Письмо из прошлого 2. Право на счастье.

Это случилось во вторник, в восемь утра, за двадцать минут до планерки. Павлова вошла в ординаторскую отделения неотложной хирургии, чтобы забрать отчёт по летальности за прошлую неделю, и застала картину, от которой у неё замерло сердце. И не потому, что что-то случилось с пациентами. Нет. Потому что Лазарев сидел на корточках перед кофемашиной, и вся ординаторская была залита кофе. Кофе был везде — на полу, на стульях, на столах, на медицинских журналах, которые плавали в коричневой луже, на его халате, на его лице. — Лазарев, — голос Павловой был ледяным, но в нём чувствовалась плохо скрываемая дрожь — от смеха. — Что здесь произошло? Он поднял голову. Его лицо было вымазано кофейной гущей, волосы торчали в разные стороны, а в руке он держал какой-то винтик, который, видимо, только что выпал из недр аппарата. — Ирина Алексеевна! — он попытался изобразить улыбку, но получилось скорее страшно, чем весело. — Я всё объясню. Кофеварка сломалась, я решил починить, а она… — Взорвалась? — подсказала Павлова, с трудом сдерживаясь. — Не взорвалась, — обиженно сказал Лазарев. — Немного подтекла. Под давлением. Я не рассчитал мощность. — Ты хирург, Лазарев, — она подошла ближе, разглядывая масштаб бедствия. — Ты оперируешь людей, а не кофеварки. Есть разница. — А я думал, что если я могу зашить аорту, то какую-то трубочку в кофеварке тоже смогу починить, — он встал, отряхиваясь, и кофе брызнуло во все стороны. — Оказалось, нет. Павлова не выдержала. Она расхохоталась. Громко, искренне, так, что слёзы выступили на глазах. Лазарев смотрел на неё, и его обида сменялась облегчением — она смеялась, а не кричала. — Ты бы видел себя, — выдохнула она, вытирая слёзы. — Ты похож на… на… — На хирурга, который проиграл битву кофемашине? — подсказал он. — На чучело, которое забыли вынуть из лужи, — закончила она, и снова зашлась смехом. Лазарев смотрел на неё, и внутри него разливалось тепло. Он видел её смеющейся, настоящей, без брони, и думал о том, что ради этого смеха он готов устроить кофейный апокалипсис хоть каждый день. — Ирина Алексеевна, — сказал он, когда она немного успокоилась. — Я могу вас поцеловать? Прямо сейчас, прямо здесь, прямо в этой луже кофе? — С ума сошёл? — она отступила на шаг, но улыбка не сходила с её лица. — Ты вымазан с ног до головы. И потом, у нас через двадцать минут планерка. — Я быстро, — он шагнул к ней. — И потом, вы тоже будете вымазана. В кофе. И во мне. — Лазарев! — она подняла руку, останавливая его, но в голосе не было прежней стали. — Прекрати хулиганить. Иди умойся, переоденься. И чтобы через десять минут эта ординаторская сияла чистотой. — А вы мне поможете? — он подошёл вплотную, и она чувствовала запах кофе, исходящий от него, и ещё какой-то другой, его, родной. — Я главный врач, — она упёрлась ладонями в его грудь, но не оттолкнула. — Моя задача — командовать, а не мыть полы. — А моя задача — спасать жизни, — он обхватил её за талию, притянул к себе. — Но сегодня я спасу вас от плохого настроения. Это тоже важно. — Ты меня уже спас, — она улыбнулась. — Я смеялась. Впервые за долгое время по-настоящему. Спасибо. Он поцеловал её — легко, невесомо, не обращая внимания на кофе, который капал с его волос на её халат. Она не сопротивлялась. — А теперь иди, — сказала она, отстраняясь. — Планерка. Не опаздывай. — Бегу, — он развернулся и почти выбежал из ординаторской, но на пороге обернулся. — Ирина Алексеевна! — Что? — Вы прекрасны, когда смеётесь, — он подмигнул. — Делайте это чаще. И исчез. Павлова осталась стоять посреди кофейного разлива, улыбаясь, как девчонка. --- Через полчаса, на планерке, Лазарев сидел в чистом халате, с влажными волосами, и делал вид, что внимательно слушает доклад Шеймана. Павлова, сидевшая во главе стола, ловила его взгляд и каждый раз отводила глаза, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. — Ирина Алексеевна, — Нина, сидевшая сзади, наклонилась к её уху. — У вас кофе на халате. Сзади. Павлова покраснела ещё больше. — Я знаю, — прошипела она. — Лазарев устроил потоп в ординаторской. — Ага, — Нина прыснула. — Я видела. И как вы оттуда выходили. В обнимку. — Нина, — голос Павловой стал опасным. — Ещё одно слово — и вы отправитесь дежурить в морг. На месяц. Без выходных. Нина сделала вид, что застёгивает рот на молнию, но улыбка с её лица не исчезла. --- В пятницу вечером Павлова задержалась на работе. Сложный пациент, экстренная операция, разбор полётов с новым интерном, который перепутал анализы. Она вышла из больницы в одиннадцатом часу, когда ливень уже хлестал по крышам машин, а ветер гнул деревья. Зонта не было. Такси не ехало — дождь был такой, что водители отказывались выезжать. Она стояла под козырьком у входа, проклинала себя за то, что не посмотрела прогноз погоды, и думала, как добираться домой. — Ирина Алексеевна! Она обернулась. Из темноты, разрезаемой фарами редких машин, вынырнул Лазарев. Без зонта, в одном свитере, промокший до нитки, но улыбающийся. — Ты что здесь делаешь? — спросила она, глядя на его мокрые волосы, прилипшие ко лбу, на свитер, который потемнел от воды, на ботинки, из которых, казалось, можно было вылить ведро. — Жду тебя, — он подошёл, отряхиваться не стал, только смахнул воду с лица. — Ты не отвечала на звонки, я волновался. — Телефон в кабинете забыла, — она достала его из сумки — семь пропущенных от Кости. — Прости. Операция была сложная. — Я знаю, — он взял её за руку. — Мне Шейман сказал. Идём? — Как? — она посмотрела на дождь, который лил стеной. — Мы промокнем до нитки. — А я уже промок, — он усмехнулся. — Так что терять нечего. Он стянул с себя свитер — мокрый, тяжёлый — и накинул ей на плечи. Она хотела возразить, но он уже шагнул под дождь, потянув её за собой. — Кость, с ума сошёл? Ты замёрзнешь! — Не замёрзну, — он обнял её, прижимая к себе, и они пошли по пустой улице, обнявшись, под ливнем, который хлестал по лицам, по спинам, по асфальту, разбиваясь на тысячи брызг. Москва в этот час была пустой, только редкие машины проносились мимо, обдавая их фонтанами воды, да фонари горели жёлтым, размытым, как акварель. Павлова прижималась к нему, чувствуя, как его тело дрожит от холода, но он не отпускал, шёл, улыбался, и она вдруг поняла, что не чувствует дождя. Только его руки, его дыхание, его тепло. — Ты сумасшедший, — сказала она, когда они дошли до её подъезда. — Полный псих. — Твой псих, — он нажал кнопку домофона, впустил её в тамбур. — Ты как? Замёрзла? — Я в твоём свитере, — она сняла его, протянула обратно. — А ты… ты похож на утопленника. — На романтичного утопленника, — поправил он, заходя в лифт. — Который ждал свою Золушку под дождём. — Золушка была в туфельках, — она усмехнулась. — А я в кроссовках. И без кареты. — А я — принц, который забыл зонт, — он обнял её, прижимая к себе мокрым телом. — Но зато я умею целоваться. — Лазарев, — она упёрлась ему в грудь, чувствуя, как её пальцы тонут в мокрой ткани. — Ты весь мокрый. Иди в душ. — А ты со мной? — его глаза смеялись. — Я главный врач, — она вышла из лифта, открыла дверь. — У меня есть чувство достоинства. — Достоинство, — он вошёл следом, стягивая промокшую футболку. — А я, кажется, простужусь. И тогда ты будешь меня лечить. — Буду, — она взяла его за руку, повела в ванную. — Но сначала душ. Горячий. Немедленно. Она включила воду, подождала, пока пойдёт пар, и вышла, оставив его раздеваться. Сама пошла на кухню, включила чайник, достала плед, сухую одежду. Через десять минут он вышел — в её халате, который был ему коротковат, с мокрыми волосами и счастливой улыбкой. — Ты прекрасен, — сказала она, глядя на его колени, торчащие из-под халата. — Как герой комедии. — А я чувствую себя героем романтической драмы, — он подошёл, обнял её, пахнущий мятным гелем для душа и чем-то своим, родным. — Спас даму от дождя. Замёрз. Но счастлив. — Дурак, — она прижалась к нему. — Иди, садись. Я сделаю чай. — Ир, — он не отпускал. — Я люблю тебя. — Знаю, — она подняла голову, посмотрела в его голубые глаза. — Я тоже тебя люблю. Они стояли так, обнявшись, на пороге кухни, и чайник кипел, и дождь барабанил по окнам, и это было счастье. Простое, настоящее, без пафоса. --- В субботу Лазарев объявил, что они идут в ресторан. — В ресторан? — Павлова оторвалась от медицинского журнала. — Зачем? — Затем, — он достал из шкафа свою единственную рубашку, которую берег для особых случаев. — Мы ни разу не были на нормальном свидании. Свечи, вино, музыка. Всё как у людей. — У нас были свидания, — возразила она. — В кино, в парке… — Это были свидания с детьми, — он подошёл, обнял её со спины. — А сегодня — только ты и я. Марьяша с Ильёй у моей мамы. У нас есть целый вечер. — И что ты предлагаешь? — Я предлагаю, — он развернул её к себе, — чтобы главный врач Склифосовского надела самое красивое платье и поужинала со своим мужчиной в приличном месте. Без скальпелей, без отчётов, без пациентов. Только мы. Она посмотрела на него — на его серьёзное лицо, на рубашку, которую он держал в руках, на его надежду, которая светилась в глазах. И согласилась. --- Ресторан оказался маленьким, итальянским, с красными скатертями, свечами в подсвечниках и живой музыкой. Они сидели в углу, пили вино, ели пасту и смотрели друг на друга. Павлова была в чёрном платье, которое купила год назад и ни разу не надела, с распущенными волосами, с минимумом косметики. Лазарев смотрел на неё и не мог наглядеться. — Ты прекрасна, — сказал он в который раз. — Ты уже говорил, — она улыбнулась, отпивая вино. — И скажу ещё сто раз, — он взял её за руку. — Ты — самое красивое, что есть в моей жизни. — Кость, — она смутилась. — Мы в ресторане. Люди смотрят. — Пусть смотрят, — он поднёс её руку к губам, поцеловал. — Пусть завидуют. Она хотела сказать что-то язвительное, но не успела. К их столику подошёл официант с огромным букетом роз. — Для вас, — сказал он, протягивая цветы Павловой. — От господина. Она посмотрела на Лазарева. — Это ты? — Я, — он кивнул. — Но это не всё. Официант принёс десерт — тирамису, украшенный шоколадной надписью «Я люблю тебя». Павлова покраснела. — Кость, это слишком… — Недостаточно, — он перебил её. — Я хочу, чтобы ты знала. Я люблю тебя. И я буду говорить об этом каждый день. Потому что ты заслуживаешь слышать это. Каждый день. У неё навернулись слёзы на глаза. — Дурак, — прошептала она. — Ты меня растрогал. — Это хорошо, — он улыбнулся. — Значит, я делаю всё правильно. Она хотела ответить, но тут музыка сменилась, и заиграла песня, которую они танцевали на корпоративе — медленная, тягучая, с надрывом. Лазарев встал, протянул руку. — Потанцуем? Она взяла его руку, вышла к маленькому пятачку, который служил танцполом. Он обнял её, прижал к себе, и они закружились в медленном танце, как тогда, но иначе. Спокойнее, увереннее, без пьяной отчаянности. — Кость, — сказала она, положив голову ему на плечо. — Мм? — Я люблю тебя. По-настоящему. Без страха. Без оглядки. Просто люблю. Он остановился, поднял её лицо за подбородок. — Повтори, — попросил он. — Люблю, — она улыбнулась. — Люблю тебя, Кость. — А теперь скажи это при всех, — он усмехнулся, обводя взглядом зал. — При всех? — она притворно возмутилась. — Я главный врач. Я не должна ронять авторитет. — Авторитет не пострадает, — он поцеловал её. — А я буду счастлив. — Тогда, — она обвила его шею руками, — Константин Германович Лазарев, я люблю вас. И не стесняюсь этого. Даже если вы хулиган, даже если вы залили кофе всю ординаторскую, даже если вы не умеете планировать свидания. — Это было идеальное свидание, — возразил он. — Это было ужасное свидание, — она рассмеялась. — Паста пересолена, вино кислое, а тирамису похоже на творожную запеканку. — Но ты улыбаешься, — он прижал её крепче. — Значит, свидание удалось. Она не ответила, только поцеловала его, и в этом поцелуе было обещание. Не громких слов, не красивых жестов — простого, человеческого счастья. Быть вместе. Каждый день. Несмотря ни на что. --- В понедельник Кривицкий пришёл снова. Павлова была в кабинете, разбирала бумаги, когда дверь открылась без стука. Она подняла голову — на пороге стоял Гена. Не в костюме, не с цветами. В джинсах, свитере, с каким-то странным выражением лица — не злым, не требовательным. Усталым. — Ир, — сказал он. — Мне нужно с тобой поговорить. — Гена, — она отложила ручку. — Я занята. — Это не займёт много времени, — он вошёл, закрыл дверь. — Я уезжаю. Она замерла. — Куда? — В Израиль. Надолго. Возможно, навсегда. Павлова смотрела на него, и внутри неё шевельнулось что-то, похожее на жалость. Кривицкий выглядел потерянным, сломленным. Не таким, каким она его знала. — Гена, — сказала она мягко. — Мне жаль. — Не надо, — он подошёл к столу, сел напротив. — Я сам виноват. Я думал, что если вернусь, если буду настойчив, если докажу, что изменился, ты меня простишь. Но я не учёл одного. — Чего? — Что ты полюбила другого. По-настоящему. Не потому, что он удобный, не потому, что он рядом. А потому что он — он. Она молчала. — Лазарев, — Кривицкий усмехнулся. — Кто бы мог подумать. Вы же ненавидели друг друга. Скандалили при каждом удобном случае. — Мы не ненавидели, — тихо сказала Павлова. — Мы… боялись. — Чего? — Всего. Чувств. Близости. Того, что не сможем быть вместе. — А теперь? — А теперь мы вместе, — она посмотрела на него. — Гена, прости. Я не хотела тебя ранить. — Знаю, — он встал. — Я просто… я хотел, чтобы ты была счастлива. Даже если не со мной. — Я счастлива, — она тоже встала. — Впервые за долгое время. — Я знаю, — он подошёл к двери, обернулся. — Ир, если он тебя обидит… — Не обидит, — она улыбнулась. — Он не такой. — Надеюсь, — Кривицкий открыл дверь и замер. На пороге стоял Лазарев. В халате, с папкой в руках, с каменным лицом. Он, видимо, слышал всё. — Геннадий Ильич, — сказал он, и голос его был холодным. — Вы уходите? — Ухожу, — Кривицкий посмотрел на него. — Лазарев, ты… — Я знаю, — перебил Лазарев. — Я всё слышал. — Тогда, — Кривицкий усмехнулся, — береги её. Она этого заслуживает. — Я буду, — твёрдо сказал Лазарев. — Всегда. Кривицкий кивнул и вышел, не оглядываясь. Лазарев закрыл дверь, повернулся к Павловой. — Ты слышал? — спросила она. — Слышал, — он подошёл, обнял её. — Ты как? — Нормально, — она прижалась к нему. — Жалко его. Немного. — Не надо, — он поцеловал её в макушку. — Он справится. — Ты не ревнуешь? — Нет, — он отстранился, заглянул ей в глаза. — Я доверяю тебе. И я знаю, что ты моя. — Твоя, — она улыбнулась. — Только твоя. Он поцеловал её, и в этом поцелуе было торжество. Не над Кривицким — над сомнениями, над страхами, над прошлым. --- Через час, когда в кабинете Павловой закончилась планерка, и все разошлись, Лазарев остался. — Ирина Алексеевна, — сказал он, закрывая дверь на ключ. — У меня есть к вам один вопрос. — Какой? — она не подняла головы от документов. — Вы сказали, что я ваш. Только мой. Это правда? Она подняла глаза. Он стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание. — Правда, — ответила она. — А что? — А то, — он подошёл к столу, обошёл его, встал рядом с ней. — Что мне нужно это доказать. — Доказать? — она усмехнулась. — Кому? — Нам обоим, — он опустился на корточки, заглянул ей в глаза. — Ты боишься, Ир. Я вижу. Ты боишься, что я уйду. Что я не выдержу. Что я… что-то доказывать. — Кость, — она положила руку ему на плечо. — Я уже не боюсь. — А я боюсь, — признался он. — Боюсь, что ты снова закроешься. Что ты решишь, что не заслуживаешь счастья. Что ты… — Не решу, — она перебила. — Я люблю тебя. — Тогда, — он взял её за руку, поцеловал пальцы. — Позволь мне доказать. Не словами. Делом. — Здесь? — она оглянулась на дверь. — Сейчас? — Здесь и сейчас, — он уже опускался ниже, скользя губами по её запястью, по внутренней стороне локтя. — Я хочу, чтобы ты чувствовала. Чтобы ты знала. Ты — моя. Только моя. И я никуда не уйду. Никогда. — Кость, — её голос дрогнул. — А если войдут? — Дверь закрыта, — он уже расстёгивал пуговицы её брюк. — И я не буду долго. Я просто хочу… хочу, чтобы ты кончила. Прямо здесь. На своём рабочем месте. Чтобы, когда ты будешь подписывать бумаги, ты вспоминала, чья ты. Она хотела возразить, но он уже стянул с неё брюки и трусики, усадил на край стола, развёл колени. — Кость, — прошептала она. — Это безумие. — Это любовь, — он поцеловал её внутреннюю сторону бедра. — Моя любовь. К тебе. Его язык коснулся её клитора, и она вцепилась в край стола, чтобы не закричать. Он был медленным, терпеливым, как будто у них была целая вечность. Его язык скользил по её плоти, обводил круги, надавливал, отступал, дразнил, ласкал. Она извивалась, кусала губы, чтобы не издать ни звука, но он знал, где нажать, где ускориться, где замедлиться. — Кость, — простонала она шёпотом. — Кость, пожалуйста… Он вошёл в неё пальцем — сначала одним, потом двумя, и она выгнулась дугой. Его язык продолжал работать, его пальцы двигались внутри неё, нащупывая ту самую точку, которая сводила её с ума. — Тихо, — прошептал он, чувствуя, как она дрожит. — Не кричи. Иначе услышат. — Я не могу, — она вцепилась в его волосы. — Кость, я… — Можешь, — он ускорился, нажал сильнее. — Давай.... Она кончила. Волна накрыла её с головой, выгнула, сжала, отпустила. Она замерла, открыв рот, не в силах издать ни звука. А он не останавливался — его пальцы продолжали двигаться внутри неё, мягко, ритмично, продлевая удовольствие. — Кость, — выдохнула она, когда первая волна схлынула. — Кость, хватит… — Не хватит, — он поднял голову, и в его глазах горело желание. — Я хочу, чтобы ты кончила ещё. Чтобы ты забыла, как тебя зовут. Чтобы ты помнила только моё имя. Он снова опустил голову, и его язык вернулся к клитору, а пальцы задвигались быстрее, глубже. Она чувствовала, как внутри нарастает давление, как тело не слушается, как всё сжимается в тугой узел. — Кость, — она почти кричала, сдерживаясь из последних сил. — Я сейчас… — Давай, — прошептал он. — Давай, Ир. Она кончила снова — и это было сильнее, глубже, дольше. Тело выгнулось, пальцы впились в его плечи, крик застрял в горле. А он не останавливался, пока она не обмякла, обессиленная, счастливая. — Кость, — прошептала она, когда он поднял голову, облизал пальцы, глядя на неё. — Это было… — Не говори ничего, — он встал, притянул её к себе, поцеловал. — Просто знай. Ты моя. И я твой. Навсегда. — Твой, — она уткнулась ему в плечо. — Только твой. — Вот такие совещания с начальницей мне очень нравятся, — сказал он, усмехаясь. — Хочу так каждую летучку проводить с тобой. — Лазарев, — она отстранилась, поправила одежду, стараясь придать лицу суровое выражение. — Вы уволены. За неподобающее поведение. — Не уволен, — он обнял её снова. — Вы меня любите. Я знаю. — Нахал, — она не выдержала, рассмеялась. — Невыносимый нахал. — Твой нахал, — он поцеловал её в лоб. — Идём, Ирина Алексеевна. У нас обход через десять минут. А у вас, кажется, вид не совсем официальный. — Это ты виноват, — она поправила волосы, взяла со стола папку. — В следующий раз будешь знать. — В следующий раз я буду знать, что это работает, — он подмигнул. — И повторю. — Убью, — пригрозила она, но в голосе не было злости. — Не убьёшь, — он открыл дверь, пропуская её вперёд. — Ты меня любишь. Она вышла в коридор, чувствуя, как её щёки горят, как внутри всё ещё пульсирует, как ноги подкашиваются. И улыбалась. Потому что он был прав. Она любила его. И это было самое правильное чувство в её жизни.