BL Волчонок и Северный волк

Лес расступился внезапно, выплюнув их к одинокому хутору, вросшему в землю по самые оконца. Здесь не пели птицы, а воздух казался густым и неподвижным, как застывшая смола. — Вещунья Мстислава, — бросил Ратибор, придерживая взмыленного коня. — Она берет дорого, Яромир. И не золотом. Подумай, прежде чем переступить порог. Яромир, чье лицо за эти дни осунулось и покрылось слоем дорожной пыли, даже не взглянул на него. Он осторожно приподнял голову Эйрика. Варяг уже не стонал — он лишь изредка вздрагивал, и каждый такой вздох давался ему с хрипом, разрывающим тишину. — Вноси его, — коротко бросил княжич. Дверь дома открылась сама, без скрипа. Внутри пахло сушеной полынью, старой кожей и чем-то острым, металлическим. Вещунья — женщина неопределенного возраста с глазами цвета грозового неба — даже не обернулась от печи. — Поздно пришли, — проговорила она, и голос её прозвучал как шорох сухой травы. — Но не для него. Для тебя, светлый княжич. Ты привел в свою судьбу бурю. И либо станешь её частью, либо она сожрет вас обоих. Яромир замер, сжимая в руках окровавленные поводья носилок. — Лечи его. Про остальное я спрошу у богов сам. Прошли три ночи, слившиеся в один бесконечный кошмар из жара, пара от травяных отваров и низкого шепота вещуньи. Она заставляла Яромира самого менять повязки, втирая в рану Эйрика мази, от которых кожу жгло даже у здорового. — Он выживет, — сказала она на четвертый рассвет, глядя, как Яромир сидит у ложа, не смыкая глаз. — Но прежним не будет. Лес оставил в нем свою тень. Теперь он не просто воин. Он — твой крест. Вечером того же дня Эйрик впервые открыл глаза. Жар ушел, оставив после себя мертвенную бледность и пугающую, хищную ясность взгляда. В доме было тихо. Ратибор и варяги спали в сенях. Горела лишь одна лучина, бросая длинные тени на бревенчатые стены. Яромир сидел рядом, его рука безвольно лежала на краю меха. Эйрик медленно, превозмогая боль, протянул руку и накрыл ладонь Яромира своей. Его пальцы были сухими и жесткими. — Ты всё еще здесь, — голос варяга был хриплым, надтреснутым, но в нем снова зазвучала та властная нота, от которой у Яромира перехватывало дыхание. — Я ведь предупреждал... Я не умею отпускать то, что вырвал у смерти. Яромир не отвел руки. Он посмотрел в глаза Эйрика — в них больше не было насмешки, только бездонное, тяжелое притяжение. — Я и не прошу меня отпускать, — прошептал Яромир. Эйрик резко, насколько позволяли силы, дернул его на себя. Яромир качнулся вперед, оказываясь лицом к лицу с варягом. Между ними пахло  травами и опасностью. Эйрик не ждал — он впился в губы Яромира коротким, почти болезненным поцелуем. В этом жесте не было нежности — только требование, клятва и вкус железа. Яромир замер на мгновение, а затем ответил, вкладывая в это касание всю свою отчаянную дорогу через болота и страх потери. Когда они отстранились, Эйрик не выпустил его затылок, тяжело дыша ему в губы. — Поздно, — раздался тихий голос вещуньи из темного угла. Она стояла в дверях, глядя на них сверху вниз. — Вы уже связаны так, что ни сталь, ни слово не разделят. Ратибор! Седлай коней. Им пора возвращаться в Киев. Там их ждет другая клетка. Яромир поднялся, поправляя воротник. Его взгляд стал иным — в нем больше не было юношеской робости. Он посмотрел на Эйрика, который уже пытался сесть, превозмогая слабость. Назад пути не было. Киев ждал их, но теперь они возвращались туда не как княжич и наемник, а как две части одного целого, готовые встретить любую бурю, которую напророчила им лесная ведьма.