Please, harder

Ветер на крыше двадцатиэтажки пахнет железом и холодом. Уён стоит на парапете, узкой полосе бетона, отделяющей его от всего остального мира. Внизу – муравьи машин, серые прямоугольники автобусов, люди размером с точки в конце предложений. Они двигаются, не поднимая головы. Никто никогда не смотрит наверх. Город серый. Небо серое. Даже его собственные руки, которыми он сейчас держится за ржавую балку-ограничитель за ним, кажутся серыми. Раньше он видел оттенки. Раньше закаты разрывали небо на оранжевые и фиолетовые лоскуты, и это стоило того, чтобы жить. Увы, различать цвета он разучился давно. Медленный выдох. Пар улетает в никуда. Сзади остался год терапии. Год, который он прошел, как каторгу. Год, в котором он честно пил таблетки утром и перед сном, пока они не начинали казаться ему просто белыми круглыми камушками без магии. А ведь сначала помогало. Сначала мир снова становился цветным на пару месяцев, и он даже смеялся по-настоящему, до слез. А потом лекарств перестало хватать. Дозу повышали, потом еще, потом добавляли новые. А потом внутри, похоже, выстроилась стена, через которую не проходило ни одно вещество. – Уён, расскажите, что вы чувствуете, когда просыпаетесь? – спрашивала психиатр, женщина с усталыми глазами, которая таких, сука, как Уён, видела десятками. – Что зря вновь сделал это. – отвечал он честно. И она, конечно, понимающе кивала, писала что-то в блокноте, меняла схему. Через месяц он перестал просыпаться к девяти. Лежал пластом до трех, глядя в потолок, и единственным его движением за день было дотянуться до телефона и включить на колонке музыку, в которую он не вслушивался. "Это просто болезнь. Вы должны найти опору", – говорила она. Он искал. Друзья, хобби, спорт. Все это работало как обезбол на несколько часов, а потом боль возвращалась и была сильнее, потому что он знал, что даже самое хорошее обязательно когда-нибудь кончится. А ебучее плохое не кончается, по крайней мере для него, никогда. Сейчас, стоя на краю, он думает не о смерти. Лишь о том, как было бы легко, если бы ветер дунул сильнее. Один рывок воздуха сзади, и его подошва скользит по мокрому бетону. Вчера же шел дождь. Он отрывает ногу. Ставит обратно. Пульс бьется где-то в горле, но это не страх. Это просто тело делает свою работу, тупой механизм, который не понимает, что хозяин уже не здесь. Он уже наполовину по земле багровой кашей размазан. В голове прокручиваются обрывки. Мать, которая устроила сцену в тот день, когда он впервые сказал, что устал. Друг, который сказал: "Просто встань и делай через силу, че, сложно?". Уён тогда впервые понял, что некоторые люди никогда не поймут, как это, когда мозг сам выключает свет. Психиатр, которая на последнем приеме сказала: "Я предлагаю вам добровольно лечь в стационар. Иногда это необходимое решение в случае, вроде вашего". Вот это слово "иногда"... это, блять, что вообще? Это ведь не жестокость и не равнодушие, это честное "я не знаю" от человека, который должен знать. Парапет шириной в ладонь. Носки висят над пропастью, и если отпустить железную балку, он останется стоять, балансируя, еще секунд пять. Этого достаточно, чтобы передумать. Уён закрывает глаза. Он представляет, как несется вниз, как воздух шумит в ушах, как время растягивается, и за эти несколько секунд можно было бы прожить целую жизнь, но он уже заебался ее проживать. Все, что было в нем человеческого, он истратил на попытки, на бессонные ночи, да на разговоры, которые ни к чему, блять, не привели. Ветер стихает. Внизу – тишина. Он открывает глаза и смотрит прямо перед собой на горизонт, который такой же серый, как и он сам. – Пожалуйста, – шепчет он, и голос ломается на полуслове, – Сильнее. Он просит слепую, равнодушную силу природы сделать выбор за него, чтобы не пришлось шагать самому. Чтобы его просто сдуло, как сухой лист, как ненужную бумажку с чужого стола. Грудная клетка ходит ходуном. Слезы... нет, не слезы, просто влага собирается на ресницах и падает вниз, в пустоту. Он отрывает руки от балки. Сзади, в двадцати метрах, открывается дверь на крышу. – Стой! – кричит чей-то голос, – Подожди! Уён не оборачивается. Он делает вдох. Ветер молчит долгих три секунды. Три удара сердца, таких громких, что, кажется, их слышно даже снизу. Сзади – топот. Быстрый, тяжелый, отчаянный. Кто-то бежит. Кто-то кричит снова, уже имя его вторя, уже не "подожди", а что-то неразборчивое, захлебывающееся паникой. – Уён, пожалуйста, стой!!! Уён не хочет смотреть назад, не хочет видеть лицо, которое могло бы его остановить. Потому что если увидит, если в этом голосе окажется что-то настоящее, что-то, за что еще можно зацепиться, то он не сможет, блять, опять не сможет, а он должен. Он уже все решил. Ветер приходит неожиданно. Не ласковый утренний бриз, а жесткий, холодный порыв, который бьет в спину, как ладонь. Уён чувствует облегчение, он не сопротивляется. Его тело делает то, для чего оно не было создано – летит, и ощущение это так сладостно и мимолетно, но он успевает почувствовать все. Как подошвы теряют бетон. Как мир переворачивается. Как где-то наверху, уже над ним, чей-то голос разрывается криком, которого Уён не различает, потому что свист ветра в ушах заглушает все. Там, на парапете, чьи-то пальцы сжимают пустоту на пару секунд позже. Человек не успевает, рука хватает воздух, ноги подкашиваются, и он падает на колени прямо на край, глядя вниз, туда, где фигура близкого несется в лапы смерти. Чон Уён падает лицом вверх. Небо удаляется, крыша с человеком становится крошечным прямоугольником. Наверху, остались таблетки, которые не работали, сеансы терапии, которые ничего не изменили, надежда, которая истончилась до прозрачности и лопнула. Здесь, в падении, есть только ветер, чистый и холодный. Уён закрывает глаза и улыбается в последний раз. Наверное, потому что впервые за долгие годы перестал бояться, ждать и пытаться. Заебало пытаться. Сил нет. Он всего лишь человек. Земля становится ближе. Он не слышит криков прохожих. Не слышит ничего. Только ветер.