Лесная ведьма

Чугунная кастрюля со щами из квашеной капусты аппетитно журчит на растопленной печи. Большой дикий серый зверь с огнедышащим нутром усердно работает, готовя обед для долгожданного гостя. Там, где глина облезла, виднеются горящие чёрные угольки — словно несколько внимательных зрачков следят за суетливым хозяином. Нил не находит себе места: всё кажется ему не так, всё недостаточно хорошо наготовлено, налажено, убрано и наряжено. Уже не тешат его неспокойную рыжую голову мысли о скорой встрече с возлюбленным, а праздничный наряд, подаренный им (ведь сам Нил по своей прижимистой натуре не потратил бы ни единой куны в человеческой деревне ради какого-то тряпья), вмиг перестаёт греть сердце. И всё же белоснежная рубаха с алой каймой на рукавах делает его стан величественней, бахрома на кушаке торжественно покачивается, когда хозяин бегает из одного угла горницы в другой, забывая, куда дел громоздкий перстень из чистого золота — пожалуй, единственную ценную вещицу в его доме. Ценную для людей. Для самого же Нила мирские блага — не более чем пыль в глаза, дабы скрыть въевшуюся грязь на тщеславном лице. Нилу не ведомы ни традиции иных, ни их заботы. Все, кроме одного человека, ему противны. Убрав все пахучие микстуры из зверобоя, мази из горькой полыни, брякающие склянки с пугающе тёмным содержимым неведомых растений, неразмолотый багульник в ступке подальше, Нил на миг замирает. Теперь избушка кажется чужой, вовсе не его родимым домом, где он прятался после смерти матери долгие годы. Неприятные мурашки заклёвывают кожу: матушка бы разгневалась, узнав о его шалостях. Тут и гадать нечего — она ненавидела людей с тем же усердием, как и люди ненавидели её. Отогнав мрачные, саднящие под рёбрами думы, Нил берёт полотенце, убирает кастрюлю с печи, ставит на залавок и, прищурившись, оглядывается: опрятная кухня в полумраке больше не загромождена разной посудой. Сушёные травы и грибы, свисающие с потолка, Нил решает оставить — побоявшись рассыпать хрупкие сухие стебли. После сушки силы в них немного, на гостя они не подействуют, а значит, нечего страшиться, что ведьминская ворожба окажет плохое влияние. Стол, застланный красной браной скатертью, убран от лишнего хлама. Две торжественные чаши и две пузатые кружки поставлены напротив друг друга, а посредине — корчик с мёдом и ставец с пряниками. Нил прекрасно осведомлён о сладколюбии гостя, а потому достал из закромов до скрежета зубов сладкий мёд и состряпал целую кучу пряников да ватрушек. Продуктов у него немного, готовит он тоже из рук вон плохо, но ради долгожданной, до боли желанной встречи Нилу ничего не жалко. Чёрный кот с откушенным ухом и пушистым хвостом с белым кончиком спрыгивает с деревянного подоконника, чуть не уронив рассаду огурцов. Нил, напустив сердитый вид, шикает на Князя Толстого, но тот, брезгливо поморщившись, даже не удостаивая его вниманием, уходит из избы. У Нила нет времени гладить блестящую шёрстку: глянув в отражение бронзового самовара, он наспех поправляет рыжие кудри, которые полчаса смачивал в крапивном растворе для сияния и пышности, поправляет сочной свёклой намазанные щёки и губы, чёрные как смоль ресницы с бровями аккуратно укладывает. И только после того как окончательно удостоверяется в своей красоте, хотя по-прежнему остаётся недовольным, выходит из дома, закрыв дверь. Трава около крыльца растёт обычной зеленью, благоухающие цветы тянутся к ступням, и ничего нет пугающего в ведьминской проклятой избе, как её кличут деревенские. Однако если присмотреться, то крыльцо прячет в своём чреве черепа и кости, а цветы тянутся явно не с благими намерениями, желая ухватить, съесть, забрать глубоко под холодную гробовую землю. Ужас раскрывается в деталях: то резные причудливыми узорами ставни резко распахиваются, будто сама изба наблюдает, гадая, куда снова направился непутёвый хозяин, открывая полотно, затянутое промасленной кожей. Солнце тщетно пробивается сквозь плотную сень зелёной листвы над головой, но несколько лучей пронырливо продираются, касаясь сначала крыши, покрытой болотным мхом, оставляя бледные блики, утекая вниз, на небольшую распаханную полянку, обустроенную под ухоженный огород. Солнечные зайчики задорно прыгают по тянущимся к теплу помидорам, капусте, редьке, луку, репе, гороху и бобам. Рядом с едой находится также огород иного толка, и там неприглядный любисток, листовая горчица, красный ревень и козлобородник служат другой, более тайной задаче. Защитные деревянные либо каменные амулеты, висящие на дверях там, где у людей находится подкова, в виде лесных зверей и птиц, будто поёжились от приближения создателя. Посажены скверные для простого люда ведьминские травы, утыканы везде, где Нилу угодно: саженец молодой осины около покосившейся изгороди, защищающий от нападения недоброжелателей (которых у Нила хоть отбавляй), и лопух под порогом, дабы все беды прилипали к нему, а не к дому. Не всё колдовство уходит на зримую защиту: иногда Нил, используя силу, манит к себе ложное везение, уклоняясь от бытовых несчастий, таких нелепых, как перегоревшая еда или гибель половины огорода из-за недавней стужи. Матушка учила его только нападению и обороне, всему остальному Нилу приходится постигать без чужой помощи. Калитка распахивается перед горделиво шагающим Нилом, глупо улыбающимся, словно смущаясь своей нервозностью. Они виделись бесчисленное количество раз. Встречались столько, что Нилу давно пора привыкнуть к еженедельным визитам, но разве можно привыкнуть к безграничному счастью, усладе, одаряющей небесной манной как вознаграждение в конце седмицы? Стелится седая мара покрывалом, развивается по низам, пряча избушку от чужих глаз. Очертанья тают, зыблются сонными грёзами, и будто не живётся здесь никому, и будто самого жилища нету, привиделось всё на дурную голову. Сквозь кисейку-дымку ничего не разглядеть. Когда Мэри умирала, израненная в кровати, кровавые простыни которой Нил никак не мог отстирать, как ни старался, она на последнем издыхании сотворила сильнейший оберег, дабы укрыть единственного сына от преследующего отца. И какой монетой оплатил ей Нил? Её горячая, иногда жестоко любящая забота о сыне обернулась тем, что Нил самолично, нарушая равновесие сил, приоткрывает щит для незваного гостя. Услышав о человеке в их доме, Мэри тотчас воспылала бы праведным гневом, истерзав всю спину Нила смоченными в соли розгами. Сорвав с рябины ветвь по дороге, Нил приоткрывает накрашенные губы и загоняет побольше прохладного воздуха. Словно пастух кнутом, гоняющий овец, властно и сосредоточенно взмахивает оберегом, переставляет ноги с неестественной, танцующей грацией, крутясь вокруг себя заворожённо, как искры над горящим костром. Его движения причудливы и бесполезны для неведомых зрителей. Для неведомых зрителей он сам — одна большая причудливая ошибка порочной связи похотливой ведьмы и кровожадного, не знающего милости боярина. — Марево-мара, глазами следила, а ныне глаза отведи. Стань водой, стань росой, рассыпься слезой. Не прячь меня, не таи, гостя в дом пропусти, — шёпот проносится над притаившейся в полумраке густой опушкой. Нил твёрд в своих действиях, того требовало колдовство: ощути магия нерешительное колебание — поглотила бы полностью, сведя с ума. А марево артачится, уходить вовсе не хочет. Неприступная, возведённая колдуньей с дурной славой, имеющая тот же скверный нрав, недовольно рвётся на огромные лоскутки. И теперь уже видна яблоня, испуганно обнявшаяся с грушей, под самой крышей еловые курицы — будто застывшая стая птиц, и обеспокоенный конёк на самой верхушке бревна, калитка дрожит, постукивая деревом, но всё по-прежнему расплывчато, туманно. Мара цепляется за кусты шиповника, крыжовника и дикой малины влажными клочьями, словно призрак, не желающий уходить. Говорит марево Нилу: «Не совершай ошибку. Не дай себя одурачить его сладким речам». А чем может ответить Нил на путевые наставления? Он ведь не дурак, знает, как будет снова горевать в разлуке, обессиленно кручиниться в кровати, храня о возлюбленном лишь мимолётную ласку. Уже предчувствует терзания сомнений об их очередном, не приводящем никуда общении. Пущай в этот раз сердце обольётся кровью в десятки раз сильней, а из рук снова будет всё валиться, отчего дела не сладятся, — Нилу он и его мимолётное внимание дороже покоя. Как бы оберег слаженно ни работал, остервенело храня неприступность хозяйских земель, Нил взял от Мэри всё самое лучшее, а потому и силой колдовства не уступал собственной матери. Туман распустился, плавно уплыл, прячась в гнилых пеньках, поедаемых жуками. Нил хотел было присесть на траву, да боялся замарать свои чёрные порты, так и остался стоять, дожидаясь гостя. Время встречи всегда отличалось, ведь не только Нил денно и нощно занят тяжким трудом — его гость из дружины, самого князя Кенго охраняет, бдя над чутким сном правителя. Нил как-то раз, без страха и совести, с набитым ртом борща заявил о бестолковых казнях, устраиваемых Кенго, как жёны казнённых мужей у вышедшего на рынок закупиться тканями и семенами Нила просили помощи справиться с горем, снадобить чего-то этакого, чтобы дышать легче стало, и от неизбывной кручины избавить. Как будто можно по щелчку пальцев, по одному выпитому настою излечиться от душевной тоски! Да будь у Нила такого рода сила, то сам бы бесперебойно пил свои отвары после каждого ухода гостя и его обещанием скорой встречи. Гость тогда, услышав крамольные мысли, коротко, но мягко усмехнулся, в шутку сказав, что на площади суесловного Нила после небрежно сказанных слов непременно бы выпороли, если не повесили. Сердце всё стучит, отдаваясь глухим рязгом в ушах. Не слышит Нил ни того, как до странности затих мрачный лес (и без того не многословный в ожидании ненавистного врага), ни хруста веток под массивными сапогами. Не видит, как вдалеке показалась белявая макушка, шагающая неторопливо, переступая нарочито упавшие с намерением остановить его ногам сучья. Не учуял родной запах конской упряжки, свободного ветра и холодной стали. И только когда Эндрю чуть не подходит вплотную к задумчивому Нилу, смотрящему на жёлтый одуванчик, вглядывающемуся в цветок с немым вопросом, словно надеясь, что тот прольёт свет на его сомнения, тёплое дуновение помогает очнуться ото сна. Нил ёжится и, приподняв голову, дабы всмотреться в лесную чащу, ворча о долгом ожидании, сталкивается с ним. Не дав Эндрю даже подойти ближе, Нил лягушкой задорно вскакивает с места и бросается к нему, счастливый, с ребяческим блеском в васильковых глазах. Едва поспевает подхватить его Эндрю, сжав за бёдра и спину, предотвращая болезненное падение, слегка наклонившись вперёд от внезапного веса. Нил вцепляется крепкой хваткой в короткий кафтан из червлёного сукна, задевает ногой свисающую с серебряного пояса кожаную ташку, прижимается всем телом, словно желая слиться воедино. Стать одним целым, как сросся Нил с лесом, как сплотился Эндрю с дружиной. — Чего ради ты застыл, как истукан? — без капли тепла спрашивает Эндрю, перекрывая скрежещущий сухостью отчуждённый тон заботливым смахиванием кудряшки со лба. Нил жмурится, тихо хихикая, зарывается конопатым носом куда-то в шею, отчего Эндрю слышится только невнятный приглушённый ответ. Ноги крестом обхватывает за спиной, руки сцеплены за плечами, так чтобы между ними не оставалось пустого пространства. Повиснув гибкой лозой, по-кошачьи ластится, млея от редких, тем паче ценных ласк. — Я задумался на миг, — Нилу сейчас так мило, так сладко. Любовь розовым туманом застилает взор, делая слова более тягучими, а вещи — более размытыми. Объятия крепчают нежностью. Нил после зефирного ощущения прижавшихся к виску губ зацеловывает услужливо подставленную шею, не открывая подрагивающие очи. Везде, где может дотянуться, слизывает солёный пот и безмерно ласкает в перекате плечи, отодвигая одежду, прямиком под подбородок, принуждая запрокинуть голову, беспорядочно водя влажным языком по шее, вызывая мурашки то ли от шершавости, то ли от страсти. Бояться падения нет смысла: богатырская сила Эндрю, натянутые до бела мышцы не дадут усомниться в своей неспособности защитить, уберечь от любых невзгод. Правда, есть в мире горе, от которого даже Эндрю, подставив широкую грудь, не сможет укрыть Нила, но думать об этом не охота. Не сейчас, не сегодня, когда Эндрю такой живой, лепо красен пред ним стоит. Ласково вычищает Нил белокурые волосы от затаившихся в них опавших листьев да крохотных веточек. Леший, знать, зело осерчал. Добро, тропу не запутал — не то пришлось бы Эндрю, как положено, наизнанку переодеваться, выворотнем шагать, ровно потешный скоморох. Вечно ворчливый лес оставил на нём свой след, и Нил этим ой как недоволен: нечего духом лезть в их дела сердечные. — Ты горазд думать? — Эндрю наклоняется, щёлкает Нила по носу по-смешному, будто по-отечески, — и прыскает тот смехом, как дитя малое. — Доколе нам быть вместе? Всё веселье как рукой сняло. Нил притих, полевой мышью юрко спрыгнул с родимых сильных рук на землю. Трава приняла хозяина с нелюбью, словно осквернил гость одним своим касанием их кудесника. Эндрю не противился, дал слезть с себя, пускай и неохотно разъединил их тоскующие друг по другу тела. — Взору Велеса мы незримы, — спрятав судорожно трясущиеся ладони за спину, быстрословит Нил, боле не желая продолжать неприятный разговор, но отчего-то Эндрю не отступает, ярым напором ломится напролом. — Не о том речь. Я спрашиваю тебя о другом, — сурово чеканит Эндрю, упорно стоя на своём. — В какой срок муж твой явится? Умел Эндрю острым языком до самой зажившей раны добраться — этого у него не отнять. А прежде, когда в постель к Нилу ложился, и слова поперёк не молвил. Позади оконные ставни, как и калитка, резко захлопнулись — едва не поломались. Изба встрепенулась от злости, вздернула загривок из дымчатой трубы, буро взъерепенилась. Эндрю хоть бы бровью повёл — так и остался недвижим, глядя, как Нил от упоминания невольного супруга медленно заливается гневом, а позади них и дом, и огород, и лес с самим небом ощетинились подобно злому духу Лихому. Взвыл могучий ветер, взлохмотив медные волосы, ранее аккуратно уложенные для любимого, а теперь не всё ль едино: бесполезное прихорашивание кажется глупым приготовлением. И рядился, и красился — а ныне насмешка из того вышла, пуще поношения: Эндрю на него как на прокажённого смотрит. На его поясе кошель из-за ветра качается, звеня монетами, одной рукой придерживает, а в остальном даже внимание на непогоду не обращает. — Не зови то браком. — А как по-другому мне обзывать вашу связь? Ты делишь с ним избу, пищу, постель. — Как угодно, но не браком. — Нил брезгливо морщится. Велес — покровитель ведьм и колдунов — многого требовал. По доле своей ведьминской отказывать не приходилось. А коли откажешь, забрать может не только силу чудодейственную, возьмёт за руку, уведёт в Навь, покуда он хозяин всего мёртвого и только его земля усопших слушается. — Когда ты ко мне седмицу назад захаживал, мой муж тебя не сильно беспокоил. Матушка никогда не говорила, откуда колдовство берётся. Сколько помнит себя Нил — маленьким на её груди лежащим, тянущимся ручками к деревянному амулету с головой быка вокруг её тонкой шеи обмотанный, тот же, что ныне сам Нил носит, как кольцо обручальное, или постарше бодро шагающим рядом, прячась от всюду снующего отца, — она ничего про Велеса не рассказывала и, тем более, бога мёртвых в разговоре не упоминала. И всё же, чтобы быть до конца честным, Нил догадывался: куда в Велесову ночь матушка, в долгих тяжких раздумьях, наспех одеваясь во всё нарядное, в платье, каких ранее Нил на ней не видал, уходила до зари, остерегая сына никому не открывать и никуда не уходить, закинув целой горой оберегов, — возвращалась вся исхудалая, подобно после голодной зимы, с побоями по всему телу, как при житье с Натаном. Не только в Велесову ночь матушка пропадала. Частенько в лес уходила, но обычно старалась до сна Нила приходить, с ним обнявшись засыпала, шепча о кровавом долге неведомом, наставляя на путь истинный, ибо так много она отдала, чтобы Нил рядом живой полной грудью дышащий подле неё находился. — Ты хочешь, чтобы я без защиты остался и меня деревенские на лоскуты разорвали? — не сдержавшись, вспылил Нил, сжав кулаки. Он так радовался его приходу, а теперь хочется плакать от разочарования. Всё, чем тешился с утра: и рубаха алая, и кудри крапивой мазанные, и щёки свёклой наведённые, — теперь казалось глумлением над самим собой. Рядился, пыжился, а перед кем? Перед тем, кто и не ценит, кто словом одним — ровно ножом по сердцу. — До утренний зари его не будет, покуда не соврал. Марево по моей воле тебя укроет, сам бог сюда ступить не смеет. Равнодушно высеченный, будто из камня благородного, Эндрю хмурится, откидывает назад от напряжения затекшие плечи, ростом он уродился невысоким, а всё равно мастерски владел умением смотреть горделиво снизу вверх. Нилу на него наброситься с кулаками хочется. — Я бы мог тебя защитить, — с неведомой доселе грустью, отвернувшись, молвит Эндрю. Нил даже на секунду растерялся, пелена гнева на нет потихоньку сходит. Не мог он долго на любимого злиться. Сразу же приводит себя Эндрю в облик привычного холоднокровного воина, косматые брови ровной линией на очи давят, будто вечный прищур разыгрывает. — Но не будем об этом. Веди меня в дом. Не мог Нил отказом ответить. Ласково, несмотря на недавнюю злость, за руку берёт, большим пальцем костяшки сбитые поглаживая, по протоптанной тропинке направляет прямиком к плотно закрывшейся калитке. Противятся ставни запускать гостя, но не избе решать: как сказал хозяин, так и будет. С глухим треском, рывком, от силы Нила открывается дверца, от боли скрежетая. Деревья шелестят, о неприличных вещах шепчутся, в неизвестном танце покачиваясь ветками, и заговорщицки прижимаются ближе. Ягоды с овощами также друг к другу жмутся, скабрезные шуточки стелят, жужжащие пчёлы над этим смеются, их ветер не трогает, только на Эндрю и Нила злость направлена. Под утро прибудет супруг. Изба, любящая Нила той же жестокой и душащей любовью, как и родная мать, ни слова о тайном госте не обронит, утаит разговоры душевные за столом накрытым, объятия тихие, не скрывающие стоны с губ сорванные, скрип супружеской кровати в отсутствии второго супруга. Смолчит, но гневиться будет, журя за неверность. Взобравшись на скрипучее крыльцо, через сени, сняв обувь, собираются зайти в избу, но, порога не переступив, Нила резко назад одёргивают. Обернувшись, поджав алые губы в тонкую нить, поздно он вспомянул причину невозможности зайти Эндрю в избу, невозмутимо стоящего ровным станом, сильнее чужую ладонь сжимающего. Нил смыкает веки, прикрывает и тихое заклятие бормочет, пальцами свободной руки в воздухе ведьминские знаки рисует, второй защитный щит снимая. — Даже после смерти вредничает, — приподнимает Эндрю уголки губ, словно продолжить начатый недавно спор хочет. Упоминание матушки у Нила глухим звоном в ушах отдаётся даже больше, чем о Велесе, рёбра под похолодевшей кожей ломает. Она столько всего сделала ради их защиты, а Эндрю о ней никогда слова доброго не говорит, как зайдёт разговор, так только насмешка слышится и презрение к её воспитанию единственного сына. Поначалу Нил злостно перечил, потакал поношением и о матушке говорить запрещал. Гнев Эндрю о женщине, которую он даже не знал, не поубавился, лишь сильнее воспылал, стоило только Нилу от злости покраснеть и начать неистово заступаться за самого близкого человека, поощряя её поднятие руки, из-за чего на чувствительной коже долго не заживали синяки и крики по поводу неосторожности о походах в лес. Под порог захороненный прах умершей подобно оберегу, как и марево, долго уходить не хотел, но Нил настоял. Слезливо умолять не собирался, не впервой. Ворожина сила матушки, не ослабленная даже после её смерти, подчинялась такому же по природе упрямому сыну. Оба породистые были. Что отец, что мать. Чего иного они от дитя ожидали? Спала защита, плавно улетучился гнёт. Нил снова Эндрю за руку взял, тепло так, приятно, словно и не отпускал: — Теперь по душе тебе? Иль всё ещё что-то не нравится? — язвительно поинтересовался Нил, задрав брови в гримасе нарочито искреннего беспокойства. Эндрю забавно фыркнул, улыбнувшись, если звериный оскал назвать улыбкой можно: — По душе. Стол сверкающей червонной скатертью затмевал всё вокруг, выставляя напоказ богатства дома своими множественными, разнообразными явствами: от свежих пряников с ватрушками слюни текут, пирог с капустой золотистой румяной коркой покрыт, в широкой кружке сыта до краёв налито, мёд вкусный с водой разбавленный и отваром любистока незаметно смешанный, так чтобы зубы от сладости заныли. Себе Нил студёной воды налил, лишнее не любил. Эндрю посадил на лавку к стене прижатой, прямиком над матрицей, как и следует, согласно традиции, сажать дорогого, желанного гостя над деревянной балкой на потолке, мир живых и мёртвых разделяющей. Сверху, в красном углу, куда свет из окна золотистым ручьём первым падал, на полке, застланной вышитым матушкой рушником, теснились чуры. Род и Сварог глядели щелястыми глазами из грубо тёсаного дерева. Велеса Нил не поставил: и без того видеть его вживую невмоготу, к тому же мог он через оберег подсматривать. Рядом — фигурка Мэри, которую Нил с заботой, дрожащими руками, вытирая с ножа пролитые слёзы, вырезал. Ютясь с идолами, сидели тряпичные куклы: Крупеничка, туго набитая прошлогодним зерном, да Травница, от которой тянуло мятой и зверобоем. В углу притулился берестяной короб с солью и свечами. Нил редко зажигал их — разве когда Велес к нему возвращался или мать вечерами вспоминал. — Всё время суетишься, — ворчливо подмечает Эндрю, не отрывая нежного взгляда от торопящего угодить Нила, щедро разливающего красные щи с капустой и свёклой по мискам, с щепоткой порошка девясила. Эндрю бессовестно любуется, как при поворотах изгибается гибкое тело, как задирается рубаха, обнажая подтянутый живот и по-девичьи пышные бёдра. — Я не князь, нечего перед мной хорохориться так, неда разные на стол подавать. — Ради тебя стараюсь, а ты носом воротишь, — обидчиво надулся Нил, больше для показушности сценку из попранного достоинства разыгрывая. После всех приготовлений Нил напротив, на деревянный ларь умащивается, локти развязно расставляет и на них голову кладёт, с интересом рассматривает, как Эндрю с аппетитом ложкой из миски хлебает, хлебом закусывая. Утомился с дальней дороги. Лес обычно долго за нос водит по тропам ложным, и к тому же работа дружины не простая: как князь Кенго трон занял, всех приближённых гоняет, особенно боярину и старшему дружиннику Кевину зеро достаётся, потому Эндрю и стал в дружины метить, чтоб рядом с Кевином быть и следить, кабы с тем чего дурного не сотворили. Нил поначалу ревновал, да быстро понял, что дело то было галимое: Эндрю только на него с нежнейшим трепетом глядел. Дома в родном покоя тоже нет. Аарон, как про любовные захаживание к опальной лесной ведьме узнал, невыносимым сделался пуще прежнего. Он и до раскрытия секрета милым не был, а после тем более озверел. Ники всё также о своём боярине вздыхает: не быть им вместе. Ники помолвлен, Эрик женат. Так разве объяснишь влюблённому дураку, что правильно, а что нет. — Сам мне в прошлый раз деньги дал, велел красивое тряпьё купить. — Только ты, Нил, тряпьём приличную одежду зовёшь. Ложка об миску стучит. Эндрю одним взмахом сыто выпивает, пустую кружку обратно ставит, весь довольный, как кот, что сметану с хозяйского стола слизал, вытирает рот ладонью. К своей половине Нил не притрагивается. Есть совсем не хочется. Когда Эндрю рядом, кроме любви вообще ничего не хочется. — Чего сам не ешь? Иль еду отравил? — приступая к пряникам, спрашивает Эндрю, о сытости Нила печётся, постоянно следит, кабы тот вовсе не исхудал. Забота его строгая, но Нил и другой не знал. С детства только мать так глядела — в тарелку заглядывала, не голоден ли, не нужна ли добавка. И теперь каждый раз, когда Эндрю на него так смотрит, в груди что-то тёплое ворочается, будто уголь в печи. — Непременно, — про себя смеётся Нил, спокойно отвечая на шуточное обвинение. — Аль думаешь, я просто так ради тебя три часа у печи маялся? В печке угли шкварчат. На улице тепло, но Сухий обманчив: сегодня тепло, завтра могут вновь морозы стукнуть, к тому же еду готовить на чём-то надобно. Эндрю давеча дров нарубил, под возмущённые возгласы Нила о ненадобности помощи аккуратно в поленицу сложил, так что Нилу можно больше тяжёлый топор над головой не поднимать и отца с таким же топором над головами крестьян вознесённого не вспоминать. — Как родные поживают? — в их обыденных разговорах всегда было столько тепла, что ни один жаркий летний день с пекущим солнцем не сможет сравниться с тихими душевными посиделками за столом или позже ночью под шубами, шепча о разных влюблённых глупостях. — Аарон бесится, Ники плачет. Всё по старинке, — Эндрю пожимает размашистыми плечами. От его движений скатерть на столе чуть сдвигается, и Нил поправляет краешек — так, незаметно, чтобы виду не подать, как важно ему, дабы всё в этот день было ладно. — Из нового — Тея. Откуда ни возьмись явилась, ныне Кевина любовница. Только чует сердце: сбежит она от него, как смекнёт, сколь он воеводством одержим. Титул дружинника носит, но спит и видит, как ополчение самолично поведёт. — А ты против Теи? — Я против всех девиц, которых они в дом таскают. Что Тея, что Кейтлин — всё едино. — Ну, в этом вы с Аароном схожи, — не удерживается Нил от смешка и ехидного замечания, за что получает зоркий соколиный прищур. По спине мурашки бегут — не от страха, от того сладкого предчувствия, когда не знаешь, что сейчас последует: то ли суровый наказ умолкнуть, то ли рука на затылок тяжело ляжет, то ли поцелуй — тот самый, от которого всё внутри переворачивается. Для всех Эндрю был этаким чудищем из сказок. Им пугали соседских детей, когда те, заигравшись до ночи, не слушались старших, мол придёт злой дядька воевода в сумерках, тебя схватит и уведёт далеко-далеко, съест и не подавится. Нил ко всем, кто смел так об Эндрю отзываться, чёрную злобу питал. Каким слепым нужно быть, чтобы не увидеть ту молчаливую заботу, которую Эндрю одаривает своих близких? Твёрдую защиту и уверенность в будущем дне. Как он каждый раз поставляет свою голову на плаху, чтобы страдать не пришлось Аарону, Ники или даже не кровному брату Кевину. Вот и сейчас Эндрю невольно выглядит пугающим, страшнее зверья дикого и битвы смертельной. Брови насупились, как серые тучи, на нахмуренном лбу складки от напряжения пролегли, весь помрачнел. Даже изба притихла, угрозу чуя. От его сурового вида ноги подкашиваются, но Нилу всё нипочём: напускная злоба, что должна внушать тревогу, наоборот заставляла его трепетать в предвкушении ласк. Потому что знает он этот взгляд. Потому что за ним — всегда тепло, даже когда мороз по коже. — Ты не девица, — Эндрю взор не отводит, непреклонно смотрит, словно в саму душу. Чёрные зрачки жгут, и Нил тает под ними, как воск у свечи. — К сожалению, — со странной тоской в груди молвит Нил, пряча грусть за неловкой улыбкой. Пальцы теребят край рукавов, то комкая, то разглаживая. — Было бы так — нам бы с тобой одной заботой меньше. — Нет, — твёрдо припечатывает Эндрю, да так строго и решительно, что места для дурного беспокойства не оставляет. — А иначе и нас бы с тобой не было. У Нила руки от радости места не находят. Клубок тяжёлых дум о их порочной связи долго мучал буйную голову. Одним наказом Эндрю о глупостях больше не думать такое не распутать, придётся долго, перебирая, за ниточки тянуть и надеяться, что когда-нибудь Нил проснётся утром и больше не будет себя ненавидеть. Люди из деревни порицали мужеложство. Нилу до них нет дела. Нечто иное гложило его совесть, то, о чём Эндрю не ведомо и что лучше ему знать не стоит. — А мы есть? — Нила их игра сильнее в волнительное возбуждение приводит. Голос сел и стал ниже, в горле пересохло, а нечто знакомое — пойманной птицей в груди бьётся, того и гляди кости сломает. Уже и Эндрю не до еды, а жаль, что до пирога не добрался: Нил так его готовить старался. — Как много бестолковых вопросов. Умолкни — за умного сойдёшь. Всё тело к Эндрю тянется, кажется, сама душа выхода не находит и ударяется об рёбра, сжигая галопом бьющееся сердце, кровь горячую, неспокойную разливая. Оттого Нил краснеет весь, взвинченно елозит по сундуку, словно на иголках. Щёки рдеют, как цветущие маки в светлом ржаном поле, уши огнём горят, даже шею жаром обдало. Горячо то ли от страсти, то ли от печи. Нил с придыханием вглядывается в любящее лицо, пытаясь усмирить свой необузданный пыл. Эндрю запалом заражается, тоже горящими карими очами всего Нила прожигает, заставляя под одеждой в разных частях невидимую щекотку ощущать. — Аарон судачит, будто ты меня приворожил, — неожиданно говорит Эндрю, и всё затихает. Нил на миг замирает. Губы дрогнув, сжимаются — но слова так и не произносит. Только мешкающий, вертлявый взгляд уходит в сторону, а на лицо набегает тень, будто облако солнце закрыло. Второй раз за встречу Эндрю весь настрой сбивает. Только что тепло было, только что руки сами к нему тянулись — и вот ледяной водой окатил. — И ты ему веришь? — голос не дрожит, но глаза бегают, цепляются за красный угол, пересчитывая чуры, вглядываются в закрытое окно, будто подозрительно притихший лес через него рассматривают. — Глуп ты для этого, — ни минуты не думая, честно отвечает Эндрю. Но если так уверен, то чего об этом слово поднял? Зачем ворошить, если уверен, что не было? Нил хочет спросить — да не смог. Язык к нёбу прилип от волнения. — А может, и приворожил, — горькая усмешка срывается сквозь плотно сомкнутые зубы, медленно растворяясь в пути между ними. Ничтожный аршин вдруг в несколько вёрст превратился. Усмешка эта невесёлая, колючая — как стебли заледенелого шиповника. — Тебе-то почём знать. — Я б учуял. — Брешешь. Сглаз мой ощутить невозможно. А ты каждую седмицу покорно приходишь. Как заворожённый на меня глядишь, хотя совсем недавно ко мне никаких чувств не питал. Чем тебе не приворот? — То иным словом зовётся. Что ж ты, Эндрю, так смел, так горяч в своих решениях. Даже крупице мысли о лжи не даёшь в своей голове поселиться. А может быть, если б задумался, то давно бы страх Нила разгадал, вкус в еде необычный, боль в висках от близости телесной. Аль не хочется туманную завесу счастья сдирать? Пускай так. Нилу Эндрю до смерти необходим. — Каким же? Комок в горле. Эндрю через силу сглатывает, съедая никогда не произнесённое откровение. В правде, облачённой в слова, нет нужды: Нил и без того чувствует то, что обычные люди любовной приязнью описывают. — Не нуди меня вслух истину произносить. Не вымолвлю. — И не надо, — Нил, как после бега, задыхается. Отчего же в избе мгновенно душно стало? — Молчи. А лучше — покажи. Глубокими корнями Нил в Эндрю сросся. Не вырвать: без них само дерево погибнет, тихо сгниёт в отсутствии нежных, загрубевших от одинокой жизни в лесу ладоней. Нил ближе, чем Аарон и Ники, сроднился. А Эндрю не противится, на руки берёт, к сердцу прижимает и ласково на полати кладёт, словно кости Нила хрустальные, а кожа из тонких стеблей ромашки сплетена. Подстилка из овчины, накрытая на жёстком соломенном тюфяке, вся сбилась. Нил ногами ёрзает, ужом извивается, пряча лёгкую боль внизу от умелых пальцев, ловко внутрь проникающих. По дрожащим чреслам, отвлекая, любовно водят, там, где прикоснутся, — сразу же жадные губы припадают, оставляя слюнявую тропинку. Нил цепляется за изголодавшегося по любви Эндрю, спину оголившую надломленными от труда ногтями царапает, в шуточную отместку оставляя в подарок покрасневшую тропинку со следами выступающей крови. Не одному же Нилу на себе все тяготы любовных утех между двумя мужчинами терпеть. Болезненность в стоне от первого толчка не слышится, но Эндрю знает, как тяжело Нилу то даётся, потому замедляется, подрагивающие колени к себе на плечо закидывает и даёт сопротивному телу свыкнуться. Всё же, как бы в растопленной бане ни готовился, тяжело немалое мужское достоинство Эндрю как женщина принять. Ножки кровати громким стуком об стену ударяются — громче, чем шлепки, громче, чем сбивчивые хрипотцой упрашивания Нила не останавливаться, чем приглушённые вздохи Эндрю, вперемешку со стонами. Печка неистово шкварчать начала, и ставни снова захлопали: не нравится им, что на супружеском ложе творится. Со стола вся посуда сбежала, размазала по полу пирог и остатки ватрушек. Хочется быть ещё ближе, но куда ещё? Нил и так крепко переплёл их пальцы. На левом запястье Эндрю красная нить из шерсти покачивается вместе с резвыми движениями, талисман от сглаза и несчастья. Да только всей правды, какие заклинания над нитью шептались, Эндрю никогда не узнает, а Нил никогда не расскажет. Притянул Нил его так тесно к себе, отчего Эндрю двигаться неудобно стало. Забраться под кожу намеревается, надкусить лакомый кусочек, схватить и от всего мира утаить, так что родные не найдут. Может быть, Велес был прав, и Нил заигрался в любовь. Забылся, кем является на самом деле. В жизни ведьмы нет места для привязанности и непролитых слёз о возлюбленном. Брачный оберег на груди, голова быка, обдаёт холодом, когда Эндрю к губам Нила прижимается, словно в жаркий летний день студёной воды из колодца пьёт. Разве мог Нил лишиться этого и покорно смириться с грубыми надругательствами Велеса? Разве мог не думать о заботливых, полных нежности глазах Эндрю? Разве мог Нил не приворожить?