BL Волчонок и Северный волк

Глава 37: Стеклянный щит День начался с холодной воды в лицо и звона ключей в руках казначея. Яромир выстроил вокруг себя крепость из пергаментов, карт и донесений. Это была его единственная защита от пульсирующей тишины, которая поселилась в его груди после возвращения. Он знал: стоит ему остановиться хоть на минуту, и образ Эйрика — того, вчерашнего, за замерзшим стеклом — прорвет плотину. Гридница: Холодный расчет. Прием у князя Владимира был коротким и деловым. В гриднице пахло воском и старой кожей. Князь, склонившись над картой южных рубежей, слушал Яромира внимательно, изредка постукивая пальцем по столу. — Пороги замерзли, княже. Печенеги ушли вглубь степи, к зимовьям. До весны большой беды не будет, но заставы нужно крепить сейчас, — голос Яромира был ровным, лишенным той юношеской пылкости, которая раньше так раздражала воевод. Владимир поднял на него взгляд. Он долго всматривался в черты племянника — в эти новые тени под глазами и жесткую складку у рта. — Ты хорошо поработал, Яромир. Люди говорят, ты стал скор на расправу и тверд в руке. Это добрые вести для Киева, хоть и горькие для твоей матери, — князь кивнул, отпуская его. — Иди. Отдыхай. Ты заслужил свое место в совете. Яромир поклонился и вышел. Он не чувствовал гордости. Только тяжесть меча на бедре, которая стала казаться частью его собственного тела. --------------------------------- Покои Ольги: Игра теней. Встреча с Ольгой была иной. Она не смотрела на карты. Она смотрела на него. — Ты не зашел ко мне вчера, — произнесла она, разливая по кубкам горячий сбитень. Запах меда и пряностей показался Яромиру удушающим. — Кони устали, матушка. И я тоже, — он сел напротив, не снимая дорожных сапог, что само по себе было вызовом. Ольга усмехнулась — одними уголками губ. — Зима выморозила из тебя лишние слова. Это хорошо. Лишнее мешает делу. Но скажи мне... не оставил ли ты в снегах больше, чем планировал? Ты пахнешь одиночеством, Яромир. Даже когда стоишь посреди города. — Одиночество — это цена, которую вы сами назначили за право быть князем, — отрезал он, глядя прямо в её обсидиановые глаза. — Я заплатил её полностью. — Неужели? — Ольга медленно пригубила напиток. — А мне казалось, что твоя главная ценность всё еще обретается в казармах Черной Стражи. Ты не виделся с ним. Почему? Боишься, что он увидит в тебе то, что вижу я? Яромир сжал кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. — У меня много работы. Эйрик занят службой. Нам не о чем говорить. — Ложь — плохая одежда для правителя, — тихо ответила Ольга. — Ты не идешь к нему, потому что боишься, что его взгляд сожжет твой новый щит. Но помни: щит, который нельзя показать любимому человеку — это не броня. Это клетка. Яромир поднялся, не допив сбитень. — Я учту ваши поучения, матушка. Если позволите, меня ждут десятники. Вечернее безмолвие Весь остаток дня Яромир провел на ногах. Он проверял закрома, спорил с купцами о поставках фуража, выслушивал жалобы горожан. Он специально выбирал самые длинные пути через Детинец, обходя стороной тренировочные площадки и ворота, ведущие к заставам. Он чувствовал Эйрика везде. В каждом рыжем всполохе заката, в каждом резком окрике воина, в каждом запахе сосны. Город, который раньше казался ему огромным, внезапно стал тесным, как старая кольчуга. К вечеру, когда город окончательно погрузился в синюю мглу, Яромир вернулся в свои покои. Он отказался от услуг слуг, сам разжег камин и сел у окна. Эйрик не пришел. Не прислал весточки. И это молчание ранило Яромира сильнее, чем любая сабля. Он понимал: Эйрик ждет. Ждет, когда Яромир сам найдет в себе силы признать, что никакая работа и никакая кровь не смогут стереть то, что между ними. Яромир прикрыл глаза. В темноте он всё еще видел ту маленькую детскую туфлю в руке Эйрика. Он понимал, что завтра ему всё равно придется столкнуться с этой бурей. И он не был уверен, что его стеклянный щит выдержит первый же порыв ветра. --------------------------- Покои были тёплыми после купели, но тепло это было чужим — не живым, не тем, что остаётся в теле. Пар от горячей воды ещё держался в воздухе, оседая на стенах тонкой влагой. Яромир лежал на постели, отвернувшись от двери. Не спал. Глаза были закрыты, но дыхание — слишком ровное, слишком выверенное. Он лежал неподвижно, будто прислушивался не к звукам, а к самому себе. За дверью — тишина. Потом — едва слышный скрип. Он не пошевелился. Шаги. Медленные. Осторожные. Яромир знал, кто это. Тело отозвалось раньше мысли — коротким, глухим напряжением в плечах. Пальцы чуть сжались на ткани простыни. Но он не повернулся. Не позвал. Не остановил. Тишина в комнате стала плотной, как перед ударом. Эйрик остановился в нескольких шагах. Он смотрел. Долго. Перед ним был тот же человек — и не тот. Чужой и свой одновременно. Слишком близкий, чтобы подойти легко. В груди тянуло так, будто кишки вырывали руками. Он сделал шаг. Яромир едва заметно втянул воздух. И всё равно не обернулся. Ещё шаг. Эйрик опустился на край постели — осторожно, почти беззвучно. Дерево тихо скрипнуло под его весом. Никакой реакции. Только чуть сильнее натянулась спина под рубахой. Рука Эйрика зависла в воздухе — на мгновение. Пальцы сжались. Он коснулся. Лёгко. Плеча. Яромир дернулся, будто от удара. — Не надо, — глухо, не оборачиваясь. Голос был чужой. Сухой. Рука Эйрика замерла. Пауза. Длинная. Он мог встать. Мог уйти. Не ушёл. Медленно, упрямо — как в бою — он коснулся снова. Чуть крепче. Не спрашивая. Яромир резко повернулся, перехватывая его запястье. — Я сказал — не надо. Глаза в темноте были тёмные, выжженные. Без тепла. Без просьбы. Только напряжение. Они смотрели друг на друга в упор. Близко. Слишком. На расстоянии одного вдоха. Эйрик не вырывался. — Поздно, — тихо сказал он. И в этом не было ни насмешки, ни злости. Только усталость и что-то тяжелее. Яромир сжал его руку сильнее. На мгновение показалось — оттолкнёт. Или ударит. Но пальцы дрогнули. Сила ушла. Он отпустил. Не отступил. Просто… перестал держать. Этого хватило. Эйрик двинулся ближе. Медленно. Без резких движений. Как к зверю, который может сорваться. Он обошёл его и лёг со спины, не сразу прикасаясь. Почти касаясь — но не касаясь. Пауза. Дыхание. Яромир замер. Потом — попытался сдвинуться. Уйти вперёд, освободиться. Рука Эйрика сомкнулась на нём резко, жёстко — прижимая. Не давая уйти. На секунду — борьба. Короткая. Глухая. Яромир дернулся — и замер. Словно понял, что дальше будет только больнее. Напряжение не исчезло. Оно просто… остановилось. Эйрик держал его крепко. Почти грубо. Как будто боялся, что если отпустит — тот исчезнет. И только когда Яромир перестал сопротивляться, хватка изменилась. Смягчилась. Рука осталась на месте — но уже не давила. Держала. Дыхание Эйрика коснулось его шеи — тёплое, живое. Слишком живое. Яромир закрыл глаза. На этот раз — не от усталости. Он не двигался. Только слушал. Этот ритм. Это тепло. То, от чего бежал. Долго. Слишком долго. — …зачем? — выдохнул он наконец. Почти беззвучно. Ответ пришёл не сразу. Эйрик чуть сильнее прижал его к себе. — Потому что хватит. Тихо. Просто. Без объяснений. Яромир судорожно втянул воздух. Пальцы сжали ткань у груди. Но он не отстранился. Не отвернулся. Он остался. И в этой тишине, тяжёлой и хрупкой, они лежали рядом. Не прощённые. Не очищенные. Но больше — не порознь.