BL Волчонок и Северный волк

Глава 44: Мед и пепел Гридница задыхалась от жара. Огромные костры в очагах полыхали, бросая багровые отсветы на развешанные по стенам щиты и потемневшие от времени резные балки. Пахло жареным мясом, горьким хмелем и разогретым воском. Шум стоял невыносимый: киевские дружинники и прибывшие викинги мешали славянскую речь со скандинавской бранью, стучали кубками по дубовым столам и хохотали так, что дрожали язычки пламени в светильниках. Яромир сидел за высоким столом по правую руку от князя Игоря. Ольга расположилась слева — тихая, неподвижная, в темном узорчатом платке. Она не пила мед. Она лишь переводила взгляд с племянника на Харальда, и в её глазах читалось холодное, почти научное любопытство. Она видела, как тонка сейчас нить, на которой держится самообладание Яромира. Харальд сидел среди своих людей, но постоянно оборачивался к почетному помосту. Он уже изрядно захмелел, его светлые волосы растрепались, а кожаная рубаха была расстегнута на груди, обнажая густую сеть старых шрамов. — А помнишь, Эйрик! — выкрикнул Харальд через весь зал, перекрывая гул голосов. — Помнишь ту зиму в Бирке? Когда мы застряли в одном доме на три недели из-за бурана? Меда было мало, зато девок... — он осекся, плотоядно усмехнувшись, — девок нам и не нужно было, верно? Мы грелись как могли. Эйрик, стоявший за спиной Яромира, не шелохнулся. Но Яромир почувствовал, как воздух вокруг него сгустился. Каждый смешок викингов, каждое «помнишь» Харальда врезалось в него, как осколок льда. — Эйрик всегда знал толк в том, как разогнать холод, — продолжал Харальд, поднимая тяжелый рог с медом. — У него на бедре есть шрам от моего кинжала — метка с того самого дня, когда мы не поделили добычу... или чьи-то губы. Эйрик, чего ты стоишь там как изваяние? Иди к нам! Твой... господин... не обеднеет, если ты на один вечер вспомнишь, что в твоих жилах течет море, а не речная жижа. Яромир медленно поднял кубок. Пальцы его дрожали, и он сжал серебро так сильно, что костяшки побелели. Он чувствовал на себе взгляд Харальда — оценивающий, раздевающий, насмешливый. Но страшнее был взгляд княгини. — Он провоцирует тебя, — тихо, почти не разжимая губ, произнесла Ольга, склонившись к уху племянника. — Викинги — как собаки: когда чуют страх и ревность. Если ты сейчас сорвешься, ты проиграешь не Харальду. Ты проиграешь себе. Покажи им, что ты — князь, а не брошенный любовник. Яромир сделал глоток. Горький мёд обжёг горло, но не заглушил боль в груди. Он знал этот шрам. Знал слишком хорошо. Его взгляд на мгновение потемнел, будто он снова видел не зал, не чашу в руках — а родное тело в полумраке, под его пальцами. Он касался его… медленно, почти осторожно. Проводил по грубой, неровной коже, чувствуя, как под ней напрягаются мышцы. Помнил, как Эйрик тогда чуть задерживал дыхание — едва заметно, но Яромир улавливал. Он думал — это боль. Думал — след боя. Честь. Сталь. Кровь. И потому его прикосновения были другими. Тише. Бережнее. Он даже… задерживался там дольше, чем нужно. Словно хотел забрать эту боль себе. Словно мог её сгладить. Яромир сжал пальцы на чаше. Оказалось — нет. Это был не бой. Не подвиг. Это была другая жизнь. Жизнь, в которой его не было. И от этого воспоминание стало чужим. И всё же… слишком своим, чтобы отпустить. Он помнил, как однажды наклонился ниже — почти неосознанно — и коснулся этого шрама губами. Не из желания. Из чего-то более тихого. Упрямого. И Эйрик тогда замер. Не отстранился. Яромир резко выдохнул. Теперь этот жест жёг сильнее любого огня. Потому что он больше не знал — что именно он тогда целовал. Рану. Или то, что ему не принадлежало. Князь Игорь и Ольга уже ушли,за столом остался только Яромир. Харальд поднялся и, пошатываясь, подошел к княжескому столу, остановившись прямо напротив Яромира. От него пахло морем и дешевым вином. — Ты, княжич, — Харальд облокотился на стол, опрокинув  солонку. — Глаза у тебя красивые. Темные. Прямо как у того мальчишки из Дании, которого Эйрик когда-то... — Довольно, — голос Эйрика прозвучал как удар хлыста. Варяг шагнул вперед, выходя из-за спины Яромира. Он положил руку на плечо Харальда. Это не был дружеский жест. Пальцы Эйрика впились в мышцы викинга с такой силой, что тот невольно поморщился. — Ты выпил лишнего, Харальд. Твои истории смердят старой рыбой. Иди спать, пока я не вспомнил, как в той же Бирке я выбивал тебе зубы за длинный язык. За столом наступила тишина. Дружинники перестали жевать непонимая чего эти варяги так разошлись. Гридни положили руки на рукояти ножей. Харальд долго смотрел в глаза Эйрику, и в этом взгляде была уже не насмешка, а горькая, пьяная обида. — Ты изменился, брат, — пробормотал Харальд, отстраняясь. — Ты пахнешь ладаном и этой землей. Ты больше не волк. Ты — цепной пес на золотой цепи. Харальд развернулся и, едва не сбив слугу с подносом, пошел к выходу из гридницы. Его люди, переглядываясь, потянулись за ним. Яромир встал. Он не смотрел на Эйрика.  — Пир окончен, — громко произнес он. — Завтра на рассвете — смотр на пристани. Кто опоздает — пойдет за караваном пешком. Он вышел из зала, не дожидаясь ответа. Весенний воздух на крыльце показался ему ледяным. Яромир дышал часто и рвано, пытаясь вытолкнуть из головы образы: Харальд и Эйрик, Бирка, смех, прикосновения..... Сзади скрипнула дверь. Эйрик подошел и встал рядом, глядя на темные очертания спящего города. — Яромир... — Не надо, — Яромир обернулся. В свете факелов его лицо казалось изможденным. — Не рассказывай мне правду. И не лги. Просто... не касайся меня сегодня. От тебя пахнет его грязными  воспоминаниями. Яромир развернулся и ушел в темноту переходов, оставив Эйрика одного под холодными звездами. Варяг посмотрел на свою руку — ту самую, которой он минуту назад держал Харальда. Он сжал кулак так, что кожа на костяшках лопнула. Весна только началась, но он уже чувствовал, что этот драккар привез в Киев не только воинов, но и пожар, который может спалить всё, что они так долго строили.