её самостоятельно, будто игнорируя Сущность принести её в качестве драгоценного десерта на свой вечный пир, и Мэг до сих пор была не уверена, что из этих двух зол было для неё лучшим. Здесь же всё было по другому. Она всё так же дышала ей в спину, но намного тише, осторожнее. Будто просто обозначая своё присутствие рядом. Позволяя Мэг осматриваться в её доме, делать всё, что той только может прийти в голову – страх сменяется слишком откровенным любопытством и желанием потрогать, а Анна чертовски охотна готова это позволить. Наблюдая, не вмешиваясь и просто будучи большой массивной тенью, что совсем-совсем редко может рычать и скалить зубы, если ей вдруг что-то не нравится. Чаще всего на её непонимание их слишком разной речи и совсем редко на что-то извне, что стучится в окна её дома и скрывается с глаз прежде, чем они обе успевают понять, что это было. «Вороны», как-то говорит она, когда Мэг вытаскивает из карманов горсти мелких цветастых леденцов, что она выбрала в этот раз в качестве маленькой благодарности за всё то, что Охотница уже успела для неё сделать. Не верить ей нет смысла, так что вороны остаются лишь воронами и они обе не забивают себе голову ненужными пустыми мыслями. Даже если бы в стекло стучали двухметровые липкие щупальца, бегунья бы всё равно согласилась на то, что это тоже «ворона». Она вообще была согласна на всё, пока ей было достаточно спокойно и никто не пытался убить её в свой заслуженный маленький «выходной». И всё могло и дальше быть таким: типичным и спокойным. Однотипным, повторяющимся. В чём-то хорошим, в чём-то плохим. Она могла бы почти наслаждаться такой жизнью, лелея в сердце надежду однажды сбежать из этого проклятого места. Сбежать от крюков, страданий, убийц… Всё могло быть хорошо. Но когда становится слишком хорошо, Сущность делает свой новый ход. Когда ей становилось слишком скучно, ей всегда хотелось… Поиграть. Ночь в тот день казалась слишком тёмной, будто предвещая бурю или особенно сильную грозу. Ноги утопали в свежей грязи, а поднятые края ветровки не спасали от ливня, что барабанил по ткани и без труда пробирался глубже, прямо до чуть тёплой кожи. Неприятно и чертовски холодно – Мэг и не помнила, когда последний раз видела здесь настолько сильные дожди. Настолько агрессивные, что как только она переступает порог дома и пытается отряхнуться, кроссовки жалобно хлюпают, полные грязной воды до самых краёв. Даже Охотница, что открывает двери и как-то слишком осторожно высовывает наружу нос, вдыхая слишком влажный воздух и чувствуя слишком кусачий холод ударивший в лицо, кажется безмерно удивлённой этому. Выжившую она затаскивает внутрь блаженного тепла дома почти насильно – Томас успеваешь лишь смешно булькнуть и споткнуться, когда грубоватые руки сцепляются на её плечах, почти отталкивая её в сторону тихо пылающего камина. В яркое пламя летят свежие поленья, а сама женщина что-то торопливо бормочет себе под нос, ища что-то в тенях собственного дома. Бегунья уже даже не обращает на это внимание, вытягивая к теплу окоченевшие ноги и наконец впервые ощущая что-то приятное за день. Ведь тепло от огня было таким соблазнительным и таким… Странным?... Огонь едва ли горит сильнее обычного, бросая на пол привычные извивающиеся тени, но Мэг ощущает его жар настолько сильно, будто сидит прямо в нём, при этом облившись с головы до ног бензином. Тело будто раскаляется вместе с пламенем до состояния, когда становится почти невыносимо даже спокойно сидеть, чего уж говорить про возможность спокойно дышать – бегунья хрипло мычит, почти физически ощущая, как горячий воздух обжигает ей нос и горло. От каждого чёртового вздоха, которые она старается делать чаще и короче, кажется, будто ещё немного, и она сварится заживо прямо там, где и сидела. Пальцы с трудом оттягивают абсолютно мокрый воротник футболки; слишком тяжёлая ветровка соскальзывает с плеч, падая на пол неопрятной кучей. Томас с трудом размыкает слишком пересохшие губы, ощущая, как на неповоротливый язык стекают солоноватые капли собственного пота. Это почти напоминало ей лихорадку. Она заболевала? - Анна?... Даже сквозь опустившуюся ночь и грозные тени давно осевших в землю брёвен, она выхватывает фигуру Охотницы, что кажется выглядела не лучше, чем она сама. Всё такая же громадная и сильная; всё такая же опасная и настороженная… Но теперь по странному покосившаяся и с трудом стоящая на собственных дрогнувших ногах. Мэг с трудом видит это удивлённое смятение в широко распахнутых глазах, скрытых под расписной маской – почему-то, она даже не может отвести взгляда от чужой фигуры, которая слабо горбится и крупно вздрагивает, когда Томас подаёт голос. Железная кружка в слишком больших пальцах дрожит и накреняется; небольшая деревянная тарелка, полная диких ягод и орехов, что ей явно хотели предложить в качестве угощения, так и вовсе летит на пол, рассыпая своё добро по всему полу. Охотница кажется сломленной. Будто кто-то уложил на её плечи груз, который она не могла поднять. Её губы шевелятся будто сами по себе, блестя на свету едва заметной влагой, а голова слишком низко опущена на грудь, будто что-то давило ей на затылок и мешало. Зудело, раздражало, порождала в мощной груди рычание, медленно набирающего свою силу и природную мощь. Почти оглушало. Как та самая буря, что наконец разряжается самой яркой грозой во всём сезоне. Прямо под крышей этого чёртового дома. Шестое чувство срабатывает мгновенно, ведя тело следом за собой – как только маленькое пространство между ними освещается алым, Мэг уже оказывается на ногах. Даже волна жара, тяжело осевшее на её плечи как ватное одеяло, лишь на мгновение действительно мешает – в моменте, когда грубые крючковатые пальцы тянутся к ней как загребущие лапы, жаждущие вцепиться в тёплую плоть и оставляют на её щеке царапину. Очень тонкую и почти нежную, за которую глаза Охотницы буквально зацепляются и не отпускают, пока она оправляется от неудачного выпада и снова готовится напасть. Без топора, так и оставшегося одиноко стоять возле камина, а прямо так – как дикое животное, лишь когтями и клыками. Томас почти дрожит, видя блеск оскаленных зубов от всполохов огня из камина и не знает, то ли ей начать бояться ещё больше, то ли начать задыхаться от того, насколько… Дико это выглядело. Ведь клыки Анны были настолько острыми, что кажется ими можно было без труда перекусывать железные банки и переламывать абсолютно любые кости. Ведь именно эти самые клыки теперь были распахнуты в сторону самой Мэг, когда она медленно начинает отступать, а Охотница – приближаться. Очень медленно и крайне угрожающе. Будто забыв о всех своих привычках и просто желая добраться до глотки бегуньи любой ценой. - Это не ты… - чёрные глаза под маской даже не кажутся глазами, а существуют лишь как две бездонные пропасти, в которых теперь существует лишь алый, но Мэг всё равно чувствует, как пристально они за ней следят. – Это не ты, Анна! Вместо ответа – смесь рычания и бульканья, в котором разобрать что-то удаётся с трудом. Всё, что девушке удаётся понять, лишь короткое «МОЁ», да и оно тонет в целом ворохе каких-то быстро-быстро сменяющих друг друга русских слов. Будто женщина перед ней вела диалог, но больше не с ней, а с кем-то более важным… Более значимым и явно более опасным, в котором Томас слишком быстро узнаёт Сущность, надоевшей их слишком спокойные посиделки. Его шёпот и его присутствие она узнает где угодно, и прямо сейчас она видела в смятениях убийцы, что кажется, она упорно ему проигрывала. Ведь плечи Охотницы резко опускаются, а голова повисает, будто став для неё слишком тяжёлой. Массивная челюсть опускается ещё ниже и ряды зубов скрипят друг об друга. Когда слышится щелчок и они смыкаются, для бегуньи всё уже было кончено – она понимает это слишком запоздало. Рука хватается за первое, что попадается на пути и в резко двинувшуюся фигуру русской женщины летит старый железный котелок. Вода в нём была ещё достаточно горячей, чтобы обжечь, но Мэг успевает лишь жалобно взвизгнуть, прежде чем её грубо опрокидывают на пол, а сам котелок лишь частично достигает цели. Железо звонко ударяется об обнажившиеся не ровные когти, отбивающие его в сторону, а тёмная кожа быстро краснеет от пролившейся влаги, но Охотнице, кажется, было плевать на такие мелочи. Плевать и на сопротивления самой девушки, что слишком быстро оказывается прижата к доскам, а её руки – до хруста подняты вверх. Её смерть смотрит на неё лицом в заячьей маске и рычит настолько гулко, что пока не ясно – хочет ли она сожрать бегунью по кусочкам или же просто жаждет вцепиться в подрагивающие горло и держать её до тех пор, пока Мэг не задохнётся. Настолько интенсивно и яростно, что Томас не может даже толком закричать, а лишь крупно вздрагивает, когда терпкое дрожащие дыхание обдаёт её лицо теплом. Коротким, рваным, будучи единственной возможностью успокоить – она чувствует едва ощутимый запах диких горьких трав, из которых с трудом угадывает лишь мяту, когда край деревянной маски касается её щеки. Безобразно медленно, будто пробуя ранее неизведанную территорию, которую этот дикий зверь жаждет присвоить себе любой ценой. Забрать и подчинить. Когда горячий шершавый язык жадно облизывает ей горло, с глухим мычанием впиваясь клыками в её точку пульса, Томас окончательно понимает, кем именно она сейчас была. Не выжившей. И даже не пресловутой «дичью». - Господи… Она была чёртовой самкой для чертовски голодного животного! В условиях слишком ограниченного пространства, за которыми постоянно кто-то наблюдал, такая необходимая и банальная вещь, как «секс», было делом… Сложным. Те, кто был постарше и уже давно пережил буйство гормонов, толкающих их на всякие дурости подобного рода, всегда смотрели на это сквозь пальцы и с лёгкой снисходительной улыбкой. Они даже не шутили, когда очередная парочка выживших, после особенно тяжёлого Суда расслаблялась как могла, стараясь найти как можно более тихий и тёмный уголок на границе угодий, где их никто не потревожит. Просто наблюдая, как оные напряжённо оглядываются, покидая привычный свет костра и позволяют Туману поглотить их тихие перешёптывающиеся голоса – они уже это пережили, а молодым это было необходимо. Мэг прекрасно знала, что нужно делать, когда адреналина в крови становится настолько много, что просто бежать уже не помогало. Когда можно было орать во всю глотку, влезать в драку с убийцами и посылать Сущность с самой высокой ветки на дереве, а легче, почему-то, всё равно не становилось. Когда сил было так много, что если в этот момент подключить к ней пару проводов и аккумулятор, она их зарядит их как какая-нибудь ходячая батарейка… Она прекрасно знала, что когда энергии становилось слишком много, а сердце качало адреналин слишком быстро, всегда нужно было остановиться. Всегда нужно было сбросить этот избыток, пока ты не перегорел с концами, оставив после себя лишь парочку обожжённых косичек. В лагере проблем с этим не было – даже несмотря на то, что большинство других выживших относились друг к другу, скорее, как крайне разношёрстные члены безумно странной семьи, это никак не мешало им «помогать с этим делом», когда это было действительно нужно. Пары в лагере собирались, существовали и разваливались – редко когда они проживали действительно долго. Но даже подобных коротких встреч всегда хватало, чтобы утолить тот глупый человеческий «голод» по чужому теплу и прожить ещё денёк-другой в относительном спокойствие. Мэг подобными «встречами» никогда не пользовалась, хотя была одной из самых «старых» выживших в Тумане. Не потому, что была недостаточно красива или недостаточно привлекательна под тем плотным слоем грязи, что почти всегда оставался на коже после очередного Суда. Предложения всегда были, намёки всегда как-то неудобно повисали в воздухе, будучи слишком откровенно проигнорированы… Ей просто казалось это чертовски странным само по себе. Переспать с человеком без каких-либо обязательств, а после делать вид, что ничего такого и не произошло. Дальше жить, заниматься своими делами и упорно игнорировать тот факт, что сегодня кто-то делает это с тобой, а завтра – уже с кем-то другим. Томас не осуждала других, кто активно занимался подобным, но никогда бы не смогла сделать что-то подобное самостоятельно. Для неё подобное было… Дико. Билл однажды выразился, что это всё просто потому, что она слишком молода. Что её совсем юная головка просто не понимает сути подобных вещей и её острой необходимости в условиях, когда людей много и все они заперты в одной «клетке». Мэг отчётливо помнит, как посылает его к чёрту, когда тот лишь заикается о том, что она бы стала поспокойнее, если бы хоть раз согласилась. Благо, он даже не обиделся. Ещё хуже заниматься подобным и действительно строить отношения. И проблема даже не в том, что они каждый день сталкивались друг с другой лбами и скрыть хоть какой-то факт любви между парочкой людей было крайне проблематично. Ей предлагали отношения. Настоящие. Искренние. С долгими объятьями у костра, посиделками после Судов и разговорами о том, какие звёзды могли бы на них светить с неба, будь они за пределами Тумана. Весь вот этот тонкий флирт, мягкая забота и нежное щебетание друг другу на ушко – романтика, одним словом. И как бы сильно Томас этого не жаждала, ей снова пришлось отказаться. Она помнит боль в его глазах. Неприятную, тоскливую, липкую как чернота на пальцах. Коснись и почувствуешь настоящую боль, не менее живую и яростную. Будто в жаркий огонь суёшь руку ради чьей-то злой шутки. Она видит, как рушится весь чужой мир и всё, что она могла дать в качестве хоть какого-то успокоения и альтернативы – самые крепкие объятья на свете, закончившиеся тихими слезами в её измятую рубашки. Ей плакать тогда не хотелось – было лишь немного грустно. Ведь она отказала ему не потому, что он был не красив или слаб. Она просто не смогла бы смотреть на то, как её возлюбленного или возлюбленную вешают на крюк каждый чёртов день, а она просто не в силах будет этого изменить. Дополнительная боль для них двоих. Дополнительная кормёжка для Сущности. Спустя время, тот же Билл прозывает её «монашкой местного разлива» и почти любезно предлагает ей свою компанию, когда одиночество становится невыносимым. Они мало говорят, почти ничего не делают, просто наблюдая за вечно горящим огнём. Один раз он предлагает ей закурить и она тяжело давится кашлем, когда лёгкие слишком быстро забиваются густым едким дымом слишком крепкой сигареты. Во второй они пытаются играть в карты с Эйсом, но слишком быстро проигрывают свои, и без того небольшие, припасы и Томас приходится разнимать мужчин друг от друга, когда те сцепляются как пара диких бездомных котов. Билл явно был чертовски недоволен потерей нескольких пачек, и без того редких, сигарет просто от чужого шулерства. А в третий они решают что им лучше вообще ничего не делать и мужчина просто советует ей быть чуть более изобретательной и если совсем «горит», использовать собственные руки. В этот раз, никто его даже не посылает – Мэг уходит, когда их кружки пустеют, а голова слегка кружится от сигаретного дыма, что она вдохнула с избытком. Не стоило им сидеть так близко. Почему она вообще начала думать о подобных вещах прямо сейчас? Даже без согласия, чужое тепло было заразительным. Даже несмотря на грубость, достаточно приятным, чтобы притупить в голове страх и позволить чему-то более приятному встать на его место. То, что предлагала, а точнее очень упорно навязывала женщина над ней, могло быть чем угодно. Это могла быть своеобразная прелюдия перед тем, как её ей грязно зарубят топором, а после пустят все самые её лакомые и мягкие места на какой-нибудь пудинг. Жестоко, зверски, как и принято у всех убийц, что могли не подчиняться банальным правилам нормального мира и «играть с едой» столько, сколько нужно, чтобы удовлетворить все свои потребности. Сделать из доверчивого выжившего самое вкусное и сладкое блюдо – Мэг готова отдать все свои косы на отсечение, что некоторые из убийц с радостью бы жрали их сами, если бы Сущность не требовала свою долю первой. Это могла быть своеобразная игра, суть которой бегунья просто не могла понять ни в силу своего возраста, ни из-за их разной культуры. Может быть у русских это была такая борьба, чтобы что-то кому-то доказать? Самой себе или её извечному Хозяину – не так важно. Может быть это была всего лишь особенность культуры, о которой Мэг вообще ничего не знала, а когда ей показали, она просто испугалась и сразу подумала не том. Может быть это сама Сущность решила устроить ей очередную проблему и заставила действовать одного из своих приспешников так, как только ей угодно. Так странно и не типично, чтобы сбить выжившую с толку, напугать и напомнить ей, что её было крайне легко поймать. Что она настолько глупа, что со своими глупыми надеждами готова довериться даже существу убивающую Томас каждый чёртов вторник! Она могла просто ошибаться. Думать о том, чего на самом деле нет. - Моё… А потом руки девушки отпускают и она едва успевает закрыть себе обмякшей ладонью рот, ведь зубы Охотницы резко опускаются вниз и с жадностью вцепляются в обнажившиеся, от движения, плечо. В самый стык между горлом и рукой, почти урча от того, насколько, кажется, это было приятно для одной и чертовски больно для другой. Сжимая так, что тонкая кожа слишком легко поддаётся клыкам и рвётся, наполняя широкий шершавый язык свежей кровью – это оказывается именно тем, что нужно. Но Мэг не ошибалась. А ещё ей очень хотелось сопротивляться, ведь так велела логика. Бежать и драться, следуя правилам. Она не сказала «да». - МОЁ! …но тело, что слишком давно не ощущало чужого тепла и вообще хоть чего-то хорошего, не сказало «нет». А потому даже не сопротивляется, когда раскрытая когтистая ладонь разводит бёдра бегуньи в стороны, заполняя освободившееся пространство собственным слишком массивным телом. Максимально близко, максимально тяжело, не оставляя между ними никаких прорех. Заставляя их обеих двигаться так, как это должны делать звери, но никак не люди. Позволяя теплу нарастать, а воздуху между ними раскаляться. И даже этого Охотнице кажется недостаточно. Мэг, впрочем, тоже. И это медленно сводило их обеих с ума. Убийца не целует её. Не знает, не может, не пытается. Мэг не могла винить дикого зверя в том, что он не знал, как быть человеком. Зато деревянная маска прохладная и приятно остужает кожу, когда прижимается к её лбу, как самое близкое, что убийца могла ей дать в качестве альтернативы. Касание и глубокое сбитое дыхание, что опаляло губы бегуньи терпким сильным жаром. Призывным, жадным – она чувствовала, насколько Охотница была накалена. Каждой клеточкой тела, каждой мышцей, что каменели и смещались под её пальцами от каждого нового движения. Бёдра убийцы сильные, массивные и кажется, чертовски чувствительные. Кожа под плотной тканью горела так сильно, что когда Томас почти дёргают как можно ближе к этому жару – она боится, что действительно может обжечься. Дальше и сильнее, пока её буквально не заставляют его обхватить ногами ради собственного благополучия, а нос Охотницы не начинает трепетать – она явно не знала, что ей нужно сделать, чтобы утихомирить этот странный надоедливый зуд в собственном теле. Что-то говорило ей двигаться и она пыталась это делать. Рвано, жадно, слишком… Не так. От каждой попытки двинуться, трение одежды становись лишь грубее, а рычание, застывшие в горле женщины над ней, лишь злее – она не могла получить то, что так хотела. Требуя телом, требуя одними своими инстинктами: Мэг не могла даже научить или просто показать, что надо делать, ведь банально боялась быть не понятой. Она могла лишь сильнее вцепляться руками в потёртые ремни портупеи и запутывать в них пальцы, чтобы лежать ровно. Позволяя чужому желанию в незнании вести, а собственному лишь становиться сильнее. Томас даже врать не будет, говоря, что это было неприятно. Чертовски грубо, интенсивно и чёрт побери, очень приятно. Не каждый день убийца пытается её, в буквально смысле, трахнуть, даже не понимая, как это правильно сделать. Впрочем, незнание легко окупается старым добрым методом проб и ошибок. Бегунья шипит, когда её бёдра разводят ещё сильнее, почти до упора и слегка приподнимают, чтобы иметь больше пространства для манёвра. Поддерживая достаточно аккуратно, чтобы не навредить, но всё ещё действуя слишком яростно – она чувствует, как от когтистых пальцев под задравшейся футболкой расцветают свежие царапины на пояснице. Следующий толчок выходит куда лучше и рычание сменяется довольным хрипом. Коротким, лающим, подстрекающим ответить на него чем-то достаточно похожим. Ещё один и Мэг не сдерживается – это было слишком много для её слишком воспалённого и перепуганного сознания, особенно, когда движение оказывается настолько «метким», что жар разливается влажным теплом точно там, где нужно. Этого было слишком много даже для тела, вечно запертого в цикле бесконечных страданий, где даже лёгкое похлопывание по плечу может оказаться чертовски приятным. Трение было просто невыносимым… А потому, когда Охотница сбито рычит прямо в её приоткрытый губы, Мэг стонет так громко, что почти глохнет. И собственный стон срабатывает для неё как самый лучший триггер на свете. Она приходит в себя неожиданно, будто где-то глубоко-глубоко в голове бьётся яростным набатом маленьким тревожный колокольчик. Резко и почти больно – Томас распахивает глаза, наконец увидев мир достаточно чётким и слишком резко дёргается, кажется, умудрившись ударить, потерявшуюся в ощущениях, Охотницу по бедру. Не сильно, банально на рефлексах, но этого достаточно, чтобы женщина над ней неожиданно вздрогнула и гулко зашипела, роняя слишком тягучую горячую слюну с приоткрытых губ прямо на чужой обнажённый живот. Их глаза пересекаются на мгновение и этого достаточно, чтобы Мэг увидела в них дурную смесь чистой животной похоти и почти детской обиды от того, что её вообще ударили. Настолько откровенную, что искажённые губы поджимаются, а тихий рык снова начинает набирать силу, пытаясь лишь одним своим звучанием погубить любое сопротивление. Запугать и подавить. Сделать её партнёра снова послушной и мирной, под собственной силой. Но в этот раз Мэг оказывается чуть быстрее и прежде, чем сильные руки снова успевают её поймать, она делает это первой. Короткие ногти с силой впиваются в низко опущенную шею, оставляя на ней алые борозды. Охотница захлёбывается собственным голосом, прежде чем Томас собирает всю свою оставшуюся смелость и гордость в кулак, и просто… Бьёт. Один единственный раз, на который могла быть способна, прежде чем тело окончательно её предаёт и она обмякает. Позволяя припухлым губам с жадностью вбирать слишком горячий воздух, а лёгким полностью раскрыться, наконец получив каплю необходимого пространства. Ведь женщина над ней почти перепугано замирает, глядя чёрными глазами к тёмное нутро дерева сильно съехавшей маски. Будто осознание происходящего приходит к ней так же резко, как оно пришло к бегунье – просто кто-то включает яркий свет внутри её слишком тёмной черепушки. - Анна? Томас видит, как медленно приоткрываются губы, а некрасивый шрам ещё больше обнажается, когда убийца пытается открыть рот. Не то, чтобы отдышаться, не то чтобы что-то сказать – Мэг слышит лишь сдавленное мычание, прежде чем одна из рук тянется и спешно стирает с них избыток быстро остывающей слюны. Настолько грубо и резко, что маска сдвигается ещё сильнее, а после и вовсе падает прямо на грудь бегуньи, обнажая при подрагивающем свете свечей тяжёлое напряжённое лицо. Настоящие лицо Охотницы, более не скрытое за её заячьей маской. - Лисичка. Черты лица были дикими, поистине грубыми. У женщины над ней не было ни единой особенности тех типичных привлекательных девушек, которых обычно печатают на обложках дорогих журналов: не было ни пухлых губ, ни привлекательного маленького носа, ни аккуратно очерченных скул. Никакой милой родинки, придающей лёгкого шарма или блеска в глазах, при виде которого все мужчины в округе падают без чувству. Нет, мужчины-то конечно падали… Да и женщины тоже… Да чего уж, и сама Мэг была готова пасть перед этой женщиной на колени и больше не вставать, но далеко не от блеска, а от топорища, глубоко застрявшего в разбитом позвоночнике. Анна не была красивой, но она была собой. Поистине уникальной, взращённая инстинктами и дикой природой – дикий хищник остаётся хищником, насколько бы уродлив он не был. Её лицо было испещрено сеточкой шрамов и давно исцелённых царапин, от которых остались лишь едва заметные следы чуть более светлой кожи. Нос был крупным и трепетал, почти жадно вбирая воздух и витающий в нём запах; глаза чуть сужены и до краёв полные, какой-то только ей присущей, тяжести, какой Томас никогда не видела в глазах других. Было ли это последствием жизни в одиночестве или нет, но эти глаза были суровыми, как самые холодные и дикие зимы, с которыми Мэг точно никогда не встречалась. Её скулы были резкими, массивными – тяжёлая челюсть подрагивала, не то от неудобства в своем размере, не то подчиняясь сокрытому инстинкту «рвать и кусать». Волосы, слишком короткие и будто бы обрубленными по краям, оказываются чертовски жёсткими и колючими, когда бегунья рискует и запускает в них пальцы. Напоминая ей скорее очень длинную щетину, об которую очень легко уколоться – она была почти уверена, что это было сделано намеренно. - Анна… Она даже не понимает, почему вдруг шепчет чужое имя так, будто произнеся его чуть громче, весь мир сразу рухнет. Почему её глаза так и остаются широко распахнутыми, буквально впитывая и запоминая каждый изъян склонённого лица, будто от этого зависела вся её жизнь. Почему её рука скользит так непозволительно медленно, касаясь чужой щеки с почти сокровенной нежностью, прежде чем влажные губы касаются её запястья сбитым грубым поцелуем. Поцелуем, от которого Мэг дрожит и понимает, что почти готова умолять Охотницу продолжить. Главное слово здесь «почти». Они обе вздрагивают, когда в тонкое стекло врезается недовольный вороний клюв. Очень озлоблено, агрессивно и яростно – Мэг видит как пылают его крошечные алые глаза, а перья топорщатся как иглы, пока он крутится на самом краю деревянной балки, явно выражая свою злость. От его надрывного неприятного карканья что-то внутри бегуньи неприятно напрягается и она даже не понимает, почему её руки начинают так сильно дрожать, пока она приводит свой потрёпанный вид в хоть какой-то порядок. Пока поднимается на ноги и осторожно протягивает маску обратно её хозяйке, не желая вызвать ещё больше гнева или недовольства. Впрочем, она не видит ни того, ни другого, когда бросает на Охотницу мимолётный взгляд из-под низко опущенных бровей – лицо убийцы остаётся беспристрастным и глухими, даже когда ворон бьётся своим тельцем об стекло, оставляя на нём чёрно-алые пятна. - Недовольный маленький Божок. В словах Охотницы слышится похожая злоба, вот только по ощущениям совершенно другая. От вороньего карканье напрягалось и быстро-быстро билось сердце глубоко в груди, а вот от голоса убийцы… Никакого страха, почему-то, совсем не ощущалось. Мэг не понимает, что именно произносит женщина рядом с ней, но не может сдержать какую-то слишком нервную улыбку, когда та тянется к столу, где всё ещё лежала связка не заточенных топориков и легко вытаскивает один из ремней. Короткий замах, почти как немое предупреждение и ворон срывается с места, скрываясь в глупой тьме ночи под последний, особенно истошный крик. Топор опускается на место и Томас без труда замечает, как тяжело опадают некогда напряжённые плечи. Спрашивать о том, что, чёрт возьми, случилось… Почему-то, не хотелось. Что-то бегунье подсказывало, что она и без объяснения знала примерный ответ. По крайней мере точно зная, что ненавистная Сущность успела сыграть в ней чертовски важную роль. - Мэг пора возвращаться. Не безопасно. В этот раз Туман встречает её возле самого порога – откровенно недовольно, наполняя воздух едким запахом озона и угрожающей глухой вибрацией. Мэг почти издевательски хмыкает, прежде чем бросить в его густое облако деревяшку, валяющуюся под ногами и с удовольствием услышать, как вибрация становится тише. Охотница рядом с ней остаётся безмолвной – лишь свет продолжает тихо тлеть в её замерзшей руке. Томас больше не пытается смотреть ей в глаза или что-то говорить – чувствует, что им обеим есть о чём подумать. Чужое смятение чувствовалось даже сквозь ткань и кожу, даже несмотря на то, что женщина внешне никак этого не показывала. Достаточно было коснуться её руки, чтобы некогда опасный убийца невольно вздрогнул – Мэг улыбается ей той самой улыбкой, от которой можно было зажигать давно потухшие звёзды. По настоящему, искренне, пока не начинают ныть от растяжения скулы. Руки бегуньи обвиваются вокруг чужого живота, даря Охотнице быстрое сбитое объятье. Ещё секунда и она остаётся одна, позволяя Туману вернуть её к родному свету костра. Как ей сказали: пока здесь было больше не безопасно.

***

Тело болело почти зверски. Костяшки стучат по металлической балке, мягко привлекая внимание. Клодетт медленно поднимает взгляд от кучи разномастных припасов, раскиданных как попало и заламывает чуть жёлтый лист блокнота за самый уголок – кажется старая привычка Дуайта вести отчётность смогла поразить и её. А может быть ботанику просто было нечем заняться и она пыталась хоть как-то убить время перед следующим Судом, при этом принеся ещё немного пользы для них всех. Мэг была безмолвно благодарна девушке за это. - Есть минутка на маленькую просьбу?... Палатка их местного негласного медика была самой опрятной и чистой из всех. Брезент всегда был крепко натянут и хорошо закреплён; даже несмотря на их строгую экономию батареек и топлива, внутри всегда было достаточно света, будто стараясь привлечь каждого израненного «мотылька» поближе к себе. Внутри – спёртый запах трав, от которых Мэг очень часто чихала, чувствуя, как пыль щекочет нос, но который она всегда в тайне любила. Буйное разнотравье всегда будет куда лучше безликого сухого тумана вокруг, который в принципе ничем никогда не пах. Следуя за мягким движением руки, она любезно придерживает полог, позволяя хозяйке пройти в свой «дом» первой и только после – тихо следует за ней. В глаза почти сразу бросается обычная тонкая постель, закиданная старым цветным одеялом и несколько раскрытых аптечек на тонкой подушке, в которые Томас без всякой мысли заглядывает – не хватало марли и антисептика, а несколько пачек игл были вскрыты. Бутылку из-под антисептика она находит вместе с марлей прямо у входа, полностью пропитанные кровью, а тонкие иглы тихо лежат на дне небольшой чаши, отмокая от налипшей сукровицы. Она поджимает губы – кажется их совсем недавно использовали. Коснувшись металла пальцами, она ощущает немного тепла и сколько не пытается, не может вспомнить, кому из них нужна была помощь в последнее время. Почему-то, она не может вспомнить даже то, кто последний отправлялся на Суд. - Значит, снова плохо спала, да? Мэг коротко кивает – врать не хотелось, но говорить правды не хотелось ещё больше. За контакт с убийцей её легко могли прозвать предательницей, а то и вовсе окрестить главным врагом для всего лагеря и проверять, что после этого будет, чертовски не хотелось. В этом мире и так было тяжко, а если остаться совершенно одной… Бегунья вздрагивает и невольно ведёт плечами, когда неприятный холодок пробирается по позвоночнику до самого загривка лишь от одной мысли остаться в одиночестве в этом холодном мире. Если это случится, никакая скорость её уже не сможет спасти. Она станет слишком лёгкой добычей… Для всех. - Кошмары мучают… - земля холодная, тонкая ткань никак не защищает тело, но Мэг всё равно садится прямо на неё, поджав ноги под себя. Других мест всё равно не было. – Что, прям настолько заметно, да? Слышится мягкий стук стекла и звонкий удар ложки об край металлической кружки – из-за плеча Клодетт поднимается тонкая струйка сладко пахнущего пара. Мэг не видит, но кожей чувствует почти покровительственную улыбку на губах ботаника, а тихое мычание только усиливает этот эффект. Несмотря на свою нерешительность и стеснительность, временами, эта девушка казалась самой опасной особой в лагере. Не как враг, а как та самая строгая мать, что без труда может потянуть тебя за ухо и отшлёпать лишь за то, что ты смог выбраться из капкана убийцы и сделав два шага, снова в него попал. Когда Клодетт поворачивается, Мэг нервно сгладывает – именно сейчас на неё смотрели глубокие тёмные глаза той самой «матери», что уже знала обо всех проделках её незадачливой «дочери». Два шага и тёмные пальцы касаются напрягшегося горла бегуньи, поглаживая сухую кожу, будто успокаивая. Томас едва успевает разомкнуть губы, как воротник её ветровки грубо отдёргивают, обнажая на свету яркий алый след укуса. Пальцы давят чуть сильнее нужного и она всхлипывает – не то от кольнувшей боли, не то от волны в миг поднявшегося смущения, залившего лицо насыщенным алым оттенком. Почти болезным, вызывающий тихую миролюбивую усмешку медика над ней. - Шаткая походка, закрытая одежда. Я хоть и закрытая, но не настолько глупая, когда дела касаются подобных… Вещей. Защищаться было бессмысленно, оправдываться и подавно, но бегунья всё равно скалится, желая банально заорать за столь наглую попытку влезть в личное пространство. Агрессивно и зло, поставив их слишком наглого медика на место, раз она настолько нагло посмела влезть в дела, для неё не предназначенные. Позволить природному сопротивлению и наглости снова взять верх и возможно, устроить ссору, о которой после весь лагерь будет трепаться ещё несколько дней подряд… Но ругаться с единственным нормальным медиком в лагере – гиблое дело. Плохое и не выгодное – он может тебя просто кинуть, когда тебе понадобиться реальная помощь и делай с этим потом что хочешь. Да и… Ругаться просто не хотелось. Настолько, что пальцы так и продолжают тихо лежать на свежем синяке, но уже не пытаясь причинить боль, а Мэг просто позволяет им там быть. - Это… Не совсем то, о чём ты думаешь! Ничего не было! - А о чём я думаю? - …я не знаю… - Позволь. Ладонь Клодетт мягко подталкивает в грудь и Томас подчиняется – опирается ладонью в землю за спиной и смущённо запрокидывает голову, пока её изучают чуть более подробно. Действительно приятно, ведь ботаник старается быть хоть сколько-то нежной – пока расстегивает её одежду, пока задирает футболку, изучая цепочку свежих синяков на впалом животе. Скорее любопытно и заинтересованно, чем действительно желая вызвать своими действиями что-то не правильное и бегунья это прекрасно понимает… Но когда большой палец оглаживает самый тёмный след царапины, опасно растёкшегося на самой границе низа живот, Мэг отворачивает пылающие лицо, не в силах это терпеть. Здоровое молодое тело реагировало так, как и должно, и когда медик безропотно оттягивает край её штанов, без стыда заглядывая под них, бегунья не сдерживается и визжит как резанная. Клодетт начинает хохотать так громко, что брезент над ними ходит ходуном и дрожит, рискуя обвалиться. Если бы не гвозди, на которые он был так хорошо прибит – давно бы уже рухнул прямо на их проклятые головы. - Ох, ради бога! Тише, атлет, тише! – девушка вытирает выступившие от смеха слёзы, всё ещё широко улыбаясь и легко хлопает рыжеволосую по плечу. – Теперь я тебе верю, правда! Правда, улыбка держится совсем не долго. Мэг успевает лишь моргнуть, как она становится тише и мягче, а после сменяется каким-то немного потерянным задумчивым выражением. Даже каким-то напряжённым – глаза Клодетт внимательно следят за цепочкой следов, пока Томас снова не скрывает их под одеждой, запахиваясь. - Но я всё ещё не понимаю, как… - Тебе лучше не знать. Брови некрасиво изгибаются. Клодетт поджимает губы и спрашивает чуть тише. Мэг знает, что это необходимо. - Это было добровольно? А было ли? Разум невольно возвращает её к той тёмной ночи и сильному горячему телу, прижавшему её к полу. К царапающим когтям, ранящим запястья в кровь и голодному рту, вцепляющимся в солёную кожу с яростью вечно голодного хищника. К гулкому рычанию в приоткрытые губы; к крупным ладоням, пытающиеся развести её бёдра как можно шире ради своего удобства. К желанию и страху, сменяющих друг друга до головокружения – сначала Мэг думает, что это всё невероятно ужасно и страшно. Будучи пойманной и погребённой под человеком, что без труда мог сломать ей шею прямо так, только голыми руками, и что жаждал её тело без хоть какого-либо согласия… Это пугало. До дрожи в коленках и волны страха, поднимающуюся и бьющую в затылок до отупляющего ступора. Мысль о том, что если бы воля Охотницы оказалась слабее и она бы отдалась своей природе полностью, ведомая лишь инстинктом «брать», казалась настолько абсурдной, насколько это вообще возможно. Чем-то ненормальным и не реальным; в конце концов, даже не человеческим… А потом она вспоминает алый блеск глаз над собой и страх сменяется требованием. Почти эгоистичным желанием отдаться на волю более сильного, красивого и чертовски желанного. Хотя бы на одну грёбанную секунду позабыть, что они находятся в чёртовом чистилище, из которого не сбежать и позволить себе то, что в обычной жизни было редкой быстрой глупостью в темноте под одеялом. Позволить вести не разуму, а телу, желающего чужого тепла и касаний, даже несмотря на страх. - …да, это было добровольно. Чёрт побери, Мэг хотела ощутить это снова, хотя и в более адекватных и понятных условиях. Ответ успокаивает – это видно по неспешно опустившимся плечам медика, что всё это время были напряжены. Едва заметная тень улыбки снова падает на пухлые губы, когда она возвращается к тому, за чем Мэг пришла изначально – к раскрывшимся лепесткам и засушенным травам, напитавшиеся горячим паром и отдавшие в воду все свои самые полезные свойства. Напиток выходят сладким и пряным, совсем не таким, каким Томас его привыкла пить изначально. Клодетт лишь пожимает плечами – повезло найти сахар, потому и сладко, и бегунья лишь снова пожимает плечами, просто принимая эту информацию. Вкусно, приятно и слава богу – она всё равно особо не думает о вкусе, когда возвращается в свою палатку и допивает последние несколько глотков. Необходимый эффект приходит до блаженного быстро, став уже давно довольно привычным. Опустившаяся «ночь» делает голоса других выживших тише, а сам мир чуть более приятным и Мэг даже не сопротивляется, когда веки начинают тяжелеть, постепенно размывая мир по краям зрения. Она заваливается на постель с довольным урчанием – ноющие ноги блаженно впитывают прохладу сбитого одеяла, наконец перестав так сильно ныть. Глаза закатываются куда-то под веди, пока лицо зарывается в подушку, почти сразу ощущая бугры и ребристость под ней. Маска. - Разве я оставляла её здесь?... Пальцы нащупывают деревянные края, привычным движением оглаживают рельеф. Созданная рукой дикого лесного зверя, что жаждет получить от природы то, что ему всегда полагалось по праву. Получить, затребовать… Взять. Что-то касается её руки в ответ, сжимая её крепко и властно. Мэг даже не думает открывать глаза, чтобы посмотреть, что это могло бы быть – прогонять столь комфортную дымку сонливости не хотелось. Даже если это была игра её засыпающего разума или побочное действие выпитых трав, она с радостью их примет, тем более сейчас, когда хотя бы ненадолго, стало так спокойно. Тело так и остаётся неподвижным, даже когда лёгкое прикосновение ворошит волосы на затылке и очень мягко дёргает её за одну из кос. Когда мир гаснет, для неё остаётся только снова пришедший жар. Огонь с жадностью впивается в сырые дрова, благодарно отбрасывая на напряжённую спину убийцы всполохи извивающихся теней – быстрых и частых, будто в противовес медленным и глубоким движением самой Охотницы. Подсвечивая мягким мерцанием сильные напряжённые руки; разогревая кожу до красноты и мелкой испарины, от которой все чаще оставались влажные изломанные следы на коже. Наполняя воздух приятно-горьким запахов тлеющих сосновых веток и чего-то такого, от чего Томас становилось дурно – до яростного одурения и дикого пульса как после марафона. Она почти чувствует желание самолично залезть на крюк и отдаться Сущности прямо так – настолько ей было сейчас хорошо. - Дыши чаще. Будет легче. Мэг задыхается, когда Охотница лишь совсем немного поддаётся вперёд, снова позволяя ей ощутить то, насколько она была просто маленькой. Маленькой, хрупкой и несуразной по сравнению с той, в чьих руках она казалась настоящей игрушкой. Одно неверное движение и бегунья сломается во всех смыслах сразу, даже не успев ничего толком осознать, чтобы хоть как-то отреагировать… И чёрт возьми, это тоже было просто прекрасно. Настолько, что даже когда убийца ворчит что-то на собственном языке, пытаясь найти как можно более удобное положение для них двоих, Мэг может лишь жадно хрипеть, глядя на каплю пота, медленно стекающую по чужому горлу. Обнажённому и горячему – она бы вцепилась в него зубами, будь у неё такая возможность. Как дикий голодный зверь, желая оставить на грубой коже собственный личный след. Пометить свою территорию. - Мэг нужно дышать. Сухие губы вбирают воздух, запах сосен оседает на языке более ощутимой горечью. Природа берёт своё, оставляя лишь инстинкты и размеренность. Почти чёрные глаза с едва заметным алым блеском, неспешно закрываются под низко опущенной маской – Анна задаёт темп. Плавный и сильный, полностью подконтрольный высшими хищнику местного леса. Даже когда из горла Томас вырывается слабое хныканье и она пытается поддаться сильнее, цепкие руки возвращают её на место и всё, что она получает за свою попытку, так это пальцы, сильнее вцепившиеся в её обнажённые бёдра. До алых царапин от обломанных ногтей и иссиня-чёрных точек свежих синяков, которые позже она будет разглядывать со смесью тихого стыда и благословения. Всё, что ей остаётся – вцепиться собственными пальцами в шершавый край стола, забивая под собственные ногти мелкие острые занозы. Вцепиться и держаться, ощущая как воздух от их дыхания вокруг раскаляется даже больше, чем от жаркого гудящего камина, безразлично смотрящего на их… Игрища. - Почти всё, маленькая лисичка. Сейчас Мэг была не в праве что-то требовать и просить. Сейчас она могла лишь подчиняться и принимать то, что Охотница захочет ей дать. Каждое прикосновение, каждую возможность и каждую крупицу тепла, от которой становилось только безумнее. Взять всё, на что Томас добровольно согласилась, как только пересекла порог покосившегося дома и почти уверенно кивнула, когда глубокие тёмные глаза посмотрели на неё с немым предложением. Попробовать. Испытать. Получить что-то кроме постоянной боли. Капля удовольствия для них двоих. Очередное лакомство для Сущности. Чёрт возьми, они просто решили потрахаться прямо на столе и Сущности это явно нравилось. Ведь Томас кричит, когда острые коготки рождаются прямо из воздуха и вцепляются в её запястья раскрытыми острыми шипами. Прямо в мышцы, уходя глубоко в плоть и пуская на деревянные доски свежую алую кровь – хватка настолько крепкая, что от неё хрустят кости. Живые кандалы держат слишком крепко, почти на пределе возможности терпеть их без криков, но бегунье, почему-то, впервые не страшно от их присутствия. Впервые проявления Сущности не кажутся ей пугающими, даже когда Охотница перед ней лениво размыкает веки и Мэг видеть, как знакомый алый оттенок разгорается как всё тот же огонь, в который кинули свежую топку. Как чернота сменяется красным; как некогда осторожная размеренность становится более нетерпеливой и жадной. Настолько, что когда она слышит, с каким звуком их бёдра ударяются друг об друга, у неё не находится сил даже покраснеть. - Такая милая, когда кричишь… Бегунья прикусывает губы, позволяя острым клыкам распороть их до крови. Бедра покорно разводятся сильнее, больше не удерживаемые крупными ладонями, когда убийца резко поддаётся вперёд, наконец, давай всё то, что ей было так нужно. Раз за разом. Позволяя им обеим кипеть от каждого последующего движения друг к другу. Позволяя освободившимся рукам опуститься точно рядом с растрёпанными косами и торчащим шипам коготков, окончательно закрывая молодую девушку от какого либо света. Подминая под себя, взяв её так, как ни один парень из её родного городка никогда бы не взял. Свой крик она слышит будто издалека. Жадное дыхание Охотницы, опалившее ей горло, так и вовсе кажется чем-то иным и совсем не отсюда. - Кричи громче, маленькая пташка. Кричи только для Анны. Пусть лес и Хозяин знают, кому именно ты принадлежишь... - …Мэг? Тело реагирует быстрее и она садится ещё до того, как слышит чужой голос. С широко распахнутыми, как блюдца, глазами; с мелкими капельками пота, быстро стекающими по горячему лбу. Жадно вбирая пересохшими губами воздух и чувствуя, как сердце в груди готово пробить рёбра и побежать на очередной Суд самостоятельно. Она выглядит как олицетворение слова «разбитость», но всё, на что хватает сил, так это подтянуть к себе одеяло и накрыться им с головой, прежде чем полог собственной палатки осторожно приподнимается. На лицо тихо взглянувшего Дуайта она смотрит с почти животным испугом и благо это работает лучше, чем она думала. - Прости-прости… Я не хотел тебя беспокоить… - парень тушуется и кажется немного смущён. Его глаза буквально сквозят беспокойством. – Ты кричала во сне. Очень… Громко. Кошмар, да? Она кивает. Старается выглядеть ещё более несчастной, уткнувшись лицом в подушку вместо ответа. Показная слабость, а на деле – попытка скрыть алый румянец на скулах и слишком явный след дискомфорта между бёдер. Даже штаны теперь были неприятно липкими. Дуайт воспринимает это как сигнал уйти. - Если захочешь поговорить или сон больше не придёт – я рядом, ладно? Всегда рядом. Он уходит, оставляя после себя лишь небольшой сквозняк и далёкий треск костра. Дрожащие пальцы спешно ныряют под подушку. Маски не было. Она снова засыпает. У ворон нет глаз, а вода – невероятно солёная. Мэг опускает в неё пальцы, почти сразу ощущая, с какой яростью она разъедает кожу и как живой паразит пытается проникнуть в мелкие царапины. Она видит, как капли тянутся за её ладонью, не подчиняясь никаким нормальным законам физики, а существуя лишь по своим собственным правилам. Вне времени и вне пространства – вода была мёртвой и упорно тянула к себе всё живое. Она впервые оглядывает берег, будто пытается что-то на нём найти. Понимает, что должна, но совершенно не представляет, что именно – граница бесконечна, наполнение почти статично. Она бродит по самому краю, позволяя едкой воде заливать кроссовки; прямо по острым мелким камням, раздирающие подошву обуви в клочья. Перебирая мелкие сухие ветки, пропуская через пальцы песок, от которого мелких ранок становится только больше – ищет-ищет-ищет. Что-то внутри грудной клетки содрогается и дёргается, натягиваясь как струны и вот-вот готовится лопнуть, пока в голове практически… Пусто. Ничего. Ни единой мысли, кроме как желания продолжать искать. Всё дальше от песка, всё ближе к чёрной глади, из которой изредка проглядывали острые валуны, стремящиеся к серому небу. - Почему я… Не могу вспомнить… Вороны мерзко каркают и Мэг морщится от холодного порыва ветра, пробирающегося под тонкую ткань ветровки. Вода пенится и что-то тупо ударяется об её лодыжку, привлекая к себе внимание. Что-то длинное и продолговатое – она отступает, позволяя выбросить на берег тяжёлый окровавленный топор. Массивный, всё ещё невероятно острый, с нацарапанным на рукоятке, именем. Струны лопаются. Мэг не может вспомнить, кто такая Анна.

***

В один из дней, когда очередной утро оказывается для них на ощупь как затишье перед бурей, она насчитывает ровно тридцать одну насечку на старом пне и зачем-то перечеркнув последние четыре, чувствует, как затылок начинает слабо ныть и покалывать. Будто головная боль на плохую погоду – тупо, неприятно, не желая никак проходить, сколько не старайся этот дискомфорт игнорировать. Она нервировала, сбивала с ритма – Томас даже не замечает, как нетерпеливо начинает подпрыгивать колено, поднимая в воздух пыль и как лица собственных друзей и соратников почему-то начинают казаться для неё слишком… Чужими. Будто не своими, не знакомыми, абсолютно неизвестными людьми. Она помнит их имена, помнит кто они и даже как сюда попали, но почему-то ей это всё кажется каким-то… Не тем. Другим. Иным. Даже после кружки обжигающего слабого настоя после завтрака, любезно врученной ей Клодетт «от нервозности», становится лишь чуточку теплее. Мысль о том, чтобы поймать кого-нибудь и поговорить хоть о чём-то, уже не кажется такой странной, и она даже протягивает руку, желая поймать мимо проходящего Дуайта за локоть. Просто поболтать и заземлиться. Просто прогнать эту странную боль, которая кажется были сильнее, чем казалась на первый взгляд. Её пальцы едва успевают коснуться его рубашки, чтобы привлечь внимание, как мир вокруг привычно меркнет и выцветает, становясь одним некрасивым чёрным пятном. Бездной, в которой остаётся лишь звук её тяжёлого дыхания и стук сердца глубоко в груди, становящийся всё громче и громче, будто что-то плохое было рядом. Что-то или кто-то совсем рядом, чьё присутствие мерцало чувством где-то на периферии, но совсем скоро должно было стать нечто куда большим, чем просто ощущением. Стать либо концом, либо начало – Мэг задыхается, когда сердце начинает биться так сильно, что горло сковывает до невозможности дышать. Но как Сущность приходит, так она и уходит – бездна отступает, перестраивая весь мир для нового цикла кошмара. Проступая из тумана постепенно, часть за частью, чтобы они могли хоть как-то адаптироваться к резкой смене «локаций». Маленькая благосклонность для более честной игры. И Мэг адаптируется. Дышит чаще, вынуждая сердце замедляться; оглядывается по сторонам, стараясь найти как можно больше полезного из того, что уже даёт ей мир вокруг. И когда взгляд зацепляется за торчащие куски стальных арматур и навалы дымящихся шин, из глаз практически сразу бежит и хочется часто-часто моргать. По щекам бегут непрошено выступившие слёзы, что больше размазывают грязь по лицу, чем хоть сколько-то помогают. Свалка встречает её уже почти как родную. С ненавистным запахом жжёной резины, застоялой влаги и множеством знакомых голосов, от которых головная боль только усиливается в несколько раз… Погодите. Голосов? Ноги скользят по грязи, но Мэг всё равно забирается на ближайшую кучу хлама, вцепившись в неё что есть сил. Она всматривается в едко-зелёную испарину свалки, спешно считая мелькающие головы – один, два, три… Явно больше четырёх. Ей даже удаётся разглядеть некоторые напряжённые и перепуганные лица, когда те оказываются слишком близко и так же, как и она, совершенно не понимают, почему оказались здесь все одновременно. - Какого… А после, нога соскальзывает и до слуха бегуньи доносится очень далёкая, но чертовски знакомая колыбельная. Едва-едва различимая под шумом потрескивающих генераторов и шипящего дыхания других выживших, но Мэг удаётся разобрать её безошибочно – когда она спрыгивает, глядя на собравшуюся троицу «её» маленькой личной команды возмездия, в голове не остаётся ничего, кроме откровенной паники. - Почему, чёрт возьми, нас здесь… Столько!? А ещё через мгновение, по затылку бегуньи пробегает неприятный, леденящий душу, холодок, ведь к нотам колыбельной присоединяются не менее знакомые щелчки капканов, в один из которых уже явно кто-то попал. - …и прямо сейчас здесь находятся двое убийц. Дэвид, что не теряя время зря, грубо откидывает крышку сундука, стоящего рядом с генератором и почти весело рычит прямо сквозь стиснутые зубы. - Дамы и господа, мы в полной и беспросветной жопе! И из неё нужно как можно быстрее выбираться нахрен, если мы не хотим дружно висеть на крюках, держась за ручки! Генераторов было много. Даже слишком. Найти их не составляло никакого труда, а уж тем более лезть в их промасленные внутренности, чтобы снова и снова перебирать знакомые проводки, возвращая их в рабочее состояние, и подавно. Достаточно было поднять голову, чтобы увидеть с десяток мерцающих ламп, к которым стоило идти, как только ремонт над одним генератором будет закончен. Как обычно, как они привыкли делать это всегда – даже несмотря на новые обстоятельства и условия. Нужно лишь привыкнуть к более частым крикам и стонам боли, что казалось, теперь окружали Томас со всех сторон, да перестать дрожать, когда знакомая колыбельная начинала звучать к ней слишком близко. Со вторым, к сожалению, получалось чертовки плохо. Даже скорее: невероятно отвратительно. Она честно пыталась действовать по старым правилам, как по методичкам высеченным прямо на подкорке сознания. «Найти, починить, сбежать». Повторять по кругу, пока не станет достаточно и они не смогут вернуться. И по началу, всё получалось вполне неплохо: она даже смогла починить целый генератор в одиночку, игнорируя весь мир вокруг себя. Успевала бежать так быстро, чтобы снимать попавшихся выживших с «крючка» прежде, чем Сущность вонзит в них свои жадные лапы. Зажимала раны пальцами, не давая крови хлестать слишком сильно и затыкая рот, чтобы их не нашли, мимо проносящиеся, убийцы – она честно выполняла то, что должна была. Каждый раз, при каждой удобной возможности. Но это отбирало слишком много сил. Когда она совсем немного не успевает и первый из выживших оказывается поглощён, Томас понимает, что невероятно устала. И это играет с ней безобразно не хорошую шутку. Совсем рядом раздаётся щелчок капкана и Томас слишком торопится, позволяя кроссовкам проскользнуть по земле и уронить её прямо в кучу мусора. Прямо за секунду до того, как метательным топорик врезается в железную балку прямо над её головой и застревает там сразу намертво. Мэг даже тянет к нему руку и схватившись за рукоятку, пытается на ней подтянуться – топорик остаётся без движение. Его «хозяйка», стоящая всего в паре метров, задыхается, озлобленно хватая едкий воздух едва ли не зубами. - Вот чёрт! Бегунья дёргается и почти сразу стонет от кусачей боли, пробившей ногу словно электрический разряд. Лишь одного быстрого взгляда хватает, чтобы увидеть, как на лодыжке растекается большим тёмным пятном свежий глубокий синяк. Увидеть, как упавшая с верха кучи старая балка придавила и царапала своей ржавчиной её грязную кожу до крови. Понять, что просто так скинуть её с ноги не получится, даже когда Томас вцепляется в неё ладонями, пытаясь сдвинуть её хоть на сантиметр, но лишь приносит себе этим ещё больше ослепляющей боли. Как загнанный зверь, пойманный в ловушку – она почти хнычет, когда тихий свист вновь взведённого топорика кажется до оглушительного громким. Всё, что она могла – зажмуриться перед своей новой смертью. Один удар и для неё всё будет кончено. Она закрывает глаза, желая не смотреть своей убийце в её слепые чёрные глазницы. - Слышь, хорош мелких трогать! Найди себе кого-нибудь твоего типажа, зайчатина! И тут же открывает их вновь, когда что-то тяжело проносится прямо над её головой, а Охотница неожиданно отшатывается, роняя собственный топор на землю. Резкий запах сигаретного дыма ударяет в нос, но Томас впервые оказывается настолько рада его почувствовать, что готова прямо так заплакать – кто-то прижимает её лицо к груди и тащит до тех пор, пока балка не начинает двигаться. Её пальцы вцепляются в чужие руки, помогают им двигаться более слаженно и осторожно. Удерживая от слишком сильного рывка, что мог окончательно лишить её ноги и подбадривая, когда рывки становились слабее. Билл над её головой пыхтит и давится собственной сигаретой, когда над его макушкой пролетает что-то небольшое и чёрное – пущенное прямо в маску только-только начавшей подниматься убийцы. - Давай сучка, покажи мне свою злость! В руках Дэвида целуя куча грязных липких камней, которые он не стыдится использовать. Он бросает их настолько быстро, что Мэг даже успевает удивиться тому, какая в этом человеке была скрыта скорость. Полученная от природы или подпитываемая нежелание умирать так просто – он делает это так быстро, что Охотница не успевает толком подняться. Этого хватает, чтобы балка, наконец, с глухим хлопком свалилась в лужу, а Мэг облегченно подавила в груди стон – на это не было времени. Когда она снова оказывается на ногах, а мужчина рядом с ней почти любезно помогает ей ковылять в сторону ближайших ворот, в ход начинают идти булыжники. Дэвид хохочет почти как ребёнок, с трудом, но всё же уворачиваясь от пущенного топорика и бросая в ответ особенно тяжёлый камень – он не попадает в цель, но валится точно в лужу возле чужих ног, поднимая за собой волну грязной воды и липкую землю. Их маленькая перепалка могла бы даже казаться милой, если бы только они оба не знали, чем всё это по итогу кончится… Томас шипит сквозь зубы, стараясь не вслушиваться в хохот, что слишком быстро обращается задыхающимся хрипом. Когда ему вторит глухое злое рычание, становящееся всё громче, так и вовсе хочет закрыть уши руками, лишь бы его не слышать – останавливают лишь руки Билла, подталкивающие её всё дальше. Крепкие, стискивающие её до такой степени, что было реально больно, но она не жаловалась. Лишь покорно повисла на рычаге ворот, когда её на него буквально вешают, а сам мужчина торопливо семенит назад: возможно, он ещё мог помочь их глупому герою хоть чем-то. - Оставайся здесь и беги, как только появится питание. Я не хочу оставаться здесь ни на минуту дольше. Синяк ныл, мышцы жгло, а пальцы то и дело соскальзывали с рукоятки, не желая за неё цепляться. Напряжённый глаза выискивали опасность, любой признак приближений убийц, чтобы иметь хоть какую-то возможность сбежать раньше, чем те смогут до неё добраться. Она даже прислушивается к собственному сердцу, что никогда её не обманывало и всегда было очень чутким в этом дело, но оно «молчало» - лишь продолжало торопливо и сбито биться, устав не меньше, чем всё тело в целом. Не так, когда убийца был на хвосте и уже тянул к тебе свои грязные руки, а просто слишком торопливо, будучи всё ещё под действием адреналина. Это немного успокаивает и предаёт сил. Вынуждая встать немного ровнее и просто прислушаться к миру вокруг, который совсем скоро должен был погибнуть. Больше не слышалось щелчков капканов или чужих криков – их сменил монотонный спасительный гул заведённых генераторов. Даже знакомой колыбельной не было слышно, что, впрочем, совершенно не было хорошим знаком. Если нет колыбельной, значит Охотница либо слишком занята погоней, чтобы её напевать, либо… Мэг качает головой. Тот дикий зверь, что скорее всего рвал Дэвида на части, был кем угодно, но только не той Охотницей, которую она знала. Самой Сущностью, всеми демонами в её обличье – всем, но только не ей. Да, они обе знали правила: на Судах они были друг другу никем. Дичью и её ловцом. Выжившей и убийцей. Они должны были играть в чужую игру и всегда следовать её правилам. Один из них должен убивать. Другой – выживать. Рукоятка под её рукой неожиданно сдвигается и легко поддаётся, опускаясь до самого упора. Ворота грохочут и скрипят с такой силой, будто вот-вот развалятся, привлекая к себе внимание не только других выживших, но и тех, кто на них охотился. …но почему же, чёрт побери, ей тогда так больно? И к ужасу Мэг, она даже не понимала, от чего больше: от того, что Охотница вела на неё охоту так же, как и на остальных или от того… Что Охотница вообще была здесь именной такой, какой её всегда хочет видеть Сущность? Опасной и дикой. Жаждущей только вечной охоты. Почему она вообще вспомнила о Сущности именно сейчас?... - Ворота! Ворота! Помяни чёрта: Билл возвращается не один, но его спутница явно жаждала не побега. Окровавленный топор едва не прорубает мужчину от плеча до торса, позволяя острой стали лишь соскользнуть по его куртке, распарывая ткань. Вместо рыка – почти бешенный голодный рёв, пугающий настолько сильно, что Мэг впервые его так боится, что даже не может бежать. Не может даже двигаться, и рука так и замирает на опущенной рукоятки, даже когда ворота распахиваются и из его глубин чувствуется знакомый зов Тумана на его конце. Если бы не резкий толчок от мимо пробежавшего выжившего, что буквально разворачивает её к выходу, возможно, она так и осталась бы там стоять. Оставшись на милость двух убийц, к одному из которых она было не очень-то равнодушна. Какая же она идиотка. - Быстро, уходим! В Туман её почти выталкивают – идти самостоятельно получалось слишком плохо. Хватка Билла крепкая, за запястье он тянет больно, но они оба понимают, что так надо. Мэг вскрикивает, когда он дёргает её через границу, а после просто не сдерживается и орёт, ведь когтистые пальцы успевают вонзиться прямо в её холку. Разодрав кожу в клочья, пустив свежую кровь. Бегунья оборачивается лишь тогда, когда граница остаётся далеко позади. Когда дымка вокруг сгущается, а мир, оставшись без своих игрушек, медленно предавался разрушению. То, что она видит, заставляет её сердце болезненно сжаться и заныть. От боли, от ужаса… От чего-то ещё, что она так и не смогла понять. Дым сгущается, ведя их дальше. Пока Охотница продолжает стоять на границе чужих угодий и жадно облизывать окровавленные пальцы с довольным сытым урчанием. - Твою мать, мы не вернулись! Она может подумать об этом позже, когда вернётся к костру. - Какого чёрта!? Но что-то ей подсказывало, что их маленькое приключение всё ещё не было законченным. Ткань легко рвётся на лоскуты, стоит лишь чуть-чуть поднапрячься. Грязная и липкая, но ничего лучше всё равно не было – кусок тряпки, когда-то давно запиханный в карман ветровки, оказывается сейчас как раз кстати. Мэг прикладывает лоскут к собственной шее, стирая с неё слишком жирные подтёки крови и недовольно шипит, ощущая, как рваные края начинает неприятно щипать от подсыхающего пота. - Только не говорите мне, что это будет забегом на износ… Билл шумно шмыгает носом, глядя на раскрывшуюся перед ними границу поместья со слишком откровенным отвращением. Джейк, чьё присутствие Томас ощущает почти кожей, недовольно корчит лицо, стряхивая с ботинок прилипшую грязь. Она не видела его на прошлом Суде, но он уже выглядел так, будто побывал там, как минимум, дважды за сегодня. - Я же не один здесь чувствую себя как хомячок в клетке? Мэг даже не успевает подумать, позволяя словам вырваться. - Клодетт говорила, что хомячки могут умереть от сердечного приступа, если их просто напугать. И от этого лицо парня корчится ещё сильнее. - В этом-то и проблема. Всё начинается сначала: меняются лишь убийцы и местность. Боль отступает лишь частично, а колыбельная больше не парализует Томас лишь одним своим существованием – когда ближайший к ним генератор оживает и довольно урчит под её рукой, она снова готова быть приманкой. Снова начинает бежать, лишь изредка останавливаясь, чтобы дать израненной ноге хоть каплю необходимого отдыха. Без неё они не смогут достичь прогресса достаточно быстро, чтобы сбежать всем. Без неё они развалятся как карточный домик, ведь их будут слишком быстро ловить и всё чаще вешать на крюки, пока те не разорвут их окончательно. Без неё им будет сложно сбежать. А ей без них это сделать будет невозможно. Даже в столь странных и извращённых играх, что вынуждают их бежать снова и снова, меняя для них лишь локации и охотников. И снова. И снова. И СНОВА. Пока у них не кончаются силы. Билл был прав. Это была игра на износ. Весь мир сливается в одно сплошное месиво, в котором для неё теперь действует лишь одно правило – бежать и не останавливаться. Она больше не разбирает местности, в которой приходится скрываться; не пытается искать генераторы, ведь всегда выходит прямо на них и на автомате сразу же суёт в них руки, желая поскорее закончить эту тупую и бесполезную починку. В голове нескончаемый шум из постоянных криков и стонов, что уже даже не пытаются замолкнуть. Никто больше не пытается скрываться, становясь тупым бегающим стадом животных, которое гоняют от места к месту, пока не искоренят полностью. Что-то вечно шипит над ухом; что-то постоянно звенит и глушит – Мэг уже даже не вздрагивает, когда «смертельно опасная штука» проносится совсем рядом с ней, рискую ранить. Не боится, даже когда они разрывают одежду, оставляя прорехи и кровоточащие раны. Ей становится настолько на всё наплевать, что в какой-то момент бегунья задыхается, ощущая лишь утопающую безысходность. Безразличное отупение, вынуждающее её бежать куда угодно, в том числе и прямо на убийц, не то желая как можно быстрее умереть, не то пытаясь спасти своих не менее усталых друзей. Несколько раз, ей это даже хорошо удаётся и такой маленькой ценой, как собственная жизнь, она позволяет сбежать всем… Кроме себя. И пустые глаза провожают перепуганные лица друзей, скрывающихся в тумане, пока катана не оставляет в её груди дыру, а после – просто бьют её до тех пор, пока не станет достаточно. Питая грязную землю тёплой кровью, радуя Сущность как маленького ребёнка. - Ебучие колесо Сансары… Эта херня не кончается. Отёкшая лодыжка ноет так сильно, что Дэвид, вновь оказавшийся рядом, едва успевает выставить вперёд руку, ловя покачнувшуюся Томас поперёк груди. Он не морщится, когда бегунья блюёт прямо на его ботинки и Мэг безмерно ему за это благодарна. Ведь её колотит, а тело выворачивает, пока всё не выходит наружу – только после становится совсем немного легче. На самую малость, чтобы суметь встать ровно и размашисто вытереть грязным рукавом ветровки не менее грязные губы. Сил не хватает для полноценной благодарности и она просто кивает, получая не менее короткий кивок в ответ. - И что-то мне подсказывает, что она не кончится, если мы что-то не сделаем. Есть идеи? Вечный моросящий дождь Красного Леса и знакомая колыбельная, что отдавалась мягким эхом далеко-далеко впереди, почти вынуждают Томас ответить. Щелчок капканов, раздающийся как сплошная какофония, так и вовсе вынуждает эти слова выплюнуть. Они вернулись туда, откуда всё началось. И туда, где всё кончится. - Есть одна идея. Вот только она полное дерьмо. Собирай всех у ворот. Снова кивок и Дэвид уходит, позволяя ей творить очередную полную хрень, в которую она вкладывает все свои оставшиеся силы, стараясь попутно не влететь в расставленные капканы собственным лицом. Найти Охотника не составляет труда, а уж привлечь его внимание и подавно – достаточно кинуть камень в его лысую макушку, чтобы отвлечь убийцу от его несостоявшейся жертвы. Она водит его так долго, насколько только позволяют лёгкие – извращённое подобие дома Охотницы оказывается идеальным сооружением для долгого отвлечения. Проскальзывая по деревянным полам, перепрыгивая пролёты, роняя несчастную паллету, которая лишь каким-то чудом осталась не опрокинутой. - Давай, урод! Догони! И ей не везёт совсем немного – не хватает лишь мгновения, чтобы добраться до окна, прежде чем сильные пальцы вцепляются в её лодыжку. Прямо в синяк, на который они давят что есть мочи и Томас кричит, почти ослепнув от захлестнувшей боли. Дыхание Охотника горькое и тяжёлое, опаляющее ей затылок как раскалённая кочерга, когда он тащит её прямо по полам к себе. Одним рывков, оставляя на старом дереве свежий алый след. Тело напрягается, ждёт холодной стали, но крик повторяется, ведь бегунья получает именно то, чего хотела изначально – окно. То самое окно, в которое её буквально выбрасывают под рокот захлёбывающегося рычания, отправляя в короткий полёт до земли спиной вперёд. Несколько секунд и мир встречает её лишь новой болью. Камни и грязь выбивают остатки кислорода, заставляя кашлять и вдыхать сырую пыль. Раздирая несчастную ветровку окончательно и оставляя на спине длинные зазубренные полосы, что моментально начинают кровить и ныть. Мэг стонет, скаля зубы в серое тяжёлое небо, будто желая проклясть его всеми возможными способами, но вынуждает себя подняться почти сразу. Тяжело, в развалку, оглушённая – заставляет не терять ни минуты драгоценного времени. Голова как волчок, а тошнота снова подкатывает к горлу, но она снова бежит, прежде чем за спиной раздадутся тяжёлые шаги. В этот раз бежит дальше, стремясь оторваться, а не кружить ради отвлечения. Стараясь зацепиться глазами хоть за кого-то, чтобы понять, что Дэвид сделал всё правильно. Никого. Она, блять, счастлива. - Сюда! Ворота были закрыты. Никто не стал доводить ремонт до конца. Тяжело хромая, Мэг почти привычно считает головы – насчитывает лишь троих, не считая себя. Усталых и измотанных почти до смерти, уже не желающих куда-либо бежать и что-то делать. Готовые принять свою смерть прямо так, без всякого сопротивления, лишь бы снова вернуться в родные палатки и вечно горящему костру. Что угодно, лишь бы выбраться из цикла бесконечных смертей. - Я очень надеюсь, что твоя идея того стоила, иначе… - Мы же так и так умрём, верно? Так какая разница: сейчас или через пару минут? Бегунья ведёт плечами, стараясь вставить несколько выбитых позвонков на место (она почти уверена, что это невозможно, но она очень пытается) и отводит взгляд от собравшихся, смотря в глубины тёмного леса. Ждать приходится не слишком долго, ведь Охотница, даже в столь извращённом представлении, всегда будет прекрасно знать свой дом… И когда колыбельная становится громче, а люди за её спиной обреченно готовятся променять смерть от капканов на смерть от топора… Она разводит руки в стороны, вставая перед Охотницей как монолит. Маленький и крохотный – её можно было легко сломать как ветку, но больше не заставить бежать. Не отступает, даже когда убийца несётся к ним как их личное проклятье, готовое порубить каждого нарушителя, ступившего в её угодья. И Мэг честно готова принять любой удар, если это только даст ей немного времени и жмурится что есть силы, когда сталь так знакома звенит в воздухе… - Мы устали. Мы больше не можем бежать. Убийцы выгорали – Мэг видела это в мелких подёргиваниях пальцев на рукоятки топора. Видела их в абсолютно чёрных зрачках, полностью закрывшие собой радужку и покрывшиеся густой дымкой гари; в подтёках раскалённого свинца из приоткрытого рта. Как медленно стекающая лава, что неспешно капала на землю и тут же остывала, становясь густой едкой смолой. Томас не думаю о том, что о ней скажут после, когда протягивает к женщине пальцы, касаясь тяжело вздымающейся груди. Позволяя маленькой ладони запутаться в плотных одеждах и добраться до совсем тонкой ткани, пытаясь услышать стук слишком быстрого сердца: уже бьющегося на пределе своих возможностей. Она считает – раз, два, три… И замирает. Износилось, устало, больше не могло качать кровь в прежнем темпе. Охотница сгорала заживо, даже не понимая этого, а Мэг видела это и ничего не могла сделать, чтобы это остановить. Ничего... Почти. Она всё ещё могла быть дурной и делать некоторые вещи без каких-либо объяснений. - Эй… Я знаю, что ты всё ещё меня слышишь… Пальцы касаются открытой скулы, стирая с них капли горящего ихора – почти как у настоящего, но давно падшего бога. Слишком горячего, разъедающему кожу до лопнувших лоскутков и боли, которую Мэг просто решает игнорировать: она улыбается через эту боль, стараясь как можно быстрее добраться до чувствительной кожи. Прикоснуться, подарить ей совсем немного успокаивающей ласки; позволяя ощутить собственный запах, что сейчас имел куда большее значение, чем взгляд замутнённых глаз. Позволяя зверю и дальше быть зверем, но покорным для существа, что было ему дорого. Уникально и по своему. Томас знала, что была для неё особенной. А потому, когда кончик маски царапает ей запястья, а тонкие влажные губы оставляют на нём до боли знакомый след смазанного поцелуй, почти чувствует чужое признание на вкус. Сладкое и яркое. - Я не могу тебя ударить. Прямо как мёд. - Я знаю, милая… Я знаю… - Зато я могу. Прежде всё рушится к чертям собачьим. Лезвие пробивает ключицу, превращая плечо в одно сплошное кровоточащее месиво. Легко дробя кость до белёсых осколков и разрубая целые мышцы на две равные части – Мэг даже не успевает толком испугаться. Лишь глаза широко распахивает, глядя на оружие Охотника, застрявшего в плече по самую рукоятку, пока его не вытаскивают одним коротким рывком, да кричать до тех пор, пока сама же и не глохнет. Боль не приходит сразу, а руки резко подоспевшего Дэвида даже дают ей опору, не давая сразу же свалиться в грязь… А ещё, они буквально оттаскивают её из под резко поднявшегося топора Охотницы, у которой окончательно кончилось всякое терпение. По крайней мере, Томас думает именно о нём, цепляясь взглядом за резко сгорбившуюся фигуру Анны, что кажется даже не думает о последствиях, позволяя своему оружию вести. Алый свет заливает землю и воздух наполняется тошнотворным хрустом – тяжёлое топорище бьёт как молот, разбивая слишком зазнавшемуся мужчине челюсть. - МОЁ! Генераторы безмолвно стояли в глубинах давно позабытого леса, будучи никем не тронутыми. Ворота не распахнутся, позволяя им благосклонно сбежать за черту, где кончается угодья царства и начинается лишь вечное поле и дым. Кто-то суёт ей в рот какую-то тряпку и на языке расцветает вкус машинного масла и пота; кто-то вытаскивает осколки кости и она снова пытается кричать, но получается лишь истошное болезное мычание. Где-то на фоне сливается рычание двух не-людей, сцепившихся за одну добычу и Мэг, слыша это, позволяет своему телу дрожать и дёргаться от напряжения. Когда даже кончики пальцев без остановки сгибаются, царапая грязную землю и раня кожу об мелкие камни. Когда даже мысли путаются настолько, что тыкаются друг в друга и не могут уложиться в хоть какое-нибудь правильно направление. Превращая её в маленького перепуганного зверька, который умрёт либо от дикого ужаса, либо от клыков победителя. Ей чертовски страшно и она ничего не может с этим поделать. Она так устала… С влажным чавканьем, выбитый сустав встаёт на место и ненавистная тряпка оказывается убрана. Пустая коробка из-под аптечки захлопывается с громогласным щелчком. - Господи… Они же поубивают друг друга… …и несмотря ни на что, ей всё равно нужно продолжать бежать. Всегда. Без остановки. Она ведь была рождена для этого. Даже прямо сейчас. Оружие убийц высекает искры, сталкиваясь друг с другом с почти одержимой жадностью. В каждый замах вложена такая сила, что без труда перерубит выжившего пополам, а они кружат как два зверя, даже не обращая больше ни на что внимания. Как два голодных волка, один из которых уже оскалил пасть и вкладывает в каждый свой удар не только природную силу, но и ненависть от многовекового одиночества, в котором её заперли её новые «хозяева», а второй – просто желал ещё больше крови и чужих страданий для собственного извращённого удовольствия. Толкая одну на месть, а второго на безрассудное веселье, что оказалось ему не по зубам – когда Мэг всё-таки встаёт, она понимает, что Охотник проиграет. И она понимает это не только по залитой кровью земле перед ними: по обилию этой почерневшей на воздухе субстанции, от которой поднимался едва видный едкий пар. И даже не по слишком удачному удару Охотника, когда его орудие повторяет удар для бегуньи и вгрызается не ровным лезвием в плечо резко склонившейся Охотницы. - Анна… Она понимает это по глазам, что лишь на мгновение ловят её взгляд через прорези низко опущенной маски, прежде чем всё и решается. Один вдох для них двоих и топор оказывается отброшен, как абсолютно бесполезный инструмент, а в глотку Охотника вцепляются абсолютно голые руки. Сжимая до побелевших кончиков пальцев и булькающего хрипа – вынуждая убийца самого стать выжившим. Самого цепляться за медленно уходящую жизнь, даже если та для него была вечной. Позволяя тьме в глазах обоих залиться кровью; позволяя звериной сущности полностью взять управление на себя. Позволяя костям хрустеть, а крови литься – Охотник погибает слишком грязно и унизительно, будучи столь опасным существом в этом мире. Не лучше простого человека, чьё сильное тело мелко-мелко дрожит, а после некрасиво обмякает, лишаясь контроля над собственным организмом. Позволяя чужим пальцам жать его до тех пор, пока до них не доносится хруста сломанных позвонков и чавканья лопнувшей плоти – пока его не откидываю в сторону с каким-то слишком явным пренебрежением, будто даже прикосновения к нему были противны. Её лицо остаётся спокойным, беспристрастным – лишь губы изгибаются в оскале, довольные тем, что только что произошло. Женщина грубо вытирает руки прямо об собственную рубашку, размазывая по ней чужую кровь и Мэг успевает даже ощутить волну облегчения, вынуждающую её сделать вперёд нерешительный шаг… Да так и застыть, споткнувшись об отброшенный топор Охотницы и привлекая собственным резким вздохом чужое внимание к себе. Оскал остаётся на месте. Обнажённые клыки дрожат, требуя свежей горячей плоти. Всё никогда не могло закончиться так просто. Сущность – создание, что никогда не должно было жить. Оно должно находиться так далеко и глубоко под всем мирозданием, где нет не то что света, а даже самой сути времени. Там, где никто и никогда не сможет его откопать или дать ему хоть сколько-то свободы. Там, где голод будет изводить его до пожирания самого себя, а им, наконец, вернут столь необходимый и блаженный покой. Сущность должна была мучительно и страшно умирать за весь тот ужас, что устроила в своих угодьях. - Ох, милая… Но она смотрит на неё глазами полюбившейся женщины, что потеряла слишком много крови и сил в бесконечной охоте, и теперь не могла даже воспротивиться воле своего нового Бога. Своего Хозяина, что хрипло напевает излюбленную колыбельную, убаюкивая слишком буйный русский разум и забирая весь контроль под собственное управление. Теперь уже без остатка, без какой-либо возможности пойти против своего наказа – Мэг чувствует, как подступают к глазам слёзы почти детской обиды, когда сгорбленная фигура Охотницы медленно выпрямляется, глядя на них как на врагов, жаждущих её смерти. Мэг почти уверена, что когда-то тот же взгляд был направлен на солдат, о которых Анна рассказывала ей особенно тяжёлыми и тёмными вечерами сидя у камина. Тех самых, что давным-давно сгнили в сырой земле, не оставив после себя даже истлевших костей – теперь же пришла очередь им обновить эти старые братские могилы, став её следующей жертвой. - Ты ведь больше не слышишь меня, правда? Томас даже не знает, зачем вообще это говорит. Зачем вообще пытается взывать к той, что теперь глубоко спала в своих тихих молчаливых мечтах, оставив на своём месте лишь пустую оболочку полную жажды тёплой крови и переломанных тел. Она не могла винить Охотницу за слабость – человек остаётся человек, даже столь сильный и по своему дикий. Однажды может сломаться даже самый крепкий камень и, к сожалению для Анны, это случилось именно сейчас. Когда они остались один на один в этом вечно холодном лесу, а их единственными зрителями были лишь тени и прорывающиеся из земля жаждущие отростки. Они все должны были умереть. - «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…» Шаги Охотницы слишком тяжёлые. Влажная земля под её ногами стаптывается, а пальцы вязнут, каждый раз вынуждая массивную фигуру покачиваться, будто она была сильно пьяна. Медленно, никуда не торопясь и заставляя свою добычу бояться – чтобы каждый из них задохнулся в собственном страхе от понимания, что бежать больше некуда. В её руках даже не было оружия, что всё ещё мирно покоилось в колючей траве возле ног самой бегуньи, куда оно было так беспечно откинуто… И чёрт возьми, лишь одного взгляда на него достаточно, чтобы принять то единственное решение, что им теперь было доступно. Глупая Мэг всегда будет безбашенной, верно? Абсолютно всегда. Исключений никогда не будет. - Эй, Дэвид. Мужчина за её спиной дёргается, будто выйдя из оцепенения, глядя на их медленно приближающуюся гибель. Его горло хрипит, когда он его прочищает, но Томас всё равно слышит, как его голос дрожит. - Да? - Когда ворота откроются – бегите не оглядываясь, ладно? Рукоятка топора грязная, но всё ещё идеально гладкая, отполированная за многие века использования крепкими сильными руками и простым человеческим потом. Мэг он всегда давался с трудом, будучи слишком тяжёлым для её маленькой фигуры, но сейчас она поднимает его так, будто бы он почти ничего не весил – пальцы аккуратно сжимаются возле окровавленной стали, позволяя рукаву почти любовно стереть с него налипшую грязь. Бегунья едва видит в отражении собственное лицо, прежде чем грустно улыбнуться самой себе, а мужчина за ней шокировано и зло рычит – выглядела она отвратительно. - Какого хрена, девчонка!? Ты что, с ней драться надумала?! Мало того, что с противником больше себе, так ещё и её оружием на её территории! Ты с ума сошла! – она слышит, как он жадно вбирает воздух, а после его лицо заслоняет ей обзор и она может видеть его красные, от лопнувших сосудов, глаза. – Хочешь нормальной драки, тогда отдай мне эту штуковину и помоги остальным сбежать! Не знаю, чините генераторы, ломайте ворота – плевать! Из этой херни надо бежать. Я не знаю, что между тобой и этой сукой, но… - Дэвид. Они оба слышат грудное низкое рычание, которое даже отдалённо не было человеческим. Мэг задирает голову, глядя через его плечо на Охотницу, которой, кажется, совершенно не понравились действия мужчины. Ей самой или Сущности – уже не так важно, ведь оба явно были не из тех, кто потерпят такое пренебрежение к себе. Из рта Охотницы хлещет быстро чернеющая кровь, но её улыбку, когда их глаза снова пересекаются, Томас узнает где угодно. Короткую, почти благоговейную. Ту самую, что она дарила ей украдкой на своих Судах, когда бегунья хорошо справлялась со своей задачей. Улыбка прощания. - Что?! Ворота за ними натужно скрипят и неожиданно распахиваются. Охотница бросается вперёд, впиваясь когтистыми руками в разрывающуюся землю, как потревоженный бешенный медведь. - …БЕГИ. Драться с убийцей будучи совершенно не подготовленным к этому – самоубийство и откровенная дурость. Драться с убийцей, к которой ты не только успела привыкнуть, но ещё и так неправильно начала проявлять чувства – самая тяжёлая смертная казнь на свете, на которую Мэг идёт максимально добровольно. Топор она поднимает медленно, ощущая его появившийся вес каждой клеточной своего и, без того напряжённого, тела. Плечо продолжает ныть и кровить, и в какой-то момент даже подламывается, когда оружие оказывается «взведено» до упора, ожидая быть опущенным. Слишком простой удар от которого легко увернуться. Слишком простой… Если бы её враг не был так яростно ослеплён. Не высказанное «прости» застревает в горле перекрываясь криком – громким, нещадным, до кровавых пузырей на раскрытых губах. Забивая лёгкие грязным едким пеплом; не давая права ни на один, даже самый крохотный глоток воздуха, когда пальцы скользят по старой затёртой рукоятки. Как было велено однажды словно невзначай – за самый край, вцепиться и держать, пока сталь не оказывается поднята высоко-высоко над головой. Пока «хищник» не окажется совсем близко, ведомый слепым гневом существа, которое могло лишь губить и сводить с ума себе на потеху. Разрывая когтями землю, наполняя горячий воздух вокруг задыхающимся рычанием, в котором больше не было ничего знакомого. - Человек – самый опасный хищник Леса и всегда таковым будет. И как велит закон природы – даже на самого опасного зверя всегда найдётся хищник покрупнее… Абсолютно всегда. Вкус собственной крови больше не кажется пугающим; больше не отвлекает и даже не мешает снова кричать. Он почти позволяет ей заземлиться, остаться «здесь и сейчас», даже когда топорище звенит и пробивает чужую голову с мерзким отвратительным звуком. Прямо через резное дерево; прямо через многолетнюю и давно иссохшую краску, в которой уже давно было слишком много примешано крови. Одним единственным ударом, на который Мэг тратит не только все оставшиеся силы, но и на который в принципе могла быть способна. Удар, в который она вкладывает всю свою самую извращённую любовь, благодарность и отупляющее благородство, если оно вообще в ней было. Ведь только благодаря лишь этой тупой любви, она не блюёт прямо на месте где стоит, смотря в пустые чёрные глаза женщины, которой самой пришло время погибнуть. Даже не дёргается, когда густая, будто смола, кровь её личной убийцы заливает широко распахнутые глаза, обнажившиеся свету. Не пытается отступить, хотя слышит эти задыхающиеся шёпотки и быстрое дыхание собственных друзей, которые, зачем-то, ожидали её в распахнутых глубинах старых ворот. Не убежав, а оставшись посмотреть на шоу, которое она устроила – идиоты, которые однажды погибнут за свой излишний интерес. Рукоятка выскальзывает из рук, как только тело Охотницы обмякает и накреняется. Она валится ей под ноги с этим тошнотворным влажным звуком, который в этот раз Мэг стерпеть уже не могла – даже ладонь, что быстро накрывает плотно сомкнутые губы, не спасает. Когда что-то с силой опускается ей на плечо и слишком сильно его сжимает, она не реагирует. Мэг оказывается слишком занята тем, чтобы вычистить желудок от набившейся в него грязи и затёкшей, после удара, крови в ближайшие подходящие кусты. Снова. Тратя драгоценные минуты, что можно было потратить на побег… К которому, впрочем, теперь нет смысла так торопиться. Подгонял их теперь лишь сам мир и Сущность, что медленно начала его разрушать. Распаляя, накачивая его настолько невыносимым жаром, что в нескольких местах пласты земли лопались и пульсировали почти чистым огнём. Будто к ним рвалось что-то большое и крайне недовольное, желая закончить то, что не смогла сделать парочка незадачливых убийц. - Давай, детка, пора идти. Я в принципе не понимаю, как ты это сделала… - она слышит в голосе Дэвида какое-то совершенно не типичное смущение, а давление на плече лишь совсем немного слабнет. – Не хочу стать стейком с полной прожаркой… Граница Тумана уже ожидала их. Мягко вибрируя, наполняя воздух вокруг знакомым запахом озона и дыма от вечно горящего костра. Мэг покидает чужие угодья не оборачиваясь. Знала, что если сделает это, не сможет уйти самостоятельно. Кинется обратно и останется там до тех пор, пока Сущность самолично не разорвёт её грудную клетку, оставив её подле той, кто ей был так не безразличен. В насмешку над человеческой природой; в насмешку над её глупыми чувствами. Это было бы почти романтично. Но Дэвид смыкает свою ладонь вокруг её пальцев и тянет её вперёд. Чьи-то женские руки почти нежно ворошат волосы на её затылке, проверяя, насколько глубокой была оставленная прореха и продолжала ли она до сих пор кровить. Кто-то касается её лопаток, кто-то заглядывает в глаза. Мэг их не видит. Когда они возвращаются в лагерь, она в принципе больше ничего не видит. Туман не возвращает её обратно. Прямо в логово дикого бешенного зверя, самолично подписывая себе смертельный приговор. Лишь от одного взгляда на старый покосившийся дом в глубинах Красного Леса, у Клодетт невольно бегут мурашки по спине, а от понимания того, что ей нужно идти прямо в его чертоги – почти отказывали ноги. От страха и почти животного ужаса руки дрожали даже будучи крепко сжатыми в кулаки и от природного инстинкта «бежать, не оглядываясь», останавливала лишь банальная человечность. Дрожащая и хрупкая, вынуждающая лишь теснее кутаться в старую куртку, под вечным моросящим дождём и поджимать до боли губы. Бояться, но идти, ведь они все должны были помогать друг другу. Даже если для этого нужно идти прямо убийце в руки. Первое правило выживших. Спасай и будь спасён. Дерево прогибается, когда она переступает низко утопленный порожек и сдерживает порыв отшатнуться, чувствуя из глубин старого дома что угодно, но только не тепло. И он становится лишь сильнее, когда она хватает за покосившуюся ручку и распахивает двери без всякого приглашения – время сильно поджимало. Запах ненависти и злобы оставляет на языке едкий привкус кислоты и ботаник морщится, будто действительно попробовала его на вкус. Ноги уже сами ведут её к единственному источнику света, что теперь практически его не давал, оставив после себя лишь дотлевающие угли. Пустоту и жирный пепел, в которые невидящие глаза смотрели с желанием лишь вечной смерти – она слишком хорошо знала этот взгляд. - Мне всё рассказали. И я знаю, что ты меня слышишь. Ты могла убить меня сразу же, как только я ступила на твою территорию. Глаза Охотницы – сплошная чернота. В них нет ничего, за что можно было бы зацепиться, когда она оборачивается на зазвучавший, в тишине, голос. Её руки не дрожат, удерживая метательный топорик за самый край ручки и не дёргаются, когда опускают его прямо в потухший огонь. Женщина поднимается слишком медленно и Клодетт может без труда увидеть, как ходит туда-сюда тяжёлая точёная челюсть, не скрытая за маской – будто зверю мешали его новые острые клыки. Как напрягаются под грязной одеждой комья мышц, как склоняется на бок слишком тяжёлая голова, оценивая свою новую жертву на пригодность. Даже видит, как массивная ладонь скользит по рукояти куда большего топора, стоящего возле её ног и медленно поднимает его в воздух, позволяя грязной стали почти стонать от нетерпения… Клодетт остаётся на месте. Впервые страх отступает настолько, что её лицо выражает лишь хмурое осуждение. Громкое и рьяное – она смотрит на Охотницу так, как никогда не посмотрит больше. Не посмеет и просто не сможет, не имея столько адреналина в крови, как сейчас. Она даже не дрожит, когда голос убийцы звучит в стенах его дома подобно захлёбывавшемуся рыку. С настолько грузным акцентом и тяжестью, что становится сложно разобрать хоть какие-то знакомые слова. - Могла. Мне ничего не мешает сделать это прямо сейчас. Фигура Охотницы полностью лишает её света, нависая над выжившей монолитом. Топор медленно поднимается выше, готовясь к единственному необходимому удару. - Мэг пропала. И он же замирает прямо возле макушки, так её и не коснувшись. Клодетт устало вглядывается в распахнувшуюся черноту чужих глаз, уже прекрасно зная, что будет дальше. Она редко ошибалась в своих догадках, а когда нашла под подушкой Томас резную маску, и вовсе не сомневалась, с кем именно та проводила время после своих самых неудачных «забегов». Она не могла её в этом винить. - …и мне нужна твоя помощь. Как не могла винить и Охотницу, которую начинает колотить. - Я чертовски устала, знаешь ли.

Ты знаешь, как всё это закончить.

Да. Она знала. Теперь-то она всё видит. Всё тот же берег, всё та же чёрная вода. Всё тот же крик ворон и бесконечный горизонт, от которого так сложно отвести глаза. Только в этот раз, она была здесь по-настоящему. Песок действительно колол ей пальцы, а вода действительно была чертовски густой и мутной, взывая к себе, без какой-либо возможности на сопротивление. Как будто бы у Мэг оно действительно ещё было…

Больше не нужно бежать.

Она впервые слышит шёпот Сущности настолько чётко и внятно. Понимая его настолько легко, что становилось почти страшно от того, насколько близко сейчас она находилась к его хозяину, раз его язык стал ей понятен. Ощущая его присутствие в солёном воздухе, ощущая его присутствие вокруг себя – почти чувствуя его в собственной грудной клетки, лениво выбирающего себе самое удобное местечко, чтобы осесть там с концами. Как паразит, ищущий куда бы впиться так, чтобы вытащить его было уже невозможно. Мэг почти хочет расцарапать себе грудь, лишь бы не дать ему это сделать, но лишь одними инстинктами понимает, что было уже слишком поздно. Он уже слишком давно сидел в ней, уйдя так глубоко, что проще было бы вырвать сердце и вывалить все потроха на землю, чем вытащить его.

Ошейник. Еда. Ничего большего.

Вода вибрирует и дрожит, действительно будучи живой. Что-то под её поверхностью клубится и извивается, словно клубок диких агрессивных змей. Большое, опасное – оно тянет к Томас свои острые обнажённые жилы, как только она переступает границу белёсой едкой пены. Позволяя кроссовкам уходить в глубокий ил; позволяя тянуть щиколотки всё дальше и дальше ко дну, из которого она уже точно не выберется – она не понимает, почему вообще идёт. Почему позволяет себе слушать, почему добровольно идёт на собственную казнь. Почему не подчиняется собственному правилу продолжать бежать даже тогда, когда весь мир вокруг рушится? Делать то, что она умеет лучше всего… Но какой смысл теперь бежать, когда весь мир и так уже рухнул? Когда то хрупкое равновесие и весь её личный хрупкий мир рухнул в одночасье, когда железный топор опустился на голову той, что была ей не безразлична? И мало того, она опустила этот топор лично. Принося смерь от собственной руки и оправдывая себя лишь тем, что это было ради защиты её друзей. Паразит ворочается – никто бы другой убить не смог. Отдай она топор в руки Дэвида и он бы просто погиб, не в силах защититься от того зверя, что нёсся на них. Его бы просто снесли и разорвали как старую тряпичную куклу, а после и всех остальных, оставив Томас напоследок, чтобы она могла этим насладиться. Сущность хотела этого. Хотела, чтобы она полюбила. Хотела, чтобы она убила.

Отчаяние.

Она хотела, чтобы у неё ничего не осталось. Даже грёбанной памяти, но для этого ей нужно было к нему прийти. Позволяя зайти в свои когти добровольно, ведь самая сладкая дичь – та, что уже не сопротивляется. Та, что уже загнана в угол и единственная милость, которая ей доступна, так это острые клыки и когти, что могут быстро перекусить тебе глотку. Забрать себе тело, душу, память – Мэг Томас должна была сегодня умереть. Получить забвение за всё то, что сделала. Слёз не было, хотя плакать хотелось безумно. За себя, за оставленных друзей, за убитую Охотницу. За женщину, которую она больше никогда не увидит – убийц никто не убивал, а она же стала первой. Что с ней стало после смерти, так и останется для неё загадкой, разгадать которую она уже не сможет. Она слишком устала.

Покой.

Острый коготок впивается между лопаток, толкая её дальше, глубже в ил. Мэг не чувствует боли, хотя видит, как поверхность воды рябит и чернота слишком быстро становится алой. Как она тянется за ней шлейфов и как Сущность спешно пытается погрузить в него свои «руки» - страха нет, даже когда ворох когтей извивается и вьётся прямо за её спиной, желая полакомиться столь ценным деликатесом. Она теряла кровь, но вместо усталости ощущала лишь онемение, медленно поднимающегося по телу. Почти до приятного отупляющего – когда коготок ввинчивается глубже, Мэг почти чувствует блаженство, ведь весь дискомфорт отступает. Голова становится такой приятно тяжёлой и пустой, более не терзаемая никакой виной. Чем дальше вглубь, тем меньше ощущений. Больше не беспокоили ни оставленные друзья, ни убитая Охотница, ни даже собственная смерть, что смотрела на неё глазами десятка ворон, оставшихся на берегу. Вот так резко, достаточно было лишь пустить немного крови и продолжать идти. Идти, идти, идти… …а зачем она вообще шла?

Почти.

Клубок извивается, что-то быстрое и юркое бросается к ней из его сердцевины, выбираясь из воды на блестящую поверхность. Её толкают сильнее, приказывая подойти ещё ближе – заострённая тонкая лапа обнажает на свету свои ярко-оранжевые шипи. Позволяя увидеть их, рассмотреть как можно ближе, прежде чем медленно двинуться по вибрирующей черноте прямо к раскрытой груди Томас. Не угрожающе, а просто обнадеживающе – даже если она прямо сейчас бросится к берегу, всё равно не сможет на него выбраться. Не успеет, да и сил не хватит, ведь хватка у Сущности крепкая, а коготок выглядит слишком острым, будто без труда мог пробивать собой пласты даже самой закаленной стали. Металл, бетон, кости – всё, лишь бы добраться до желанного лакомства. Тонкая игла легко входит под кожу, а запах соли от воды становится уже совершенно невыносимым. Она слышит долгий томительный вой порождений перед их предстоящим пиром и, не в силах смотреть на их радость, устало закрывает глаза. Она просто очень устала… Она просто хотела домой.

МОЁ!

Что-то с силой хватает её прямо за воротник ветровки, дёргая обратно к берегу с такой силой, что вода пенится и пузырится у её ног. Коготь Сущности дёргается вслед за ней, жадно пытаясь пробраться вглубь грудной клетки, но почти сразу же отступает обратно в чёрную воду, будто благосклонно желая не вмешиваться. По своей воле или от лезвия топора, влетающего в комок извивающихся паучьих лап в глубине, но оно уходит, хотя Мэг даже не чувствует облегчения. Позволив онемению полностью взять контроль на себя и сделать вечно метающийся разум полностью покорным для чужой воли. Даже когда затуманенные глаза цепляются за знакомый край маски, царапнувшей девушку по щеке, она совершенно ничего не чувствует. - Я здесь, маленькая лисичка. Дыши. Медленно. Грудь убийцы твёрдая, царапающая кожу следами давно засохшей грязи, когда Томас к ней прижимают, а руки горячие, словно только-только разгоревшаяся печка. Широкие и массивные ладони шарят по её одежде, без труда закрывают собой самую глубокую прореху, словно живой бинт. Собственная кровь кажется на чёрных пальцах слишком ярким комичным пятном, но именно за него Мэг и цепляется. Впивается широко распахнутыми глазами что есть сил и держит-держит-держит! Пока не становится совсем больно и ей приходится моргнуть, позволяя скопившимся слезам потечь по грязным щекам. Губы не желают шевелиться, кровоточа множеством трещинок, напитавшиеся солёной воды, и она с трудом вбирает ими едкий воздух, когда ей об этом говорят. По маленькому глотку, по крохотной крупице, позволяя лёгким болезненно расправляться, вновь начиная свою работу. Голова опускается на подставленное массивное плечо. Томас чувствует вкус горькой кожи, утыкаясь носом в чужое раскрытое горло. Сосны и гарь. - Анна… - В воду ходить нельзя. В воде есть только смерть. Даже рыбы нет. К берегу её несут так быстро, что у Томас начинает кружиться голова. Охотница идёт настолько торопливо и уверенно, что кажется даже вода расступается перед её ногами, а ил просто не желает утягивать её в свои объятья. Даже Сущность, чей шёпот снова становится не более, чем надоедливым шипением на периферии сознания, не смеет кинуться на своего непокорного зверя, вставшего на его пути. Мэг видит, как клубок коготков пульсирует и переливается в глубокой воде, выражая свою слишком откровенную злость, а после мир переворачивается и перед глазами застывает низкое тёмно-серое небо. Клубок успокаивается, снова погружаясь на дно. Сущность не могла вырвать поводок своего преданного питомца из его оскаленной пасти. По крайней мере, прямо сейчас. Вместо колючего песка её довольно мягко усаживают на старую кору давно мёртвого дерева, всё ещё мокрого, явно выкинутого из воды совсем недавно. Придерживая, когда её тело качается и осторожно усаживаясь рядом, чтобы дать чуть больше опоры и столь необходимого тепла. По щекам Мэг бежит влага и она честно не может понять, бегут ли это слёзы из глаз или всё ещё стекают остатки едкой воды с волос. Жжёт практически одинаково и она пытается стереть их рукавом абсолютно мокрой ветровки, даже не общая внимание на то, что размазывает илистую грязь по лицу ещё больше. Голос, который она слышит в воздухе, кажется ей совершенно чужим. Горло дерёт, будто она молчала целое столетие. - Так значит… - слова дрожат, подламываются и она пытается осторожно откашляться, но лишь давиться остатками воды в горле и оставшуюся часть вопроса приходится практически выплёвывать. – Это правда. Я и правда была… Трофеем для тебя. Дичью. Голова Охотницы низко опущена, пока глаза высоко подняты. Мокрая рубашка потемнела от воды, став слишком тяжёлой и неудобной для носки, но кажется ей было абсолютно на это плевать. Сарафан грязно раскинулся по земле как мокрая тряпка, маска умудрилась сильно съехать, обнажая на свету исцарапанный нос, ищущий в надоедливой соли знакомый аромат жжёного сахара. Позволяя холодному солёному ветру тихо трепать вышитую вуаль за спиной, а пустым глазам смотреть на границу между небом и землёй – она впервые казалась по настоящему спокойной. Даже пальцы, лежащие на раскинутых ногах, не были привычно напряжены или сжаты в кулаки, а лишь изредка подрагивали, будто на инстинктах искав родной край излюбленного топорища. Ответ следует с опозданием. Слышится очень мягкое тихое мычание. Короткое «да» вызывает лишь чувство едкой обиды и злости, от которых Мэг морщится, будто у неё заболели все зубы сразу. Можно было подчиниться своему характеру и несмотря на произошедшее, устроить скандал прямо там, где они сидели. Ссору полную криков и обвинений в том, что она была ничем не лучше куска мяса на ножках, посланного в руки Охотницы в качестве подарка. Чисто как игрушка для успокоения и развлечения, чтобы вечно опасная убийца, так и оставалась вечно опасной убийцей. Она могла потянуться к топору, зная, что Анна даже не попытается её остановить и ударить её им. Потянуть за рукоятку, поднять и опустить тупой частью на её глупую голову, чтобы деревянная маска треснула, а на этот ненавистный песок полилась свежая смолянистая кровь… - …но почему именно я?... Ветровка была полностью мокрой, но Мэг всё равно пытается закутиться в неё посильнее. Она не видит, как женщина рядом с ней плавно переводит своё внимание на бегунью под своим боком, но чувствует этот глубокий тёмный взгляд, покрытый пеплом. Эту тяжесть, эту силу… Это совсем лёгкое тепло, от которого приятно горят кончики ушей. Томас ожидает в ответ чего угодно, но только не откровенной честности. - Всегда хорошая охота. Ты быстрая добыча и ты хищник среди своей стаи. Охотница ненадолго задумывается, будто подбирает хоть сколько-то знакомые, для Томас, слова, а после что-то в воздухе меняется и Мэг с удивлением понимает, что теперь в этом не было необходимости. Когда убийца рядом с ней снова начинает говорить, её голос больше не звучит исковеркано и дёргано. Мэг впервые не слышит в нём ни капли акцента. Только чистую русскую речь, которую она… Свободно понимает. Речь, которой явно пользовались слишком мало, но которая теперь звучала почти как музыка. - Мэг очень красивая, она знает об этом? Хозяин очень долго искал лазейки, ставил ловушки. Пытался контролировать так, чтобы это было незаметно. Я видела много его когтей в тенях дома; постоянно слышала его тихий шёпот, когда закрывала глаза. Долго… Сопротивлялась ему. Молилась по ночам. Иногда, шла против него, не желая вредить лишь ради пустой бойни, но всегда получала за это наказание. Много крови с тех пор утекло; много вещей пропало. Он всегда очень много говорил, много что предлагал. Крепкие кости, лучшие куски мяса, больше территории для охоты. Вечная охота в моём лесу. И всё равно получал отказ. Всегда хватало и того, что было сейчас… А потом вас стало слишком много. Много людей с разными лицами, в разных одеждах, но с абсолютно одинаковым поведением. Кричите почти одинаково – кто-то тише, кто-то громче. Редко кто молчит. Каждый из вас слаб и вас слишком легко поймать. Охота на вас: пустая бойня в угоду Хозяина, что всегда голоден, сколько жертв ему не приноси. Все вы – дичь. Все… Кроме Мэг. Большая рука опускается на спину бегуньи, осторожно касаясь прорехи в одежде. Оставшаяся рана до сих пор медленно кровоточила и Охотница без боязни пачкает в этой крови собственную ладонь. Мэг хрипло выдыхает, замечая, как перепачканные пальцы без всякого стеснения обнюхивают и едва сдерживает невнятное бульканье, когда женщина суёт их прямо к себе в рот. Облизывает и тоже морщится – ей что-то не понравилось. - Заразил, гад… Рану надо обработать, как только это место останется позади. - Погоди, что ты имеешь… - «Лучик солнца в бесконечной мгле». Счастливая. Мэг не только очень быстрая. Её сердце знает, как надо бежать и куда, чтобы водить Анну достаточно долго, чтобы её друзья смогли сбежать. Наша охота всегда… Не такая. Иная. Для меня – самая желанная. Даже зная твои повадки, ты всё равно остаёшься непредсказуемой. Выносливой и быстрой. Добыча для самого опасного хищника… Я захотела тебя. Как желанный и недостижимый трофей. Поймать любыми способами. И тогда Хозяин предложил сделку. Выживший в мои угодья в обмен на волю Его… - маска зайца дёргается, а голова опускается на грудь. Следующие слова звучат сбито, в них чувствует сожаление, боль и злость, смешавшиеся в одном флаконе. – Да видит Бог, я ошиблась. Хозяину никогда нельзя доверять. Думала, что всё будет… В порядке. Ведь ты и правда пришла в мой дом. Ведь ты и правда перестала меня бояться. Начала доверять. С тобой всегда хорошо. Спокойно. Ты не была моим трофеем. Ты стала мне… Союзником. Другом. Той, к кому хотелось возвращаться. С тобой одиночество меня больше не беспокоило, а сны стали пустыми и тихими… Томас тушуется, почти краснеет, но Охотница этого даже не замечает. Её взгляд остаётся тяжёлым и грубым, забитый до самых склер противным густым пеплом. - Я не контролировала это. Руки и тело будто действовали сами по себе, начав убивать без контроля. Жёстче, грязнее. Дичь стала непригодной для обработки – шкуры, кости, сухожилия. Всё было повреждено и изорвано до такой степени, что ничего не могло сгодиться в работу. Появились… Потребности. Жажда. Я пыталась подавлять их, заглушая его шёпот охотой для Хозяина, но не смогла сдержаться, как только увидела тебя в своём доме в тот день. Кровавая Луна. Долгая ночь. Мне… Очень жаль. Не хотела вредить и никогда больше не захочу. Тело и разум лишь хотели взять своё. То, что предлагал взять шёпот. Взять. Защитить. Отметить. Чтобы больше никто не смел тронуть чужое. - Так вот почему ты так взбесилась, когда Охотник меня ударил… Вода продолжает прибывать и Мэг поджимает к себе ноги, не позволяя разлитой черноте больше себя касаться. Где-то далеко слышится карканье ворон, но ни одна из них больше не рискует садиться рядом с ними. Ведь Охотница рычит с такой силой, что Томас саму пробирает дрожь. Ведь её спасительница злится с такой откровенной яростью, что если бы где-то вдали раздались знакомые щелчки капканов, бегунья уверена – Анна бы отправилась заканчивать то, что не закончила на том Суде. Но вокруг стояла тишина, лишь изредка прерываемая их редким дыханием и волнами, бьющими об давно мёртвые скалы. - Никто не смеет трогать то, что принадлежит Анне. Мэг Томас – МОЯ добыча. Грудь разрывает от смеха и бегунья хохочет так громко, как не хохотала уже очень-очень давно. До искренних слёз и нехватки воздуха в лёгких; до битья кулаками по земле, что впрочем-то, всё ещё было чертовски болезненным. Хохочет так, что даже Охотница под боком вздрагивает и напрягается, но в какой-то момент тоже криво ухмыляется, хотя так и не понимает, почему бегунья вдруг начала так громко смеяться. Почему её тело аж колотит и почему в какой-то момент всё становится настолько плохо, что смех обращается горестным, почти звериным плачем. Будто кто-то щёлкнул выключатель и всё снова стало плохо – Мэг почти не замечает этой перемены. Лишь тихонько воет в чужую грудь, когда её прижимают к большому тёплому телу и едкая соль вытесняется таким знакомым ароматом горьких сосен. Она могла сегодня умереть. Совсем. С концами. Охотница могла не вернуться. Ни за ней, ни в свои угодья. Сегодня всё могло закончиться для неё раз и навсегда. Очередная жертва для вечно голодной Сущности, что однажды точно будет забыта. Медленно, по кусочкам, пока от Мэг Томас не останется лишь «выжившая, что очень хорошо бегала». Когда друзья не смогут вспомнить её лица; когда даже самые близкие не смогут сказать о ней ничего хорошего, ведь она станет для них кем-то совершенно чужим. Только сейчас, когда сильные пальцы мягко оглаживают её лопатки, успокаивая её почти как маленького ребёнка, онемение уходит полностью, позволяя эмоциям брать верх. Снова ощущать тот страх, от которого сжимает тисками глотку; тот ужас, без которого просто невозможно выжить в этих местах. Ту боль, то отчаяние… И ту каплю какой-то немой тихой радости, из-за которых слёзы постепенно начинают иссякать. Вой стихает, тело начинает дрожать. Мэг задыхается. Охотница пришла за ней. За ней. Пришла за своей маленькой глупой лисой, пойдя против своего Хозяина и его установленных правил. Слушая его гневный шёпот и кидая в его раскрытую пасть отравленный топор – Томас впервые чувствует себя настолько счастливой, что готова зарыдать снова. На её счастье, ей этого не позволяют. Спина Охотницы всё ещё была слишком мокрой и холодной, но Мэг жмётся к ней что есть сил, чтобы не свалиться по пути обратно. Позволяя рукам блуждать по чужой мерно вздымающейся груди, пока не цепляются за жёсткие ремни портупеи, а голова не опускается на приветливо подставленное плечо исключительно ради удобства – усталость была практически невыносимой. Руки Анны поддерживают её за бёдра до тех пор, пока гибкие ноги не обвиваются вокруг её пояса, путаясь в цветастом сарафане, и только после аккуратно скользят под колени и она начинает двигаться. Неся её настолько бережно, насколько позволяли острые камни и острый песок под абсолютно босыми стопами. Не морщась, когда они царапали кожу и даже не сбиваясь с дыхания, когда им это несколько раз удаётся сделать особенно сильно – Мэг сонно провожает взглядом кровавые следы оставшиеся на неровной земле, а после с трудом смотрит в лицо Охотницы, что кажется, ничуть не волновалась за свои раны. Не чувствуя ни боли, ни дискомфорта – её шаг оставался быстрым и ровным, и становился лишь быстрее, когда за бесконечной линией черноты начинал виднеться туман и знакомые верхушки влажных многовековых деревьев. В Красном Лесу всегда шёл дождь - Я убила тебя. - Убила. - И ты всё равно за мной пришла. - Пришла. Скомканный воротник рубашки оказывается чудесным убежищем и бегунья прячет в нём собственное лицо. Смущения нет, как и хоть какого-либо стыда, но блестящие капли слёз, что ещё не успели пролиться из резко зажмуренных глаз, впитываются в ткань прежде, чем их можно было заметить. Охотница не замечает этого и Мэг почти довольна. Следующие слова вырываются из её горла чуть легче. - Как ты меня нашла? - Этот берег… Зовёт всех мертвецов к себе. Все отчаявшихся. Всех… Потерянных. Когда ты забываешь слишком много, эту потерю ты не замечаешь. Нет чувств. Нет эмоций. Нет памяти, за которую можно держаться. Ты пуст и Он жаждет сожрать тебя окончательно. И тогда он зовёт тебя на Берег, а ты идёшь… – движение женщины ненадолго замедляются, когда они переступают границу, а когда она делает шаг, Мэг даже не нужно смотреть, чтобы понять, что пресловутого Берега и воды больше не было. За их спинами быль лишь туман и где-то там, далеко-далеко за его чертой, тихо горел их маленький личный огонь. – Анна была здесь много раз. Первые годы – очень часто. Потому многое уже забыла. Мы сильнее вас. Наши страдания слишком… Просты, чтобы они могли насыть Хозяина так, как он хочет. Вы испытываете боль сильнее, ярче, осознанней. Каждый удар для вас – уже как смерть. Ему это нравится куда больше… Но если кто-то из нас расстроил Его, не смог добыть свежей дичи для кормёжки, Он начинает наказывать и нас. Для убийц их сила – самое главное, что важно в этом мире. Их ярость и месть; возможность безнаказанно утолять собственный голод, каким бы он не был. Когда ты ошибаешься, то ты платишь за ошибку именно своими силами. Он забирает всё, что у тебя есть, оставляя тебя ослабшим. Без ничего. Он заставляет нас ощущать, какого это – быть беспомощным перед более сильным. Если в такой момент кто-то из выживших найдёт нас… Челюсть под ладонью напрягается, с силой сжимается и Мэг уже знает ответ, даже его и не услышав. Впрочем, кажется Анна ещё не закончила, так как ощущая, как кончики пальцев ласково касаются иссечённой щеки, аккуратно обходя обнажённый клык, Охотница действительно тяжело вздыхает. Её шаг начинает становиться реже, когда начинают мелькать знакомые отметины на деревьях и камнях, на пути к её дому. Успокаивая их обеих лишь одним своим существованием. - Никто не проверял, можно ли убить нас. Хозяин никогда не пускал кого-то из вас к ослабленному убийце, чтобы это проверить. Ещё одна угроза. Никогда не знаешь, что на уме у этого… Паука. Мэг даже находит в себе силы слабо засмеяться, когда слышит до боли знакомое слово, которым они часто называли Сущность, просто, чтобы было чуточку проще. Может быть как маленький символ издевательства, а может быть просто констатируя факт, ведь отростки этого ненавистного создания и правда чем-то напоминали им всем паучьи лапки. Разросшиеся до размеров огромных небоскрёбов и мутировав тридцать раз подряд в какой-нибудь особенно ядовитой радиационной луже, но всё же, паучьи лапки. - Я всё хотела спросить… - брошенное как бы невзначай, когда знакомое тепло касается лица Мэг, а Охотница с довольным гулом переступает порог родного дома, впрочем, почти сразу недовольно цокая, видя абсолютно потухшие угли в камине. – Почему ты называешь его Хозяином, а не Сущностью? Ну или, хотя бы, пауком, как сейчас. И в этот раз, ответа приходится ждать довольно долго. Впрочем, Мэг умела быть терпеливой, когда это действительно было необходимо. Её ссаживают прямо на небольшой стол, всё ещё накрытый цветастой старой скатертью. Алый рисунок слишком хорошо скрывает тяжёлые капли крови, что как-то слишком неохотно скользили из прорехи по холодной коже прямо на её ткань. Пока Охотница возится с огнём, спешно теребя сухую растопку в ладонях и пытается её зажечь от единственного оставшегося уголька в глубине камина, Томас медленно стягивает с себя мокрую одежду. Ветровка летит на пол – с такой большой дырой, от неё больше не было никакой пользы, только если на тряпки пустить. Следом такая же пробитая майка, которую она стягивает с плеч без всякого стеснения – рану щипало от соли, а голова всё ещё слишком сильно кружилась, лишая её возможности реагировать правильно. Ткань она выживает прямо на пол, оставляя некрасивые чёрные кляксы, прежде чем осторожно попытаться прижать её к собственной спине. Выходит скверно – руки не желают слушаться и почти не выгибаются. Дрожат, подёргиваются, отказываются подчиняться. В момент, когда она просто кладёт их на колени, а жар дома становится плотнее, что-то загораживает её от света. Охотница смотрит на неё с сожалением – с немой просьбой о прощении, ведь они обе прекрасно знают, что просто зашить рану было нельзя. - Он Создатель этих мест. Бог, что создал свой мир, но лишь для страдания и боли. Лишь для удовлетворения себя одного. Он создал и этот дом. Похожий на мой настоящий, но совершенно иной. Извращённый. Каждая вещь здесь лишь напоминает о том, что всё не настоящее, - Мэг подчиняется, когда её мягко поворачивают спиной к огню. Даже довольно выдыхает, когда грубые пальцы почти нежно сжимают её плечи, позволяя тёмным глазам изучать все последствия от неудачного «заплыва». – Он даёт животных для пропитания. Иногда – ресурсы. Вас, для его Охоты. Бог один и Он – не он. Но ему приходится подчиняться. Как Хозяину. Подчиняйся и получишь благословение. Иди против и будешь наказан. Она на мгновение замолкает. Голос становится тише и от мягкого рычания над самым ухом, у Мэг бегут мурашки. - Прости. Придётся прижигать. Жаль, что лишь болезненные, а не приятные. - Я знаю. Сделай это быстро. Она много раз видела, как Анна делала подобное для себя. Один раз даже на Суде, когда она была недостаточно осторожна и в попытках поймать кого-то из них, умудрилась рассечь руку прямо от торчащий штырь арматуры. Погналась без какой-либо осторожности и получила не только удар от деревянного поддона, но и столь не аккуратную рану. Мэг тогда как раз сидела неподалёку, готовая спасать незадачливого товарища по команде, что кажется слишком сильно возомнил себя непобедимым, пытаясь издеваться над убийцей так, как никто нормальный не издевался. Крича что-то про медлительность и тупость, Томас почти зло и довольно хмыкает, когда даже будучи раненной, Охотница всё равно оставалась «хищником высшего порядка» и в грудь наглеца влетает идеально пущенный топорик. Вынуждая его свалиться и истошно заорать, не то просто от боли, не то от негодования за то, что он так глупо попался. И Мэг честно не торопилась переключать внимание на себя, чтобы его могли спасти, а предпочла наблюдать за той, что кажется была довольно удивлённой при виде свежей раны на собственном теле. Не взбешённой брошенными словами и даже ни капли ими не задетой, а почти по стоически спокойной, будто ничего такого и не случилось. Впрочем, рана всё равно была и требовала ухода, а будучи на Суде сделать это без аптечки явно было проблематично. И вот тут-то Мэг понимает, почему Охотница – грёбанное животное, от которого лучше бежать, чем хоть когда-либо пробовать с ним сражаться. Ведь очередной метательный топорик не отправляется вслед за первым, чтобы добить стонущего выжившего в отместку за всё «хорошее», а грубо обтирается прямо об край некогда тёмно-синего сарафана, сбивая с него куски старой и давно высохшей крови. Лезвие быстро и грубо суют прямо в огонь вечного пожарища из навала старых покрышек, и Мэг с ужасом наблюдает, как сталь раскаляется до красна. Как начинает коптиться ручка и прежде, чем огонь с жадностью начинает его пожирать, его вынимают из огня и быстро прикладывают прямо к свежей ране. У Томас волосы дыбом встают и все зубы сжимаются до такой степени, что ещё чуть-чуть и сыпаться один за одним начнут, а женщина в отдалении лишь резко выдыхает, не роняя ни единого звука от содеянного. Будто она не прижгла свою ладонь раскалённой сталью топора на живую, без какой-либо анестезии. Прижгла, легко стряхнула иссохшую кровь и снова начала напевать, прежде чем вернуть всё своё внимание к Суду и затихшему наглецу. А теперь она должна была ощутить нечто подобное на себе и от этого у неё невольно начинали дрожать коленки. Мэг очень старается отвлечь себя хоть чем-то и невольно цепляется глазами за подготовку Охотницы к её методам «лечения». В её руках – всё тот же маленький топорик, что аккуратно вытаскивает из-за пояса, только вместо того, чтобы сразу же сунуть его в огонь, она с удивлением замечает, как женщина обтирает его со всех сторон немного изношенной, но чистой тряпкой. Как под тихое знакомое напевание, из шкафа достаётся какая-то бутылка и как прямо на сталь выливается его добрая половина. Томас невольно принюхивается и тут же яростно морщится – пахло слишком крепким алкоголем. Настолько крепким, что из глаз выбивало слёзы, а Охотница лишь методичней принимается начищать топор, пока он действительно не начинает слабо отражать своей поверхностью всё пространство вокруг себя. Только после она предаёт его огню, осторожно подвешивая его над самой верхушкой пламени – раскаляя медленно и постепенно, что только ещё больше пугало и вынуждало Мэг болезненно ёрзать. - А может быть, всё-таки, лучше просто зашить, а? Тёмные глаза одаривают её внимательным тяжёлым взором. Очень коротким, ведь чутким глазам вечного охотника не составляет труда заметить усталость и слабость своей жертвы, что едва могла сидеть ровно самостоятельно. Видеть её впалые, от недосыпа глаза и то, как при резком дёрганном свете пульсировала прореха – вкус отмирающих тканей до сих пор оставался на языке Охотницы и если бы не бегунья, требовавшая её ухода, она бы смыла этот вкус той самой дрянью из бутылки, которой очищала топор. - В ране заражение. Надо прижечь, прежде чем лечить дальше. В этот раз, прежде чем схватиться за топор, Анна натягивает на руку перчатку, чтобы было удобнее. Тёплую, сшитую из хорошо просушённой заячьей шкурки – она могла не только давать тепло для своего носителя, но и защищать от него, когда его было слишком много. Она тихонько скрипит, когда пальцы смыкаются на тёплой рукоятки – в этот раз, даже ни капли не обожжённой. Мэг с дрожью выдыхает, стараясь не смотреть на приближающуюся фигуру убийцы, с раскалённым лезвием в руках. Лучше смотреть куда угодно, но только не на него, ведь в голове ещё слишком живы образы смерти в небытие и смерть самой Охотницы, которую она же и убила. - Будет больно. О, да. Мэг даже приблизительно не представляла, НАСКОЛЬКО это может быть больно. Одно дело, когда тебя накидывают на крюк, как свиную тушу, и ты знаешь, что эту боль можно притупить, если начать правильно сопротивляться... И совсем другое, когда к тонкой коже прижимается разогретое топорище, мгновенно вгрызающиеся в твою плоть своим раскалённым жаром! А потому, она кричит. Даже скорее очень истошно и некрасиво орёт, ощущая такую боль, от которой в глазах всё белеет и темнеет одновременно, а руки дёргаются как у сломанной куклы во все стороны сразу. Даже несмотря на то, что прикосновение было осторожным и медленным; даже несмотря на то, что её коснулась лишь самая кромка, что лишь едва-едва прижгла самые края – это уже была откровенная пытка. Охотница понимала это, видя как стекленеют глаза и с какой силой гибкая фигура бегуньи выгибается, не то пытаясь быть от стали подальше, не то наоборот, желая как можно скорее со всем этим покончить. Но они обе понимали, что терпеть придётся в любом случае. Даже если будет очень больно. - То, что может вас убить. То, что может вас спасти. Мне очень жаль, маленькая лиса… Смолянистые пальцы поднимаются быстро, едва царапнув напряжённое горло девушки собственным прикосновением. Когда топорище резко поддаётся вперёд и прижимается к спине, накрывая рану целиком, ладонь буквально затыкает Мэг рот, не давая ей кричать. С силой зажимая губы и запрокидывая голову до упора, позволяя Томас прижаться к подставленной груди в качестве опоры – Охотница не может сдержать собственного гулкого рычания, когда глаза, даже через пелену копоти и дыма, видят в глубокой синеве чужого взгляда лишь отчаяние. Видят блестящие капли слёз, что не задерживаются в уголках глаз и сразу бегут по щеками, и невозможную человеческую боль, от которой уже нельзя было никак убежать. Даже если у тебя были чертовски быстрые ноги и вся удача мира за плечами. Она почти задыхается вместе с ней, даже не замечая, как в какой-то момент невольно задерживает дыхание, пока всё тело бегуньи не обмякает в её руках. Топор падает с глухим стуком и Охотнице совершенно плевать, что на досках останется прогар – сталь всё ещё была горячей. Освободившаяся рука подхватывает накренившуюся Мэг, а ладонь полностью отступает, позволяя ей снова дышать свободна. Она слышит слабый стон, сорвавшийся с приоткрытых сухих губ и только сейчас замечает на собственных пальцах глубокий прокус. Очень грубые, исключительно человеческие – Анна смотрит на них, совершенно не ощущая боли, несмотря на то, насколько ужасно сам укус выглядел. Если её лисе от этого было легче – так тому и быть. Тем более теперь, когда рана была прижжена и больше не пульсировала, будто рискуя лопнуть в любой момент как какой-нибудь гнойник. - Лиса? Лисичка? Слишком много боли, слишком много всего. Женщина очень осторожно похлопывают девушка по влажным щекам, пытаясь привести в чувства – ничего, будто она уже давно была мертва. Едва приоткрытые глаза, в которые Анна спешно заглядывает, так и поблёскивают стеклянной дымкой, а тело не пытается сопротивляться даже волнам боли, от которых оно уже не содрогается даже на рефлексах. Лишь редкое дыхание всё ещё говорило о том, что бегунья была жива и не собиралась исчезать. Никто из них не знал, где именно она может оказаться, если погибнет прямо сейчас. Будучи на перепутье между угодьями, да ещё и сорвав планы одному особенно недовольному Божку где-то далеко-далеко над ними – привычные темп был разрушен. То, что он не сожрал их обеих сразу, как только они покинули его «логово», говорило лишь о том, что либо обида была слишком велика и он точил для них свои лучшие когти, либо… Либо Охотница откровенно не понимала, что за игры он с ними ведёт. Сначала его попытки подчинить, потом предложение, от которого Анна честно сначала хотела отказаться… А потом эта глупая девчонка, что вместо того, чтобы покорно бежать от хищника, добровольно пошла ему навстречу, а когда от раскрыл пасть, погладила его за ушком, сказав, какой он хороший. И она, чёрт возьми, согласилась. Даже не головой, а сердцем понимая, что ничем хорошим это не кончится. Никогда и никак. Не понимая, как именно, но самолично загнав себя в медвежий капкан, а потом добровольно сунув в него лапу – глупая, глупая Анна! А ведь по началу всё не казалось таким страшным – сначала ничего не изменилось. Охота продолжалась, правила никто не нарушал. Сущность жаждала жертв и тёплой крови, а она – хоть немного стабильной и спокойной жизни. Они оба давали друг другу то, что оба хотели. Она ловила для него этих наглых беглецов, отдавая ему их лучшие крики боли и лучшие страдания. Всё, до последний капли, не позволяя даже самым отчаянным бежать с её территории, в которую они уже посмели вторгнуться. Отдавала даже их надежды, когда кто-то из них настолько отчаивался, что готов был на коленях умолять её о спасении, а она лишь с усмешкой перерубала им глотки одним точным ударом топора… А потом он начал требовать её. Старые методы больше не давали столько пищи; они стали ему скучны. Всё чаще она начала просыпаться с испариной на лбу и руками, по локоть перепачканные копотью. Будто прямо в огонь руками лезла, пытаясь из него что-то достать. Всё чаще начищенные топоры снова оказывались грязными и затупленными, а одежда порвана и перепачкана кровью, которой ещё утром не было. Она выходила по его зову, а возвращаясь падала совсем без сил, будто что-то или кто-то хотел забрать всё, что у неё есть. Вынуждая природу брать то, что ей положено. Позволяя разуму блуждать, а инстинктам брать бразды правления больше, чем то было необходимо. Тогда-то ей и дали её «заслуженную долю». Ту самую маленькую бегунью, которую она не убила прямо в тот же момент, как только она попала к ней в руки. Ведомая инстинктом охоты и адреналином от прошлых убийств, Охотница даже и не поняла, что вообще делает. Она смотрела ей в глаза, видя в них не только привычный страх, но и что-то такое, от чего её личные внутренние демоны буквально ликовали. Ведь девушка перед ней была действительно красивой: с этими приоткрытыми губами, из которых толчками вырывалось быстрое пряное дыхание; быстрыми тонкими ногами, явно полученными не за просто так и этими глубокими перепуганными глазами… Что-то внутри Анны тогда ворочается и стонет почти от животного удовольствия: от этого дикого понимания того, что это всё было только для неё. Только для Анны. Хотела того девушка или нет, но Сущность отдала её в качестве дара, что она заберёт с жадностью… А после, когда она провожает эту же девушку до порога своего дома, аккуратно придерживая для неё старый огарок свечи, чтобы она не оступилась в темноте, пока не ступит за границу уже ожидающего её Тумана, Охотница понимает… Что не может этого сделать. Что внутри всё зудит и содрогается, буквально требуя оставить бегунью рядом с собой, не то ради её безопасности, не то ради своей потребности, а она просто… Не делает этого. Позволяя маленькой лисе бежать, а Хозяину, почему-то, недовольно ворчать из самого тёмного угла дома, будто она и правда сделала что-то не так. Не так, как ему было нужно. Охотнице это совершенно не нравится. А потому она просто перестаёт спать, стараясь насолить ему ещё больше. Здесь это было не нужно – здесь всегда был вечный день, даже если солнце никогда не показывалось за вечными тучами её вечного леса. Продолжала держать огонь сильным и ровным, а топоры – аккуратно подготовленными для следующего дня. Просушивала шкуры, готовила припасы: она делала всё, чтобы хоть чем-то себя занять и приглушить то неприятное царапающее чувство чуть повыше затылка, от которого у неё слишком часто начала болеть голова. Не помогали ни травы, ни повязки – оно стихало лишь на Суде, когда её топор снова и снова прорубал кричащие головы и сердца под костяными грудными клетками. Очень слабо, очень неохотно, а болело так, будто у неё гнил какой-то особенно противный зуб, до которого она не могла никак достать в собственной пасти. С каждым днём – только хуже. Она медленно сходила с ума, расчёсывая больную голову до кровавых борозд, будто пытаясь вытащить того назойливого жучка, довольно проникшего под кожу. Ревела, скалила зубы глядя на горячий огонь и перестала думать о чём либо, кроме этого зуда. Желая заглушить его хотя бы на пару минут чем угодно, лишь бы позволить разуму и телу хоть немного отдохнуть… А потом Мэг приходит к ней снова и зуд становится требованием, которому она подчиняется практически сразу, не в силах сказать самой себе «нет». И это… Было ужасно и прекрасно одновременно. Кажется, они разговаривали. Вели какие-то беседы о том, как можно перевернуть весь этот мир с ног на голову и бегунья шутила о том, что достаточно просто не убивать. Маленькая глупая лиса – маленькая шутка, в которую она и правда искренне верила. Просто не убивать. Просто не убегать. Просто сдаться и позволить Ему взять то, что он хочет. Охотница помнит, как хотела сделать им чай. Как нашла ещё прошлогодний запас с особенно хорошего «лета», в котором даже были какие-то ягоды. Помнила кипяток, которым обожгла кончики пальцев, пока пыталась засыпать в него всё, до последний крошки. Мэг должна была понравиться их сладость – она не хотела ничего потерять. А потом она обжигается снова. И снова. И что-то тёмное хищно смеётся из теней деревянных балок, говоря с ней на языке, которого она никогда не знала и не хотела знать. Всё, что она понимает: короткое «ВЗЯТЬ», прежде чем мир становится алым и бесцветным одновременно. В нём нет желания убивать; нет жажды насилия, какая накатывает на неё во время охоты, когда адреналина в крови становится слишком много. Глядя на бегунью через плечо, она не видит в ней жертву, требующая её топора прямо в своё красивое личико… Она хочет её. Только её. Так, как этого хочет зверь ранней тёплой весной, за которыми иногда ей приходилось наблюдать во время особенно долгих охот. Пара. Партнёр. Тело лисы гибкое, красивое. Трогать её оказывается настолько приятно, что внутри груди всё горит и пылает, требуя большего. Глаза бегуньи трепещут, пальцы так приятно царапаются, так хорошо унимая тот надоедливый внутренний зуд, что мешал ей всё это время. Запах девушки сладкий и терпкий, такой невероятно опьяняющей – мёд и сахар, что она полюбила так сильно. Её дыхание распаляло, сорвавшиеся вскрики подстёгивали. Будь её воля, она бы оставила эту маленькую выжившую под своим боком и больше бы никогда не позволила той бежать. Защищая её как того требовала природа, заботясь о каждой её потребности. - Всё будет хорошо, пташка… Ты в безопасности. Тело мягкое и вялое. Обессиленное. Охотница поднимает его так осторожно, насколько позволяют это сделать грубые руки. Шаг мерный, тихий, осторожный. Собственная постель кажется слишком грубой для столь хрупкого существа, но ничего другого всё равно не было. Остаться у камина было ещё хуже, несмотря на то, что там было теплее. Бегунье нужно было поспать в хоть каком-то подобие удобства – ранам нужно было окончательно затянуться. Утром от них останутся лишь шрамы и Анна позаботится, чтобы даже они её не беспокоили. Она, ведь, была рождена для этого. Хозяин подарил ей эту девушку за хорошую охоту, чтобы заставить её продолжать убивать ради него. Чтобы кровь продолжала литься, а она могла спокойно жить в своём доме с тем, что она жаждала почти больше всего на свете. Может быть бегунья и не была ребёнком, но она была… Собой. Живой. Настоящей. Смотрящей на неё не только со страхом, но и с тем крохотным огоньком любопытства, что однажды позволил выжившей переступить порог чужого дома и после переступать его каждый раз, когда это было нужно. Охотница знала, что как только бегунья падёт, в её доме будет компания. Под боком будет биться сильное храброе сердце, а тени в углах отступят от них как можно дальше. Что ночь будет спокойной и кошмары не будут беспокоить её, как минимум, ещё несколько часов. Хозяин делал это для неё. Убивал для неё эту маленькую лису, чтобы она всегда оказывалась здесь. Охотница ценила это. Ровно до тех пор, пока Его голод не стал сильнее желания развлечься. Вокруг была лишь темнота и Его шёпот. Его уговоры не сопротивляться тому, что он хочет сделать. Она могла лишь ощущать вес топора в своих руках, чувствовать, как бугрится земля под ногами, когда она, кажется, пыталась кого-то догнать. Сидя в абсолютной мгле, не видя ничего, за что можно было бы зацепиться – это почти напоминало ей сон в особенно долгие и холодные зимы. Когда холод пробирался так глубоко в тело, что сменялся нестерпимым жаром и ты стремишься сбросить с себя всю мешающую жаркую ткань, чтобы уснуть на веки вечные. Здесь было что-то похожее и Анна вынуждала себя не спать. Не закрывать глаза, даже когда становилось слишком тяжело и они слезились. Почти послушно ожидая, почти стараясь не мешать, даже не понимая, чему именно… А потом она слышит голос и тьма совсем ненадолго отступает. Достаточно, чтобы впиться взглядом в измученную и усталую фигуру её маленькой лисички, что кажется держалась на ногах лишь из чистого эгоизма. Она ранила её десятки раз, даря смерть от собственной руки лишь в пару особенно хороших дней – всегда быструю, всегда сильную, всегда такую, чтобы внутренний зверь был доволен поимкой слишком быстрой дичи. Во время их охот она видела её сломленной, плачущей, кричащей в небо так, будто оно лично её прокляло… Но никогда не видела её такой, как сейчас. Усталость. Отчаяние. «Мы больше не можем бежать». Бессилие. Вес топора в руках был реальном; капли дождя, барабанящие по маске – холодными. Одного удара было бы достаточно, чтобы перерубить девушке шею. Порадовать Божка очередным куском мяса, а после – накормить его до отвала всеми теми, кто стоял за её спиной. Они бы не сбежали – не успели. Как пугливые крысы, жмущиеся к прутьям клетки, из которой не смогут выбраться, даже если отгрызут себе все лапы. Охотница могла просто всё это закончить. Довести до конца, а после вернуться в родную обитель к теням и старой пожелтевшей фотографии матери над камином. Снова точить топоры, снова заготавливать дичь – по старой привычке, просто потому что так требовали инстинкты. Но те же инстинкты держали её на месте и заставляли дрожать. Цепляться за топор так отчаянно, что начинало тошнить – шёпот в голове обращался криком, а всё, что Анна могла слышать, так это тихий голос девушки перед ней. Не просящий о пощаде, не пытающийся её обмануть. Просто ставящий её перед фактом, что они не могли больше бежать. Дичь была поймана и ожидала ножа. Быстрого, милосердного… Ножа, перед которым она встала самой первой. Не тот слишком громкий мужчина, что постоянно пытается с ней драться, ни тот старик, чьё дыхание всегда пахло неприятным горьким дымом. Вот эта маленькая девочка, что стала ей личным спасением. Что лишь одним своим присутствием рядом, дала ей столько, сколько никогда не давал Хозяин. Их… Сущность. Эмоции, чувства, ощущения. Что-то человеческое. Не просто кусок мяса брошенный в тарелку. Не просто страдания и кровь, которую пускать так долго было бессмысленно. «Страдания ради страданий»: лишь пустая трата закалённой стали. А потому Анна никогда бы не попыталась её ударить, будучи действительно собой. Настоящей, жаждущей тепла от своей маленькой пары, что была избрана ей её надоедливым Божком. Она больше не могла причинять ей столько боли… А вот Хозяин мог. И она ему этого не простила снова. Когда пролилась первая кровь и воздух наполнился криком, тьма сменилась чем-то красным, неприятным. Пульсирующим до тупо боли в затылке, обнажающим все нервы как оголённые провода. От гнева хочется кричать и рвать обидчика зубами, лишь бы сделать ему как можно больнее. Отплатить болью на боль, поставить зазнавшегося убийцу на место. Заставить его испытать то, что он сам давал другим всё это время – убивать Охотника было почти приятно. Настолько, что когда Хозяин приказывает остановиться, она даже не пытается его слушаться. Она защищала то, что он же ей и дал, а теперь нужно было делиться? Нет. Ни за что. Даже если придётся заплатить за свою «добычу» собственной жизнью, что в общем-то, и случается. Хозяин не прощает ошибок, а потому когда тьма снова наступает, Охотница думает, что готова к тому, что он для неё подготовил. Слабость была страшна, бессилие делало тебя лёгкой добычей, особенно когда ты привык выживать, но это всё равно было ни что, по сравнению с тем, что уже испытала её лисица. Её маленькая бегунья, которой больше ничего не угрожало, ведь она избавила их от самой главной угрозы в её лесу. Самой главной, самой опасной… Она не учла саму себя. Не учла собственные окровавленные руки и то, что она уже давно была под Его контролем. Что она самолично согласилась подчиниться ему, как более сильному и теперь, когда он затребовал это… Мэг что-то бормочет сквозь боль и не крепкую дымку сна, а Охотница лишь осторожнее поправляет на её обнажённом плече край тонкого старого одеяла. Связанного ещё материнской рукой, давно потерявший свои цвета, но всё ещё будучи тёплым, хотя и чуточку колючим – одна из самых дорогих вещей, оставшихся от неё. Она латала его много раз, не позволяя дырам разойтись слишком сильно, но её способности никогда не сравнятся с тем, что умела делать мать. Аккуратно, красиво – Анна так не умела, да и раньше это было особо и не нужно. Выживание всегда было важнее. Хотя, ради Мэг она могла стараться чуть лучше – тело девушки расслабляется, а лицо разглаживается, когда тепло грубой ткани окутывает и успокаивает её раны. Охотница даже не замечает, как начинает улыбаться. Лисица… Мэг была не только выносливой, но и сильной. Достаточно сильной, чтобы проломить ей череп её же топором. Поступив как истинный охотник – подпустив слишком сильного хищника поближе и напав прежде, чем тот успеет нанести первый удар, будучи ослеплённым собственной злобой. Тьма разрывалась и ревела, Хозяин верещал как лось с перебитой лапой, а Охотница чувствовала себя как никогда гордой. Даже когда щупальца бросились к ней и проломили ей грудь, желая добыть хоть каплю боли из того, что было под рукой – она хохотала во всю мощь своего голоса, умирая от чужой руки. Не испытывая ни капли злости за то, что столь маленький человек смог одолеть столь большое животное. Выживший убивший убийцу – явно не то, что Хозяин мог желать в своём закрытом маленьком мирке. Ведь Охотница не страдала и не давала ему нужной боли. Даже её кровь была для него противна – слишком горькая. Она радовалась от чистого сердца, даже когда он рычал ей в лицо из темноты, шепча о том, как сильно она его огорчила. Она была готова ко всему… Мэг Томас никогда не должна была оказаться на его Берегу. Охотница была на нём слишком много раз, чтобы их даже можно было сосчитать. Он приводил её к себе и во снах, и наяву, не то пытаясь запугать её, не то просто показать, что её могло ожидать за неподчинение. Он приказывал и она шла в воду, не боясь того, что в ней водится. Слушая его голос, позволяя воронам смотреть на неё со своих места и недовольно каркать. Всегда добровольно, всегда подчиняясь, даже когда от этого становилось лишь хуже – она ощущала, как теряла саму себя. По каплям, по крупицам… Так, чтобы это не было особо заметно. Так, как ему это было удобно. Забирая то драгоценное, что у неё ещё осталось от старой жизни, желая окончательно превратить её в своего питомца. И прошло слишком много времени, прежде чем она решила сделать с этим хоть что-то. Слишком много воды утекло, прежде чем ей перестало это всё нравиться и начало просто раздражать Когда она смотрела на маленькую деревянную фигурку лисицы, аккуратно выставленную над камином, и не могла вспомнить, как давно она её сделала, приходить к воде она перестала. К ещё большему неудовольствию Хозяина. Она ожидала ответа, тело было готово ослабеть и проваляться на холодном деревянному полу ещё одну долгую тёмную ночь. Она готова была страдать… Но наказания не последовало. Хозяин оставил её, оставшись лишь в тенях её дома как негласный наблюдатель. Больше не тревожа её своими странными прихотями – если бы Охотница тогда только знала, что он просто выбрал для себя более удобную дичь для своих игр. Как он смел брать то, что отдал ей?! Охотница тогда бежит так быстро, как только может. Даже собственная смерть не смогла бы её остановить. Она врывается на берег как истинная мать, что жаждет спасти своё неразумное чадо, идущее прямиком в пасть волка, а потому когда рука тянется – она не думает о том, чтобы быть аккуратной. Главное, что она успевает вовремя и Хозяин снова остаётся голодным. Недовольным, злым, а она – с ослабшим телом своей лисы на руках. Она забирает то, что было её. Больше не его. Теперь же торопиться было уже не нужно. По крайней мере, на какое-то время. Она отвлекается ненадолго – нужно было поддержать огонь. В ещё тёплый камин летит свежая топка и чуть влажная древесина, что почти сразу же начинает шипеть и щёлкать от обилия жара вокруг. В небольшой котелок опускаются травы, заливается свежая вода – так привычно, так знакомо. Настойка кипит долго, но Охотница ожидает её терпеливо. Слыша чужое тихое дыхание даже сквозь стены, она больше не чувствует никакого беспокойства. Даже зуд, что все эти дни не давал ей нормально спать, будто бы исчез, наконец оставив её один на один с собственными мыслями… Мыслями которых, впрочем, всё равно особо-то и не было. Блаженная тишина и покой впервые оказались настолько соблазнительными, что Анна просто отдаётся им с головой и позволяет себе расслабиться. Позволяя рукам мягко вести её вперёд и делать то, что они привыкли делать всю свою жизнь – выживать. Жидкость в кружке горькая, знакомая почти с детства. Она всегда пила её одним глотком, даже несмотря на то, что она очень легко обжигала губы и горло. Так учила мама – если горько, значит полезно. Значит, точно будет работать и вылечит. Но лиса была более чуткой для её «лекарств». Не такой «грубой», как она сама, не способной пережить ожоги так просто. Небольшая ложка мёда и настойка становится слаще. Пахнет лучше, пить проще. Когда Мэг проснётся, она поможет ей снова оказаться на ногах, даже если Хозяин не проявит к ней милосердия. Если всё ещё будет на них обижен. Охотнице было плевать на его обиды. Она и своими силами могла помочь этой девушке снова стать собой. А пока ей нужно было просто отдохнуть. Им обеим. Сон всегда лечит. Низкая кровать скрипит и сильно прогибается под её тяжестью, но стоически держит вес двух тел сразу. Маска остаётся тихо лежать на старом комоде рядом с отставленной кружкой и медленно остывающей жидкостью внутри – ничего страшного, если она полностью остынет. Массивные руки кажутся слишком грубыми и большими на чужом теле, но Охотница проявляет всю свою осторожность, накрывая ладонью обнажённое нежное плечо под тонким одеялом. Мягко, едва касаясь, позволяя впитывать каждую каплю драгоценного тепла, которое она так хотела отдать. Позволяя пальцам ласкать расслабленные мышцы, а разуму запоминать их отклик – глаза Мэг быстро двигаются под веками, но остаются закрытыми, пока тело невольно стремится ближе к комфорту. Она не может сдержать короткое урчание, тихо поднимающегося из груди, когда бегунья жмётся к ней сильнее сквозь сон. Прямо к её широкой и в миг застывшей груди, чтобы не потревожить маленькую выжившую в её спокойных снах. Анна почти уверена – впервые спокойных за столь долгое время. Не потревоженные вмешательством Хозяина и его жалкими мелкими прихотями. Больше никакого берега и зова. Больше никакой попытки погубить столь дорого крохотное существо под её присмотром. Нос утыкается в чужой затылок, тёмное глубокое дыхание ворошит рыжие волосы и сильно растрёпанные косы. Аромат жжёного сахара здесь намного сильнее, намного слаще. Засыпать под него оказывается настолько легко, что Охотница даже не замечает, как сон одолевает её так незаметно и быстро. Тоже – впервые спокойный. Кошмары её не беспокоят. Сон действительно лечит. И даже когда наступает утро, тени не тянут к ней свои заострённые когти, а Он сохраняет безразличное молчание. Никто не призывает Охотницу на очередную вечную охоту ради пролитой крови. Никто не говорит ей брать топор и идти рубить головы ради утоления Его голода… …а потому, её впервые в жизни пробуждает приятная тёплая тяжесть на мерно вздымающейся груди и собственное имя, произнесённое совсем рядом тихим, безумно ласковым шёпотом. Тёплым, приятным, почти благословенным. Анна открывает глаза и Мэг Томас смотрит на неё так же, как её мать смотрела на их отца, когда тот был ещё жив. Она слишком хорошо знала этот взгляд и этот томительный блеск в глубоких глазах, что почти вынуждает её невольно замычать вместо хоть какого-либо ответа. Благо, для понимания этого оказывается достаточно. Ведь мир вокруг не рушится. Туман не стремится звать Мэг обратно в свои угодья, к уже знакомому далёкому костру. К друзьям, что явно ожидали её возвращения; в родную обитель своего маленького «дома» с тонкой комковатой подушкой и вечно смятым одеялом. Они впервые могли побыть друг с другом столько, сколько того хотела каждая из них. И когда тёплая маленькая ладонь касается массивной и плотно сжатой челюсти, оглаживая её и почти уговаривая хоть немного расслабиться, Анна понимает одну самую главную вещь на свете. Она сделает ради этой девушки всё, что только будет в её силах. Столько, сколько сможет. Ради этого взгляда, ради этих прикосновений. Ради этой тихой благодарности, когда она медленно садится, усаживая девушку на свои подставленные бёдра и уже более осторожно тянет её руки вверх, желая осмотреть прижженную рану при свете совсем раннего утра. Она позаботится о ней. Любой ценной. Ведь то, что принадлежит Охотницы – всегда будет принадлежать ей.

***

Солнце жжёт кожу, даже несмотря на то, что не настоящее. От сухого песка и поднятой с неё пыли безумно хотелось чихать, пить и плакать – что угодно, лишь бы не бегать. Им не везёт с самого начала, как только одного из них ловят прямо на генераторе, а тот искрит и выплёвывает в воздух целое облако густого чёрного дыма, но Мэг действительно было на это плевать. Плевать и на то, что их по одному методично «вырезали» и ловили на максимально глупых ошибках, которые в более удачные дни, они бы никогда не допустили. Спотыкались как малые дети, бросали паллеты слишком далеко до убийцы и кажется пару раз кто-то столкнулся друг с другом лбами прямо во времени погони, да так, что оба свалились в песок и уже не хотели вставать. Уставшие. Ещё не восстановившийся после того «ада», который они прошли. Томас поджимает губы, сидя прямо на том генераторе, с которого всё и пошло не так. Лениво поглаживая раскрытой ладонью поршни, даже не пытаясь касаться брошенных обнажённых проводов. Для Охотницы, чья колыбельная мягко повисает далёким эхом в воздухе, это была даже не охота - скорее простая прогулка по солнечным полям, в которые снова забрела слишком наглая кучка мелких нарушителей. - Да ты сегодня прямо у в ударе, детка! – бегунья легко улыбается, когда мягкий напев раздаётся прямо за её спиной, а алый отблеск подсвечивает её сомкнутые, на помпах, пальцы. – Знаю, что не должна… Но я горжусь тобой. Даже меня повесить смогла… - Ослабленная добыча – лёгкая добыча. Томас вздрагивает, когда глубокий низкий голос раздаётся прямо возле её уха и невольно краснеет, когда понимает, что это было сделано специально. Она не оборачивается, позволяя слуху делать всё за неё: вот слышится шелест ремней, в которые возвращают метательные топорики; вот слышны шаги, когда Охотница тихо оказывается перед ней, удерживая в руках лишь основной своё оружие. Держа его небрежно, просто чтобы не давать ему валяться на полу. Лёгкий наклон головы и грудь женщины тяжело поднимается, вбирая в себя колючий горячий воздух одним сильным «глотком». Судя по возобновившемуся довольному мычанию давно знакомой мелодии, русская женщина оказывается довольна тем, что чувствует. - Хочешь сказать, что ты повесила меня специально? – Томас фырчит, ковыряя ногтями один из окислившихся проводков, пока не обнажаются жилки. – Ты даже топоры в меня не кидала! Просто гналась за мной без остановки! Даже удивительно, как у тебя после случившегося остались силы на подобные марафоны. Оскал, которым её одаривают, полон плохо скрытого веселья. Старый шрам обнажает безумно острый и чуть желтоватый, от природы, клык. - «Ослабленная добыча – лёгкая добыча». Уставшая. Не убежишь. - Как будто бы я действительно старалась убежать… Жилка блестит и легко гнётся. Мэг пытается скрутить его кольцом, но почти сразу же бросает это, когда небольшая искра больно кусает её за пальцы. Это подталкивает её действовать. Вслушиваясь в шелест сухой кукурузы за окном и далёкий рёв одного несчастного генератора, который они всё-таки смогли починить, она наконец находит в себе силы кое-что прояснить. С тех пор, как она смогла покинуть дом Охотницы своим ходом, а рана оставленная Сущностью перестала ныть по ночам, прошло слишком много времени. Достаточно, чтобы она успела расставить всё по полочкам, а потом снести эти самые полки к чертям собачьим, ибо никогда не умела думать рационально. Благо, Клодетт умеет давать крайне ценные советы, особенно когда действительно этого хочет или когда это действительно нужно. Особенно, когда почти каждый божий день видит, как смятение Томас доходит до точки не возврата и та оказывается готова лезть на дерево и орать во всю глотку о том, насколько она запуталась. Билл сравнивает её с мартовской кошкой, а Мэг впервые не может попросить его о том, чтобы он заткнулся. Пора было решить кое-какие проблемы. - Знаешь… То, что случилось той ночью… Ну, в последний раз, когда Сущность привела меня к тебе. До того, как ты спасла меня. Она видит, с какой силой и напряжением ходят мышцы под затёртой, но всё ещё крепкой рубашкой. Как они двигаются и замирают единым монолитом - не то боясь спугнуть, не то боясь снова причинить боль, от которой ущерб уже был однажды нанесён. Как из-за них каменеет грудная клетка, не позволяя лёгким дышать; как пальцы остаются неподвижными, настолько крепко сжав топор, будто в них кто-то вбил по паре гвоздей. Лишь глаза остаются напряжёнными и живыми – Мэг видеть, как в черноте дымной копоти некогда узкий зрачок карих глаз дёргается и сужается ещё сильнее, становясь едва видной точкой. И это было единственным знаком того, что Охотница слушала. Слушала и слышала, ведь никакого ответа не следует – нет даже привычного согласного мычания или чего-то иного, что можно было принять за отказ. Томас слишком запоздало понимает, что прямо сейчас раскрыла чужую рану старым ржавым ножом, но отступать никогда не было в её привычках. Если раскрыла – значит вычистит и залечит. Тем более, когда это будет совсем не больно, ведь Мэг с трудом вынуждает себя улыбаться. Не потому что ей было дискомфортно или она была напугана воспоминаниями той ночи… Её скулы горят, когда её собственные тонкие пальцы осторожно касаются сильных пальцев Охотницы. По одному за раз, перебирая каждый, пока не накрывает чужую ладонь полностью, почти успокаивающе скользя по грубой сухой коже. По каждому шраму, по каждой отметине оставшейся после столь долгих лет выживания в суровых условиях – голос бегуньи становится тише и мягче, хотя она даже не понимает этого, пока не начинает говорить. - Я понимаю, что это было не безопасно. Ты была не в себе, легко могла меня убить и всё такое, но… Я лишь хотела сказать, что была бы не против этого. Я действительно была согласна и если бы в тот день ты бы… Ну… Решила сделать то, к чему тебя толкала Сущность… И… Короче, ты мне нравишься, понимаешь? Я долго думала об этом. О том, что между нами происходит. Я не хочу тебя обнадёживать и обманывать. Ты заслуживаешь знать правду. Охотница слегка склоняет голову, будто оценивает сказанное. Томас чувствует, как от сухого воздуха и кукурузной пыли сводит горло, и уже невольно подумывает о том, что снова ошибалась в собственных словах. Чужие глаза смотрят напряжённо, с силой, от которой хочется вжать голову в плечи. Но если она не ошиблась… Если в ту ночь, когда её спасли, Охотница была искренней с ней… - …Анна нравится Мэг… Как друг? И это звучит настороженно и с опаской, будто кто-то пытался сунуть в заряженный капкан руку, чтобы его обезвредить. Достаточно лишь одного этого низкого, полного хрипящего акцента голоса, чтобы понять, что оступаться сейчас было чертовски опасна. Что любой неправильный ответ и топор, кровь на котором уже успела начать подсыхать после трёх своих прошлых жертв, опустился бы прямо на её дурную рыжую голову. Что Охотница явно боялась услышать ответ и одновременно жаждала его больше всего на свете. Мэг физически чувствует это нетерпение и видит его по дрогнувшему сильному горлу… А может быть просто не ей одной хотелось пить. Чёртово палящее солнце, что даже не было настоящим. - Нет, Анна, не как друг… - уголки её губ невольно ползут вверх, когда под полюбившейся маской зайца глубокие чёрные глаза мгновенно становятся больше, а некогда крошечный зрачок расширяется до размеров бездонного космоса. – Ты нравишься мне как… Партнёр? Пара?... Рядом с тобой моё сердце дрожит и бьётся так быстро-быстро. И не просто потому, что ты убийца и хочешь меня убить ради своего Хозяина! Просто… Ну… Ты красивая женщина. Такая большая, сильная… Заботливая. После всего того, что случилось, было бы странным не испытывать к тебе нечто подобного. Ты – это ты. Я хочу, чтобы ты поняла, что то, что я делала – делалось не потому, что ты меня пощадила. Не потому, что не убивала меня, когда Сущность снова и снова направляла меня в твои владения. Я влюбилась в тебя как глупая девчонка. Как глупый подросток. Билл говорит, что это всё потому, что я давно ни с кем не расслаблялась. Что это просто инстинкты толкают меня на подобное. Сдаться более сильному, ибо «так велит твоя природа». Тем более, раз я ни с кем в лагере не согласилась «развлечься», а вне его есть только вы – опасные существа, жаждущие нашей плоти, крови и страданий… Она никогда не умела говорить. Всегда подчинялась эмоциям и когда в голове всё звучало хорошо и понятно, на деле из рта это вырывалось каким-то непонятным торопливым говором. Навалом слов, сути в которых было невероятно мало – Мэг морщится от самой себе и внутренне кричит на собственную бестолковость. Из-за их разницы в языках, им и так было сложно разговаривать, а уж сейчас Охотница, скорее всего и вовсе не поняла, что Томас хотела до неё до нести. Как же она была зла! И становится лишь злее, когда почти слышит, как Сущность в своём тёмном глубоком логове довольно ворочается и хрипло смеётся, смотря на них как на собственные любимые игрушки, которые пока ему слишком сильно нравились, чтобы снова их пытаться ломать. Она замечает его взор в глазах вечно мёртвых ворон, что кажется слишком заинтересованно слетелись к старой постройке и заглядывали внутрь без всякого страха быть убитыми. Желая знать, прольётся ли свежая кровь снова или же голод придётся утолять лишь её ушедшими друзьями – Мэг не нравилось ни то, ни другое. Бегунья даже поднимает руку, желая показать самой наглой из ворон, лениво усевшейся на самый край шкафчика, средний палец, а то и вовсе послать её как можно дальше… Топорик разрубает её на части, под едкий хохот её целых собратьев, наполнивших воздух шумом десятка хлопающих крыльев и щёлканьем искорёженных клювов. От птицы остаётся лишь некрасивое кривое пятно и несколько дымных перьев, медленно осевших на пол: по остро заточенному лезвию бежит его густая чёрная кровь и Мэг может поклясться, что почти чувствует запах морской соли резко ударивший в нос. Кажется, его чувствует и Охотница, что очень медленно опускает руку обратно на пояс, поправляя пустое крепление под пущенный топорик и зло морщится, низко рыча на убитое создание. - Слишком довольный. - …и что это значит? Широкие сильные ладони без какого либо стеснения опускаются Мэг на бёдра, почти мягко подтягивая её к самому краю генератора. Бегунья успевает лишь охнуть, ощущая как один из низко опущенных поршней теперь не очень «удачно» давил ей под спину, прежде, чем её тянут снова и она не оказывается прижата к Охотнице почти вплотную. Достаточно тесно, чтобы запах сырой земли и вечно тлеющей древесины заменил собой соль, но недостаточно, чтобы разум Томас начал томительно блуждать. По крайней мере до тех пор, пока вечно истёртые пальцы не скользят по её навечно повреждённой лодыжке и с усмешкой не приподнимают её чуть сильнее нужного, вынуждая девушку обхватить убийцу ногами. Чтобы не упасть, чтобы оказаться так близко, насколько это вообще было возможно для них двоих. - Желая «хлеба и зрелищ»… - Охотница поджимает губы, понимая, что Мэг не поняла того, что она ей сказала на родной речи и спешно пытается подобрать что-то похожее, из-за чего её акцент выходит ещё более сильным, почти невнятным. – «Шоу должно продолжаться»?... Следующий их диалог снова напоминают Томас о том, как же языковой барьер может быть сложен. И как, чёрт побери, иногда от него может быть поистине смешно. Теперь уже ей сложно понять, что убийца пытается до неё донести. - Типа, продолжать убивать, чтобы ему было весело? - Нет. - Значит, это что-то другое, что ему нужно? - Да. - …что-то, что мы можем сделать прямо сейчас, да? - Да? - Именно поэтому ты сейчас так стоишь? Короткий кивок почти кажется смущённым. - А ведь я была уверена, что ты даже близко не представляешь, что такое секс. Анна её понимает. По своему, слабо, но всё же понимает. Для Мэг это оказывается лучшим стимулом сделать хоть что-то, чтобы доказать, что её слова не были просто пустым звуком. Тем более, когда вечно обиженный «Божок» снова за ними наблюдал, благо, больше не стремясь слишком активно вмешиваться в их дела. Даже одной мысли о том, что они были под наблюдением, хватает, чтобы что-то тёмное внутри Томас зашевелилось и она почувствовала почти острую необходимость «понаглеть». Даже шрам, тихо занывший между лопаток как напоминание, не останавливает её от этого. Она же, чёрт возьми, Мэг Томас! Наглеть и творить дурости всегда было в её крови. Тем более сейчас, когда ей почти буквально сказали «да». Охотница целоваться явно не умела, будучи слишком запертой в собственных приделах и давно установленных порядков выживания. Животные никогда не будут до конца сравнимы с обычным человеком, а потому когда бегунья осторожно цепляется пальцами за ремни на чужой груди и тянет женщину к себе – убийца лишь покорно склоняется, но никак не пытается угодить Мэг с её желаниями. Даже когда её приоткрытых губ касаются губы Томас, она остаётся на месте и не двигается, явно не представляя, что нужно делать. Выглядя очень глупо и почти по детски невинно – даже странно, что именно этот же человек, какое-то время назад, попытался взять её на полу собственной лачуги. Незнание там тоже было, но о никакой невинности не могло быть и речи. Инстинкты Охотницы вели её так, как того требовала природа, а потому и действовала она соответствующе. Кажется самое время потревожить их снова. Самую малость. - Просто наклони немного голову, ладно? Обещаю, тебе понравится то, что я хочу тебе дать. Считай это моей маленькой благодарностью за то, что ты мне отдаёшь люк… Отдашь ведь? Вместо ответа – покорно склонённая голова и глубокие чёрные глаза, смотрящие с почти ощутимым интересом. Она всё ещё остаётся безучастной, когда Мэг снова тянется и касается чужих губ своими, позволяя бегунье вести ту игру, о которой она знает совсем мало… Но как только Томас с силой наматывает ремни военной портупеи на кулак и дёргает женщину ещё ближе к себе, вынуждая их с силой столкнуться, что-то меняется. Прямо в воздухе, буквально по щелчку пальцев – тёмные глаза блестят, а чужой рот оказывается безумно горячим. Мэг никогда не умела ждать и практически сразу позволяет себе идти глубже. Никаких простых прикосновений. Никакой попытки сделать это постепенно и аккуратно – она буквально затыкает Охотницу собственным языком. И это, чёрт возьми, работает настолько хорошо, что за ней тут же пытаются повторять. Явно неразумно, даже не вникая, зачем вообще это делать – Анне явно делала это лишь потому, что ей понравилось то тепло, которым с ней поделилась её лисица. Зубы были острыми, язык слишком большим и бегунья буквально готова задохнуться от того, насколько неумело убийца пыталась им орудовать. Теперь уже наседая и затыкая её саму, будто пытаясь до чего-то добраться – их поцелуй даже с большой натяжкой можно было с трудом назвать поцелуем, но Томас довольна даже тому, что получает по итогу. Клыки до крови ранят губы, язык размашисто собирает её с довольным причмокиванием. Даже этого «кусачего» контакта хватает, чтобы её тело начало подрагивать и беспокойно ёрзать на массивной крышке генератора, а тело Охотницы снова следовать за ней. Снова подчиняясь лишь тому, что было заложено в неё генами и частично оставлено Сущностью – то, что у простого человека её пола может быть лишь с очень и очень большим «но», а убийцы оно было всегда. - …ты, кажется, забыла снять один из своих топориков и теперь он тычется мне в бедро… Пальцы пробираются под чёрную вуаль, нежно впиваясь в напряжённую шею. Мэг чувствует, как мышцы под её руками напрягаются, будто ожидая, что инстинкт выживания возьмёт верх и она вонзит в её горло, припрятанный в кармане, кусок длинного острого стекла… Но как напряжение быстро приходит, так же быстро оно и уходит, особенно когда короткие коготки царапают самую границу волос, будто успокаивая, а сама бегунья тянет убийцу к себе для ещё одного короткого поцелуя. Быстрого, но совершенно не целомудренного – Томас смущена как грёбаный подросток, когда тонкая нить слюны тянется между их губ, стоит им хоть немного отстраниться. Ничего подобного, даже во времена учёбы, у неё никогда не было и именно это вынуждает её нервно хихикать и ёрзать на неудобной махине из металла, пытаясь найти в чужих затуманенных глазах хоть каплю ответного смущения для своего успокоения. - Не забыла. И она его не находит. Охотнице явно такое чувство, как «смущение», в принципе не было знакомо. - Это не топор, да?... - Да. - Вот чёрт… Им явно не стоило заниматься чем-то подобным в столь не подходящем месте. По крайней мере… Пока что. С генератора её спускают почти как принцессу – аккуратно придерживая за талию. Охотница слабо напевает, даже не пытаясь поправить съехавшие ремни портупеи и сбитую одежду после их маленькой «шалости», пока ведёт её к заветному и тихо ожидающему люку. Бережно, насколько это вообще возможно для большой и дикой русской женщины, будто Мэг была стеклянной и могла разбиться от любого, даже самого слабенького ветерка, подувшего в её сторону. Будто всего пару недель назад эта же самая женщина не кидала в неё топоры и не разбивала её позвоночником стены в припадке животного доминирования. Почти до комичного смешно, если бы они обе не знали о том, что если существу где-то далеко-далеко над ними что-то не понравится, то умирать придётся крайне долго и мучительно. Наказание продолжало существовать своим негласным правилом и наказом, и Томас понимала, насколько сильно Охотница сейчас рисковала. По крайней мере, Мэг на это надеется, ведь убийца перед ней даже не кажется напряжённой – утыкая топор в сухую землю лезвием и лениво опираясь на его рукоятку, пока бегунья опускает в спасительную черноту люки ноги. Никуда не торопясь, ведь мир не рисковал разрушиться, а по её подсчётам, прежде, чем Сущность окончательно утратит терпение и самостоятельно её поглотит, было ещё достаточно времени. Явно больше пары минут, что они потратили на сбитые поцелуи и уже не нужные разговоры, а потому Мэг так и остаётся сидеть на краю люка, чувствуя, как слишком твёрдый железный обод колит ей ягодицы. Неприятно, но терпимо. - Получается, Дуайт и правда был прав. Я всегда была твоим «ошейником», да? Ошейник для большого непокорного зверя, чтобы он продолжал выполнять свою «работу». Охотница осторожно ведёт носом, когда лёгкий ветерок треплет вуаль её маски и приятно пробирается под истёртый воротник рубашки. Будто пытается выследить какого-нибудь спрятавшегося врага по запаху и Мэг кажется, что её вопрос оказывается проигнорированным или даже не услышанным, прежде чем ей отвечают очень низким, хриплым и явно немного нетерпеливым голосом. - Да видит Бог, ты всегда была моей возлюбленной. Была, есть и будешь. - А ты, оказывается, умеешь быть романтичной!... И этот человек буквально десять минут назад даже и думать не мог о том, кто мы друг для друга, а теперь так уверенно говорит, что я её возлюбленная! – мягкий смех отражается от сухих стеблей и поднимается куда-то к вечному солнцу. – И всё же… Если бы Сущность… Хозяин… Если бы в тот день ты отказалась от его «подношения», то что бы изменилось? В этот раз, ответа ждать долго не приходится. Он следует сразу же, как только их глаза пересекаются и Мэг буквально видит, как в них плавится глухая тоска в извечной черноте, за которой всё ещё была скрыта жизнь. Образ Охотницы, чьё лицо истекало кровавым ихором в их слишком долгом забеге на износ, очень некстати всплывает перед глазами Томас и её горло дрогнет от сухого быстрого глотка. Болезненно неприятного. - Непринятие. Непокорный дикий зверь. Он бы погиб так же, как едва не погибла Мэг… - женщина тяжело вздыхает и отворачивает лицо. Тьма в глазах остаётся тьмой, но Томас видит, как напрягается сильная обнажённая челюсть и как едва заметно дрогнуло горло Охотницы, позволяя голосу убийцы, лишь на одно мгновение обратиться голосом давно потерянного одинокого ребёнка. – Берег ждёт. Хозяин ждёт. Анна бы, наконец, смогла встретиться с Мамой... Отдаться на волю Его и в руки Его… Люк продолжает мерно источать спасительное гудение, мягко и ненавязчиво подзывая к себе слишком засидевшуюся выжившую. Всё ещё здесь, не стремясь захлопнуться просто потому, что кому-то там на верху надоело их ждать. Его железный обод всё так же неприятно давил на кожу, банально мешая сидеть спокойно, а после и вовсе оставляет на ладонях бегуньи довольно глубокую яркую «вмятину», когда она использует его как рычаг, чтобы подняться. Охотница остаётся стоять так же, как и стояла – спокойно и тихо, почти наслаждаясь местом, в котором они были вынуждены оказаться. Когда Мэг приближается, она почти не двигается – лишь глаза под маской слегка смещаются, глядя на девушку перед собой с явным удовольствием. Даже когда её ладони, лежащей на рукоятке топора для устойчивости, касаются очень осторожные тонкие пальцы, они не двигаются. Даже когда Мэг очень осторожно их целует, касаясь сбитых костяшек пересохшими губами. - Тогда я ни о чём не жалею. Я хочу, чтобы ты это знала. Тело Охотницы почти как монолит: слишком твёрдое, крупное, загрубевшее от долгой жизни в суровых опасных лесах. Обнимать его, всё равно что пытаться обнять жертвенный крюк, но Мэг было откровенно плевать на все неудобства. Она обнимает убийцу так крепко и сильно, как только может. Пряча лицо в сильной груди и с искренним удовольствием вдыхая всё ещё резкий стальной запах крови, пролитой совсем недавно, в смеси со знакомой горечью давным-давно сгоревших деревьев. Если бы не далёкая мысль о том, что это была кровь её убитых друзей и вообще они находились в тотальной заднице, а не хоть сколько-то нормальном мире… Топор с глухим хлопком падает на песок, поднимая в воздух сухую пыль. Мэг почти готова урчать от удовольствия, когда ощущает руки Охотницы на себе – одна из ладоней почти сразу находит своё законное место точно посреди её лопаток, с какой-то сокрытой нежностью касаясь шрама, без труда прощупывая его под одеждой. Горькое напоминание о том, что всё произошедшее не было просто сном или бредом умирающего от слишком быстрой потери крови. Её объятье слишком крепкое, но Томас не хочет жаловаться – точно не тогда, когда палящее солнце ненадолго перестаёт слепить глаза, а приятное тепло от убийцы, даже в такую жару, кажется поистине чудесным. Бегунья задирает голову, позволяя подбородку упереться в железную бляху ремня, а губам слабо мазнуть по чужой ключице. - …значит, сегодня вечером ты не будешь против, если я навещу тебя и мы закончим то, что начали? Хочу, чтобы Билл, наконец, заткнулся со своими подколами. Вместо ответа – слабое рычание, что даже с натяжкой нельзя было назвать агрессивным. Это было словно мурлыканье большой довольной кошки, которой позволили съесть не только целую миску жирной сметаны, но и подрать любимые обои на кухне. Мэг не может сдержать глупую улыбку и блаженного вздоха, против воли сорвавшегося с губ, когда чужой нос аккуратно утыкается ей за ухо и шумно сопит. Вдыхая медленно и глубоко, будто стараясь запомнить. Томас позволяет себе закрыть глаза. - И чем же я пахну теперь, о великая Охотница? Впереди её ждал отдых, тихий ужин в компании уставших друзей и время, проведённое наедине с человеком, что ещё совсем недавно пытался принести её в жертву своему ненавистному Хозяину. Завтра она снова должна будет бежать, спасать всё тех же друзей и иногда (лишь иногда, как она надеялась) умирать во благо, чтобы всё и дальше шло своим чередом в этом проклятом мирке. Завтра они снова станут врагами, что встретившись лицом к лицу, будут делать то, что от них требуется по «правилам», пока все взоры будут направлены на них, но как только тень окажется для них достаточным убежищем… Как только их единственным свидетелем останется безмолвная Сущность, что Мэг уверена, будет лишь довольно потирать свои когти, видя то, что они творят… - Мёдом и солнцем. Всё это будет завтра. - Значит скоро увидимся, милая Охотница. А сегодня Мэг предпочитает насладиться судьбой «ошейника» на чужом горле. Красивым, милым и разве что самую малость, опасным. С рыжим мехом по краям и тонким витым поводком, за который так легко можно потянуть. - Я буду ждать. Чем-то схожий с тем, что уже давным-давно затянулся и на её собственном горле: тяжёлым, массивным и безумно опасным кольцом из крепкой животной кожи. С деревянной маской кролика в виде именного жетона по центру. Ведь Сущность никогда не делает что-то просто так и если тебе кажется, что ты держись ситуацию под контролем, значит ты и сам уже давно находишься под чужой властью. Впрочем, именно сейчас Мэг не была против побыть под чужим контролем. Даже с грёбанным ошейником, если такой найдётся в лачуге Охотницы. А Сущность, со своими играми, всегда может пойти в задницу и просто подождать, прежде чем сделать свой новый ход.