Со вкусом джамбалайи

— …и пусть этой ночью во всех домах играет джаз! Ночной прямой эфир никто не контролирует: спонсоры спят, как младенцы, а редкие слушатели скорее посмеются с чёрной шутки, чем начнут строчить гневные письма на радиостанцию. Он свободен. Ничего не давит на грудь, из окна тянет кисловатым запахом из соседней забегаловки, тиной от реки и чем‑то неуютно-тревожным, щекочущим нервы. Последние недели все жители Луизианы на нервах, ну знаете, так бывает, когда в городе, нет, в целом штате, бушует маньяк! Все только о нём и говорят. А ещё о ставках на фондовой бирже и курсах валют, и ценах на кукурузу, но о маньяке больше всего. Известно пока шесть жертв; возможно, их больше? Слухи разлетаются, как горячие пончики, так что ничего страшного, если болтливый ведущий тоже скажет своё слово. В конце концов, все и так в курсе о последнем письме убийцы, верно? Именно поэтому этой ночью так шумно и джазово. Собственный голос тонет в переливах саксофона, а перебивки тоже знакомы с первых нот. Неважно, во что ты веришь и каким богам молишься, если твою шкуру может спасти чёрный с тромбоном, ты назовёшь его новым мессией, не меньше. Смешно. Потому что сегодня никто не умрёт. Аластор любит свою работу и не спешит её покидать. Он всегда аккуратен и бережен с оборудованием, не ест во время эфира и уж тем более не оставляет после себя крошки, обгрызенные ногти или волосы. Справедливости ради, кроме него ночные эфиры никто больше не ведёт, а то, что происходит днём, его не слишком сильно волнует. Управляющие радиостанцией довольны и исправно платят отличные деньги, не задавая лишних вопросов. Аластор продаёт им свой голос, но не тело, и его полностью устраивает такой расклад. Пару лет назад Мимзи ещё пыталась возмущаться и нагнетала панику, что его вышвырнут вон, что ничего хорошего от этих белых ублюдков ждать нельзя, что он мог бы… Что именно мог, она не успела рассказать, потому что Аластор нежно попросил её заткнуться. Кажется, тогда она обиделась и не появлялась на его пороге целую неделю. Она настырна, хамовата, неудержима, но, чёрт возьми нет, не дура. И знает, о чём не следует спрашивать вслух никогда, а лучше вообще не думать. В последний раз она пожаловалась на поклонника, который был чересчур настойчив и упрям, не понимая ни кокетства, ни прямого отказа. Когда Аластор забрался в дом через окно, пока хозяина не было, то ни капли не удивился, обнаружив подвал, а в подвале — связанную и голую Мимзи. По её словам, он мечтал, чтобы она пела и танцевала только для него, и не хотел ни с кем делиться. А кто считается с мнением женщины по данному вопросу? Женщина для некоторых существ, по недоразумению названных мужчинами, не человек вовсе. Аластор подумал тогда, что было бы забавно оставить Мимзи в подвале и забыть обо всех волнениях, связанных с ней, не отвлекаться от главного и, наконец, просто получить заслуженную тишину. Его не тронули её слёзы. Просто поклонник вернулся раньше, чем Аластор успел принять решение, из‑за чего пришлось импровизировать. Ну и ладно. Пела она неплохо, а попадать в рестораны через чёрный ход было удобнее, чем сиюминутно потешить эго. — Мне… нужно развеяться. — Она нервно куталась в меховую накидку. Густо подведённые глаза бегали, губы бантиком сурово поджаты. Но она не задавала вопросов — и потому Аластор ласково ей улыбался и провожал на вокзал, глядя вслед уходящему поезду без тени сожаления. Она никому ничего не расскажет. Она умная женщина и способна ценить то, что практически даром падало ей в руки. Например, собственную жизнь. В животе тихо урчит, Аластор хмыкает и поправляет бабочку на шее. Пусть отовсюду умопомрачительно пахнет специями и сосисками, он потерпит до дома, где ждёт намного более вкусный ужин. Ему нравится готовить самому, напевая под нос любимую мамину песенку, ведь когда ты почти что бог радио, то настоящее радио тебе не очень-то и нужно. Ночь упоительно тёплая и славная, люди — нервные, отчего так и хочется пуститься в пляс! Аластор с трудом сдерживает себя и подпрыгивает на ступеньку трамвая, чтобы с ветерком докатиться до первых скромных домишек в родном районе, самом бедном и унылом из всех. Хоть теперь у него достаточно денег, чтобы снять квартирку рядом со студией, обедать в кофейне и флиртовать с прохожими, ему вовсе не хочется переезжать. Менять что‑либо так утомительно! Он и так позволяет себе быть чересчур добрым. Сначала Мимзи, а теперь ещё и… Дома его ждёт малявка. Она почти не разговаривает, не умеет читать и писать, зато охотно откликается на любые прозвища, какие он только способен придумать. Аластор понятия не имеет, кто она и где её родители, скорее всего, как и у большинства бездомных детей здесь, — в могиле. Пьяницы и наркоманы, они бездумно размножались и бросали тех, кого произвели на свет, потому что не могли и не хотели их прокормить. Малявку он нашёл на отшибе, роющейся в горе мусора, когда хотел спрятать собственные… отходы. Малявка долго смотрела на человеческий палец, выглядывающий из мешка, а после медленно сглотнула. Она ужасно хотела есть. Что ж, Аластор не мог её за это винить. — Я дома! — Когда мама была жива, она всегда встречала его тёплой улыбкой и каплями томатного соуса на фартуке. Сейчас его встречает малявка в платье не по размеру: одно плечо сползает, пояс повязан кое-как, а подол волочится по полу. Но малявка так счастливо улыбается, будто правда рада его видеть, что Аластор верит её невинному притворству. Будь он таким же маленьким и слабым, то тоже притворялся бы кем угодно, чтобы получить крышу над головой и еду. Много горячей и сытной еды. — Ты прибиралась? Спасибо! Очень мило с твоей стороны! Не знаю, как называть тебя сегодня, давай будешь Ниф? Мне кажется, что бантик в волосах тебе бы подошёл, но бантика у меня пока что нет, поэтому возьми мою рабочую бабочку, будешь её носильщиком, очень почётная должность, что скажешь? Аха, не надо, не говори, я же вижу, что тебе нравится! Давай-ка забирайся на стул, будем резать помидоры! Самое важное в джамбалайе, правильной, настоящей, — это помидоры, конечно. А ещё мясо. Привычка говорить вслух неискоренима, ему мало работы и трёпа в микрофон, а хочется забить эфир и в голове, и в доме чем‑то осязаемым и плотным. Чем‑то кроме аромата чеснока, моркови и сельдерея, которые хороши, но совсем не отвлекают постоянно работающий мозг. Аластор позволяет Ниф снимать кожицу с обваренных в кипятке помидоров, а сам достаёт из холодильника последние куски мяса. Они всё ещё достаточно свежи и хороши, потому что недавно были заморожены, а в холодильнике приняли нужную консистенцию. Резать надо поперёк волокон, размягчая, а затем слегка отбить и начинить пряностями по вкусу. Из жирных кусков они уже варили суп и рагу, что‑то пустили на тако с перцем, а слишком огромную порцию тефтелек раздали соседям, те очень благодарили. Ниф то ли не понимала, что происходит, то ли не придавала этому значения, поэтому Аластор не беспокоился на её счёт. Уплетала она за обе щеки всё, что положишь на тарелку, даже тараканов и жуков, потому вряд ли человеческое мясо её смущало. — Через неделю я уеду на несколько дней, — предупреждает Аластор после того, как ароматный рис готов и полит лимонным соком. Ниф готова хватать его руками, но терпит, ёрзает на стуле и с трудом, но пытается есть ложкой. Трудно и неудобно, однако даже от слишком горячей еды на глазах у малявки выступают слёзы, и она заталкивает в себя ложку за ложкой, словно Аластор заберёт еду и больше не даст ни крошки. Смысл его слов доходит до неё не сразу. Она смотрит на Аластора и икает. Слишком много перца, думает он. — Потом я вернусь. Честное слово, зачем мне тебя бросать? Там будет много аллигаторов, болота, сыро и темно, а ещё черепа… в общем, совсем не подходящее место для ребёнка. Аластор и сам не понимает, почему вообще оправдывается перед малявкой, которая ему никто. Он мог свернуть ей шею в любой момент и разделать так, что не придётся почти ничего выбрасывать. В ней костей больше, чем мяса, а сами кости тонкие, словно у птицы. Ничего вкусного приготовить не выйдет, один суповой набор. Но почему-то оправдывается. И думает о том, что она, в отличие от Мимзи, могла бы понять его по-настоящему. На стене висит фото мамы с оборванным краем. Там же маленький Аластор в круглых очках, у него зрение давно хорошее, просто образ такой. Ниф часто сидит прямо на полу и смотрит на маму и что‑то себе там бормочет. Аластор не вникает, что именно, однако ни фото, ни вещи мамы малявка не трогает, а значит, ей можно доверять. Когда ребёнок умнее собаки, это хорошо. Собак Аластор любил. И этот умный ребёнок неожиданно обнимает его за ногу. — Хочешь пойти со мной? — удивляется Аластор. — Я разрешу, только если ты пообещаешь ничего там не трогать. Малявка отчаянно кивает, да так, что её голова может оторваться от шеи, как у куклы. Аластор вздыхает и думает, что если что‑то пойдёт не так, ему может пригодиться ещё одна живая душа, на этот раз — чужая. Такими подарками судьбы грех раскидываться, а малявку ему, конечно, жалко… Но не настолько. Не настолько.  

***

— Пентаграмма, барашек… кто вообще придумал, что барашек должен быть чёрный? — ворчит Аластор, проверяя всё по списку. Ниф тихонько сидит в уголке домика среди болот Луизианы и играет с мумиями каких-то жуков. Тянуть их в рот Аластор запретил, так что выбор у малявки невелик. «Ниф» к ней привязалось, может, так и называть её дальше? В этом домике он разделывал своих жертв, оставлял челюсти и черепа, а большую часть — кости, потроха и всё, что не годилось в пищу, — закапывал в охотничьих угодьях, где за давностью лет вряд ли кто‑то определит, человек тут гниёт или подстреленный олень. Для ритуала как раз пригодились и старые трофеи, и свежие, как раз шесть штук, очень удобно. Аластор готовился основательно, перерыл много оккультной литературы, говорил со стариками о мифах, а остальное придумывал на ходу, предположив, что от капельки импровизации хуже не будет. — Есть, — вдруг вякает из угла Ниф и показывает на рот. Аластор совсем забыл, занятый подготовкой, об ужине, а уже ведь темно, и всё окно залеплено светлячками. Их есть тоже нельзя, потому у Ниф, надо отметить, достойное терпение. — Могу предложить только вяленое мясо вот этого парня, — разводит руками Аластор и садится рядом с Ниф, раскладывает перед ней чистый платок, в котором лежат кусочки вяленого мяса со специями. «Вот этот парень» лежит на одном из лучей пентаграммы в облике черепа и возразить при всём желании неспособен. — Потерпи, немного осталось. И это правда — он не планирует болтать с дьяволом слишком долго. Завтра ночью надо на работу, он и так отпросился за счёт обещания работать потом вдвое больше. Ритуалы — слишком дорогое удовольствие, чёрт возьми! — Что ж, начинаю. — Аластор отряхивает штаны, одёргивает руку и глубоко вздыхает. Внутри всё трепещет от предвкушения. В домике пахнет смрадом, разложением и смертью, но это то, что можно потерпеть ради хорошей жизни после смерти. Оленьи рога на стене почему-то придают уверенности, хотя животное Аластор сам не выслеживал, лишь нашёл раненого и добил. Он хорошо помнит влажные глаза, полные боли. Ни один человек не смотрел на него с таким смирением и облегчением. Смерть — это не всегда избавление от страданий. Аластор не хотел мучиться после смерти, поэтому здесь и сейчас готов на всё. …чёрный дым, змеи и ощущение, будто тебя схватили за горло и не дают дышать. Если бы Аластор умел, он бы честно постарался испугаться, однако он смотрит на кровь, что медленно растекается под тушей барана, на чёрные свечи и фигуру в центре, и ему хочется, чтобы бессмысленная шелуха поскорее осыпалась и обнажила суть. Дьявол почему-то не выглядит… жутко. Внушительно тоже. Он в белом, в смешной шляпе, весь какой-то нескладный и будто бы не ожидающий, что до него попробует дозваться жалкий человечишка. Когда он принюхивается и зажимает нос ладонью, на губах Аластора расплывается оскал. — Фу, чем тут смердит?! — Бараном, — честно отвечает Аластор. — Мне тоже не нравится, но что поделать. — Да уж, надо как‑то поменять ритуал, что ли… — вздыхает дьявол, а Аластор думает, что этого человека мог бы убить даже он, даже без яда или удушения. Невысокий, нервный и капризный, все описания из Библии можно выбросить на помойку. Однако он определённо не человек, потому что у людей не бывает нескольких пар крыльев и змеиных зрачков. — Ну, чего хотел? Я так‑то очень занят! Не знаю, чего сейчас откликнулся, просто скучно стало, наверное… Он противоречит сам себе и пялится на Аластора со смесью омерзения и недоумения. Считает черепа и заглядывает Аластору за спину, туда, где сидит Ниф с её мумиями тараканов. — Ты что, ребёнка мне в жертву принести хочешь?! Аластор растерянно оборачивается и тоже смотрит на Ниф. Она не кажется напуганной или восхищённой призывом Сатаны, отчего в груди ворочается что‑то вроде гордости. — Нет? Не задумывался об этом, ведь она невинный ребёнок и по идее попадёт в Рай, — и снова не врёт. — А мне нужно кое‑что другое. Аластор не ждёт ни понимания, ни одобрения. Его желание весьма простое и для демона не особо и сложное, верно? Дьявол слушает его, брезгливо прикрывает рот платком, а затем не выдерживает: — Слушай, открой окно, а? И скажи своей дочери не пялиться, меня это нервирует. — Она не… Ладно-ладно, сейчас. Ниф правда обращает наконец внимание на дьявола и крутится вокруг пентаграммы, помня про запрет заходить внутрь. Аластор не думает, что от аромата болот станет лучше, но открывает окно и чувствует, как по его запястью под рубашкой ползёт змея. Вкрадчиво и медленно, холодя кожу и цепляя её чешуйками. Голос дьявола окутывает туманом и сочится ядом, он немного хриплый и густой, словно сметана. Странно, что лицом к лицу он так не может, а стоило отвернуться — и даже восхищение проклюнулось. Аластор ждёт, что будет дальше. А дьявол садится на корточки и протягивает Ниф яблоко. — В прошлый раз это закончилось не очень, но сейчас это просто яблоко, правда, — говорит он и подмигивает Ниф. Аластор видит это в отражении окна и едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Кажется, взять с собой малявку было не самой плохой идеей. Кто же мог знать, что дьявол окажется настолько человеком? Жалостливым, с трудом поддерживающим зрительный контакт, но пугающе могущественным, стоит на него просто не смотреть. Интересно. — Знаешь, хорошо. Я выполню твоё желание. — Их взгляды пересекаются в отражении. Голова гудит изнутри, как барабан, боль сковывает до кончиков волос, но Аластор не издаёт ни звука, оборачивается и удерживает губы в милом оскале. Пересекать пентаграмму нельзя, это написано во всех книгах для желающих заниматься чёрной магией, но Аластор просто хочет, чтобы его воспринимали всерьёз, а не строили из себя дурачка в нелепой шляпе. Дьявол щурится, ему приходится задирать голову, чтобы смотреть не в грудь Аластору, из‑за чего шляпа падает и тушит одну из свеч. Свет в доме мигает, трепещет, звуки и запахи исчезают, а затем Аластора по-настоящему оплетают змеи и в ухо льётся миллион голосов, мужских и женских, вопли животных, пение птиц, языки, живые и мёртвые, и если бы всё это длилось дольше мгновения, он бы сошёл с ума. Рука у дьявола маленькая и влажная. Аластор сжимает её изо всех сил, потому что всё ещё не может дышать из‑за тяжести в груди, взгляд застилает непроглядная тьма. Она щерится осколками, режет его заживо, отрубая уши и язык, нутро скручивает, и хочется валяться на полу и выть, сдирая с себя кожу лоскутами. А затем всё заканчивается. — Рад был знакомству, Аластор, — ухмыляется дьявол, пока Аластор вспоминает, как дышать и думать. Он цел, и на весь кошмар ушла едва ли секунда. Ниф вновь цепляется за его ногу, и, возможно, именно благодаря ей пытка закончилась. — До встречи в Аду. Исчезает ублюдок без спецэффектов. Спокойно и быстро, как будто душа Аластора была лишь одним пунктом из рутинного списка дел. Аластору хочется стереть с кукольного личика эту паршивую усмешку, разбить в кровь губы и выколоть глаза. Коротышка с крыльями лишь притворялся ничтожеством, но, вообще, разве стоило ожидать меньшего от дьявола? Злость это не уменьшает и Аластор кипит от ярости, шипит и плюётся, ощущая себя разбитым, как радиоприёмник, который с размаху уронили на пол. — А, — Ниф по-прежнему не говорит, но обнимает себя ручками за шею и Аластор повторяет её жест. Змея, кусающая свой хвост, вьётся на его бледной коже клеймом. Самодовольный ублюдок. — Я сейчас так зол, что готов приготовить сотню порций джамбалайи, — глухо выдыхает Аластор и со смесью нежности, удивления и благодарности смотрит на то, как Ниф, краснея от натуги, тащит к нему из кладовки старый ржавый топор.