BL Волчонок и Северный волк

Глава 49: Осколки рассвета. Пробуждение было резким, словно удар ледяной водой. Яромир вскинулся на шкурах, еще хранящих тепло чужого тела, но рука наткнулась лишь на пустоту и холодную золу прогоревшего костра. В хижине царил серый, безжизненный сумрак предрассветного часа. — Эйрик? — голос сорвался на шепот. Ответа не было. Только шелест мышей в соломе и далекий, ритмичный плеск реки. Сердце Яромира забилось о ребра, как пойманная птица. Он выскочил из хижины, не накинув плаща. Ночной туман еще стлался по оврагу, цепляясь за пробивающуюся траву, которую они вчера так жадно вдыхали. Он бежал к Днепру, спотыкаясь о корни, чувствуя, как утренняя роса обжигает босые ноги. Вскочив на обрыв, он замер. Там, в серой дымке просыпающейся реки, медленно уходил драккар. Его хищный нос уверенно резал мутную воду, а весла, двигаясь в унисон, казались лапами гигантского паука. На корме, спиной к берегу, стоял высокий воин в темном плаще. Яромир узнал бы этот силуэт из тысячи. Эйрик. Рядом с ним, вальяжно облокотившись на борт, стоял Харальд. Даже с такого расстояния Яромир чувствовал триумф, исходивший от викинга. Яромир хотел закричать, позвать, броситься в ледяную воду, но горло перехватило невидимой рукой. Он стоял в оцепенении, не веря собственным глазам. «Что бы ни случилось... помни, это единственная правда», — эхом отдавался в голове голос Эйрика. — Нет... — выдохнул Яромир, и это слово потонуло в крике чайки. — Ты не мог. Только не после этой ночи. Он смотрел, как драккар становится всё меньше, превращаясь в черную точку на горизонте, пока туман окончательно не поглотил его. Эйрик ни разу не обернулся. --------------------- Весь день Яромир провел как в бреду. Он не помнил, как вернулся в город, как прошел мимо стражи, которая отводила глаза. Его мир рухнул, оставив после себя только пепел и тишину. Вечером, когда тени в тереме стали длинными и зловещими, он пришел к Ольге. Княгиня сидела в своих покоях у окна. Перед ней стояла нетронутая чаша с отваром. Увидев племянника, она вздрогнула. Яромир выглядел старше на десять лет: лицо осунулось, глаза потемнели, одежда была испачкана грязью и хвоей. Он рухнул ей в ноги, вцепившись пальцами в край её тяжелого узорчатого платья, и прижался лбом к её коленям. — Матушка... — голос его дрожал, прерываясь. — Матушка, что это может значить? Почему он ушел? Почему с ним? Яромир не рыдал в голос, он не кричал. Но Ольга чувствовала, как её колени становятся влажными. Слезы катились по лицу юноши — молчаливые, горькие, смывающие последнюю детскую веру в справедливость. — Он сказал... он говорил, что всё остальное — пепел. Он клялся мне в любви этой ночью! Матушка, умоляю, помоги мне... Объясни! Может, его заставили? Может, Харальд опоил его? Скажи мне, что это ложь! --------------------------------------- Ольга положила руку на его голову. Её пальцы, обычно такие твердые и уверенные, едва заметно дрожали. Ей хотелось прижать его к себе, закричать, что это она, она сама сотворила это с ним ради его же спасения. Её душа болела так, будто её саму привязали к дыбе. Она любила его больше жизни, видела в нем своего сына, свою плоть и кровь. Но она была княгиней Киева. И она знала: если она сейчас даст ему надежду, она погубит его. — Встань, Яромир, — тихо, но твердо произнесла она. — Встань и посмотри на меня. Она приподняла его лицо. Увидев его затуманенный слезами взгляд, она едва не сломалась. — Наемники — как ветер, племянник. Они приходят с бурей и уходят с отливом. Харальд предложил ему то, что не можем предложить мы — море, битвы и кровь его предков. Эйрик выбрал свой берег. Он всегда был волком, а волка нельзя удержать в золотой клетке, даже если прутья этой клетки — твои руки. — Ты лжешь... — прошептал Яромир, отстраняясь. — Он не мог так играть. — Мужчины часто говорят красивые слова под покровом ночи, когда их ждет долгий путь, — Ольга заставила свой голос звучать холодно, как сталь. — Он ушел сам, Яромир. По своей воле. Харальд не вел его в цепях. Они ушли как братья. Яромир смотрел на неё с ужасом. Ложь Ольги ложилась на его сердце тяжелыми камнями. Он искал в её глазах правду, но видел там только непроницаемую глубину власти. — Значит... всё было обманом? — его голос стал безжизненным. — И шрам... и та хижина... всё пепел? Ольга молчала, чувствуя, как внутри неё всё выгорает от его боли. Она только что убила в нем самое прекрасное, что в нем было. — Забудь его, — сказала она, и в её голосе впервые прорезалась материнская тоска. — Теперь ты — только князь. А у князей нет сердца. У них есть только земля и народ. Яромир поднялся с колен. Он больше не просил помощи. Он повернулся и вышел, оставляя за собой тишину, в которой Ольга наконец позволила себе закрыть глаза и судорожно выдохнуть, сжимая в руке янтарные четки.