Свет сквозь бетон

Студия «Попов и Ко» за неделю превратилась в зону аномального затишья. Те, кто привык к звукам летящих искр и едких комментариев Шастуна, теперь в недоумении поглядывали на него. Антон больше не швырял кофр на стол. Он входил тихо, здоровался сквозь зубы и зарывался в свои чертежи и ретушь так глубоко, будто пытался прокопать туннель в другую реальность. Арсений наблюдал за ним с хирургическим интересом. Он видел, как Антон мучительно подбирает слова, чтобы не сорваться на привычное «это слишком нежно», заменяя его на неуклюжее «может, попробуем другой оттенок?». Его гомофобия не исчезла по щелчку пальцев, она просто… осела тяжелым осадком на дно, делая его движения скованными, а взгляд — испуганным. — Арс, ты что с ним сделал? — шепнул Серёжа, когда они стояли у кофемашины. — Он вчера у меня спросил, не слишком ли много «агрессии» в его новом кадре. Шастун! Спросил про агрессию! Ты его перепрошил? — Нет, Серёж, — Арсений сделал глоток горького эспрессо. — Он просто начал слышать собственный голос вместо чужого. Это больно.

***

Промежуточный финал проекта — утверждение визуальной концепции — решили отметить в небольшом баре «Синий иней». Это было место «для своих»: приглушенный свет, виниловые пластинки и публика, которой было плевать на то, кто с кем уходит домой. Антон чувствовал себя здесь как на минном поле. Он пришел в своей неизменной черной толстовке, натянув капюшон до самых бровей, и сразу оккупировал дальний угол стойки. Его пальцы, унизанные кольцами, нервно крутили пустой стакан из-под колы. Арсений же был в своей стихии. Тёмно-синий пиджак поверх тонкой водолазки, бокал вина в руке и та самая легкая, уверенная улыбка, которая заставляла людей оборачиваться. — Эй, Шаст, расслабься! — Позов, их общий знакомый из технического отдела, хлопнул Антона по плечу. — Мы проект сдали! Посмотри на Попова — человек живет в кайф. Поучись. Антон проследил за взглядом Димы. Арсений стоял у окна, разговаривая с каким-то мужчиной. Тот был явно старше, в дорогом костюме, и смотрел на Арсения так… как Антон никогда не позволял себе смотреть. Открыто. С восхищением. С явным намерением. Мужчина коснулся предплечья Арсения, что-то шепча ему на ухо. Арсений рассмеялся, откинув голову назад, и его шея, которую Антон недавно сжимал в ярости, сейчас была беззащитно открыта под мягким светом ламп. Внутри Антона что-то оборвалось. Это не была ненависть к «дефекту». Это был раскаленный свинец, который залил легкие. Его руки сжались в кулаки так, что кольца больно впились в кожу. Ему хотелось подойти, ударить этого холеного мужика и утащить Арсения в туман, в лифт, в темноту — туда, где он принадлежит только ему. «Я гей?» — эта мысль, раньше вызывавшая тошноту, теперь прозвучала в голове как констатация смерти. Или рождения. — Шаст? Ты чего задышал так? Опять стены давят? — обеспокоенно спросил Позов. — Нет, — выдохнул Антон, не отрывая взгляда от Арсения. — Воздуха много. Просто… кто это с ним? — А, это Глеб. Владелец галереи. Давно за Арсом бегает. Красивая пара была бы, да? Антон не ответил. Он встал, едва не опрокинув барный стул, и направился прямиком к ним. Арсений заметил его приближение. Он увидел, как раздуваются ноздри Антона, как потемнели его глаза. Глеб, почувствовав угрозу, слегка отстранился. — Попов, нам надо обсудить правки по свету. Сейчас, — голос Антона вибрировал от подавленной ярости. — Антон, мы в баре, — Арсений приподнял бровь, но в глубине его глаз промелькнуло торжество. — Правки подождут до понедельника. Знакомься, это Глеб, он… — Мне плевать, кто он, — Антон шагнул в личное пространство Арсения, буквально вытесняя галериста. — Арсений. Сейчас. Глеб недоуменно хмыкнул, перевел взгляд с Арсения на этого огромного, взвинченного парня в капюшоне и, кажется, всё понял. — Пожалуй, я оставлю вас. Арсений, позвони мне, когда… рабочие моменты утихнут. Как только Глеб отошел, Арсений повернулся к Антону. Они стояли так близко, что дыхание Шастуна обжигало лицо дизайнера. — Это было грубо, Шастун. Твой «папин голос» снова проснулся и решил, что нужно защищать территорию? — Моя территория — это этот проект, — прошипел Антон, но его голос дрогнул. — Я не хочу, чтобы ты… чтобы он… чтобы кто-то вообще так на тебя смотрел. — Почему? — Арсений сделал шаг вперед, почти касаясь грудью Антона. — Тебе ведь должно быть всё равно. Я же «дефект», помнишь? Я — то, от чего нормальные пацаны отворачиваются. — Заткнись, — Антон схватил его за лацканы пиджака, но не оттолкнул, а наоборот, притянул ближе. — Хватит. Я больше не могу это слушать. От тебя, от себя, от кого угодно. Антон оглянулся. Весь бар был занят своими делами, но здесь, в тени колонны, их почти не было видно. Он чувствовал, как его мир рушится окончательно. Броня из бетона рассыпалась в пыль. — Ты сказал, что я боюсь признать правду, — прошептал Антон, глядя Арсению в губы. — Так вот. Я признаю. Я ненавижу то, что я чувствую. Но я чувствую это так сильно, что мне бошно. Арсений не шевелился. Он ждал. Он знал, что этот момент наступит, но не ожидал такой сокрушительной искренности. — И что ты собираешься делать, Шастун? — тихо спросил он. Вместо ответа Антон резко сократил последние сантиметры. Это не был поцелуй из фильмов. Это было столкновение. Грубое, отчаянное, пахнущее сигаретами, алкоголем и долгожданным освобождением. Антон впился в губы Арсения так, будто пытался выпить его душу, или, наоборот, влить в него всю свою боль. Его кольца царапали затылок Арсения, а руки дрожали так сильно, что пиджак дизайнера пошел складками. Это был первый поцелуй человека, который всю жизнь запрещал себе дышать. Арсений ответил мгновенно. Он обхватил лицо Антона ладонями, стабилизируя его, успокаивая этот безумный порыв. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Он показывал Антону, что мир не рухнул. Что потолок не упал. Что Бог не ударил молнией в этот бар на Литейном. Антон отстранился первым, тяжело дыша. Его лицо было красным, взгляд — диким. — Я… я ухожу, — выдохнул он. — Антон! — Арсений попытался поймать его за руку, но парень уже сорвался с места. Он вылетел из бара в холодный питерский дождь. Но теперь дождь не казался остервенелым. Он казался чистым. Антон бежал по переулкам, чувствуя на губах вкус Арсения Попова и осознавая одну простую вещь: Он больше не был «нормальным». Он был живым.