Дереализация на мотив Сектора Газа

На улице лихорадочный, душный май. Пару лет назад он бы сожрал Серёжу живьём, потащил бы за собой в подворотни и бары, накачал бы алкоголем до вертолетов и рвоты Сережа бы прыгал ночью по набережной, нелепо взмахивая руками, словно пытаясь взлететь, и целовался до пульсирующей немоты в губах с О. Может быть, даже позволил бы себе пропустить несколько лаб по алгоритмам, но это так – на крайний. В этот раз всё немного иначе. В коворкинге первого гума удивительно немноголюдно. Воркует группка китайских студенток в углу. Гудят лампы. Серёжины пальцы скачут по клавиатуре дробно и прерывисто. Механи(сти)чески. Истерически (?). Серёжа в этом не участвует. Не имеет значения. Сережа чувствует, как подушечек его пальцев касается шершавое и липковатое клавишное полотно. Субъектен здесь не Сережа. Если сосредоточиться, закрыть глаза и прислушаться по-особенному, то можно услышать в этом шорохе музыку. Почти медитативный бит, что-то из минимал-техно, наверное. Зачем? У Серёжи нет на это времени. Серёже нужно дописывать лабораторные за себя и за Сашку: у Сашки нет мозгов и чувства такта, зато есть деньги, которые он с беспечностью, присущей перспективным молодым людям из приличных семей, отдаёт Серёже, чтобы тот создавал видимость Сашкиного участия в учебном процессе. Диплом за Сашку, наверное, тоже будет писать он, как раз ноут стал подвисать, напрашиваясь на ремонт. Даже если бы не – деньги. Деньги это важно, как бы тебе не было похуй на всё остальное. Серёжа видит, как на экране появляются символы. символы складываются в строки. Строка. Ещё строка. Строка. Строчка. Срочка. Срок. Правый нижний моргает уведомлением. "приеду завтра?" "да, давай к шести" “ок, буду” Отпечатывает ответ Вадиму так же машинально, предиктивно начиная писать ответ до того, как прилетит следующее сообщение. И так знает, что Вадим согласится и предложит неизменное время. У Вадима в голове, наверное, тоже что-то тикает. У него, наверное, лимб не ограничивается маем. Нужные слова в последнее время рождаются где-то за пределами Серёжиной головы, проходят через него насквозь, не задерживаясь. Всё чаще путаются и плывут буквы перед глазами, так что читая учебник приходится моргать по полминуты, прежде чем они встанут на место. Всё чаще уличные шумы я принимают форму человеческого голоса, а человеческая речь рассыпается на шумы, и приходится расфокусировать зрение и закатить глаза до боли и дважды просить препода повторить вопрос. У Серёжи – автомат. Серёжа – автомат. Получается – рекурсия. Сережа не помнит, когда это началось. Может, седьмая неудачная схема психофармы, после которой он просто сдался и стал принимать таблетки по наитию-необходимости вайбу-потребности уснуть-проснуться сосредоточиться-справиться. Может, пара (десятков) лишних всенощных над эмбрионом Вместе. Может,просто бесконечный майский лимб решил на этот раз запинать его ногами до смерти. Это не важно, важен код. Серёжа пишет Код. Очень красивый и очень важный. Скоро будут преддипломка и защита, на которых его творение стыдливо прикроется шифрованием, а потом, отринув напускную стеснительность невероятно полезной нагрузки, строчки-перья сложатся в крылья, которые дадут право на полёт сотням тысяч. Будет хорошо. Будет свобода. Иногда Серёжа думает, что он сам и есть код. Один сплошной беспрерывный блок кода. Бесконечный файл с тысячами строчек. Бесконечный - тысяча. Бред. Серёжа умный, у Серёжи почему-то есть ответы на вопросы, которые он не задавал. Серёжа – галюцинирующая LLM-ка. ***** У Вадима большая и холодная тонами и воздухом квартира, вся в хозяина. Высокие потолки, гладящие книжные шкафы. На холодильнике магнитик “Анапа 2007” на кровати безлико-отельного вида кислотно-зелёный плюшевый дракон. Человек, блять, нелепой детали. У Вадима большие и мягкие руки. Слишком мягкие, на самом деле. При взгляде на них в голове бесконтрольно (не то чтобы бывает иначе) появляются мысли об оружии, которое они наверняка держали с такой же вынужденной нежностью, с какой держат сейчас Серёжу. Вадим раздевает Серёжу аккуратно, педантично, немного отстраненно. Наверное, так разбирают автомат. Не то чтобы Сережа разбирался. Сережа не разбирается в автоматах, Сережа разбирается на части, словно автомат. У Серёжи автомат. Сережа - автомат. А. Складывает одежду на стул едва не по линейке. Как форму. Военных метафор в голове слишком много, она от этого кружится. А может, от страха. Тикает пульс в ушах. У Вадима тоже наверняка так тикает что-то внутри. У Серёжи почти никогда не стоит, и он как-то по-детски (блять,фу) стыдливо рад, что Вадим не обращает на это внимание. Впрочем,они всё равно редко занимаются сексом, а кончает Серёжа ещё реже. Вадиму интересно другое. Остаток вечера Сережа лежит на пледе под рабочим столом (красивый стол, очень похож на своего хозяина, такой же монументальный и будто тесаный - неважно чем из неважно чего, это ощущение, а не знание, а Сережа задрочил слишком много задач по теории типов, чтобы дрочить на рациональность), пока Вадим хуярит в доту. Уведомляет о позах, в которых ебал мать нерадивого тиммейта, с такой же расстановкой, с какой отчитывает студентов-распиздяев. Объясняет кому-то по ту сторону дискорда детали сборки героя так же, как читает лекцию. На глазах повязка, в ушах затычки, во рту кляп и половинка марки под языком. На солнечное сплетение выверено безжалостно давит чужая стопа, иногда перекатываясь: с пятки на носок - на ребра или мочевой пузырь. Пару раз поднимается до горла, давит едва-едва на кадык. Вторая прижимает голову к полу, иногда сползая на волосы. Мягко гаду. От тиктокового (тик-ток, ток-тик, дергаться от легких прикосновений, как от электрошокера) мема в мыслях в такой момент становится смешно, и Серёжа заходится в конвульсиях смеха. Стопа возвращается с волос на висок и придавливает ощутимо сильнее. – Вадим, а ты когда-нибудь был лавкой? Через затычки в ушах еле слышно доносится глухой и усталый Вадимов голос. Вадима эти тупые зумерские мемы уже доебали просто. Сережа хихикает сам себе, вспомнив-осознав, что Вадим наверняка не услышал нихуя, кроме мычания. Вспомнить-осознать. Ты никогда не узнаёшь и не создаешь ничего нового, только вспоминаешь забытое. Всё, кроме тебя, уже существует. Серёже хорошо, потому что он больше не пустой. Для определения пустоты нужен контур, а у Серёжи его больше нет.. Воздух во рту такой же плавкий и тягучий, как яблочная меренга от Белёвской мануфактуры, которую прижимаешь языком к небу. Если надавить сильно и быстро то рассыпется и расцарапает к хуям все горло и забьётся смертоносной пылью в легкие. Если медленно -- пойдёт. Може, так ощущается та насыщенная кислородом жижа, которой кормят глубоководнолазов или будут кормить красивых людей будущего перед тем как погрузить в анабиоз для сверхскоростных межпланетных путешествий а может я никогда не был счастливым и полноценным и внутри меня стая детей с моим лицом вечно забивает камнями ревущего навзрыд меня уродливого и переломанного и я смотрю на это со стороны а может – Воздух продолжает наполнять лёгкие, даже когда Сереже кажется, что больше некуда. Проламывает мягко грудную клетку ребрами наружу, продолжает всасываться внутрь - уже вовне. Сережа с пространством вокруг больше не раздельны. Сережа - часть большого, пульсирующего и тактильно приятного ничего. **** Мир всё ещё сохраняет избыточные отчетливость и объем (для Серёжи – спасительно достаточные), воздух гудит и идёт волнами: то ли жара, то ли остатки кислоты ещё гуляют по организму. Ебучий май. Добираться до дома два часа. В Солнечном солнечно, в обдроченной коммуналочной однушке душно и люксово пахнет пылью+плесенью. Всё равно лучше, чем ловить жалостливые и заебано-ненавидящие взгляды соседей по общаге после очередной ночной истерики из-за кошмаров. Раньше Серёжа вообще мог и любил истерить по любому поводу. Потом О. и Марго уехали, и оказалось, что Наталья Борисовна, старая циничная тварь, была права. Истерику закатывают кому-то. Лежать и смотреть в потолок. Надо двигаться. Кому. Куда. Блок питания вырубили. Надо встать и писать код. Надо. Надо? Надо. Как же надо, если я не попадаю по клавишам? Я не могу встать с кровати. Если бы мне было надо, я бы мог. Я бы уже сделал. Серёжа определённо не сходит с ума. *** Вибрирует подзаклинившим кулером грудная клетка, щиплет немного после выдоха изгрызенные губы. Гудит в такт лёгким ноутбук под пальцами. Скрипит мел по доске, запуская по спине волну мурашек, заходится смехом одногруппница на перемене. Всё вокруг Серёжи ежесекундно свидетельствует о своём существовании, и – от обратного – об отсутствии самого Серёжи. Надо что-то делать. - приедешь завтра? Московский, к 11:30. - ок. буду. Первые сообщения за полгода. Пальцы немного подрагивают, но печатают четко. Серёжа сегодня будет валяться на полу в собачьем наморднике, скулить и сжиматься под пинками. Для этого нужны силы и моральная устойчивость. Иногда Серёжа думает, что может закончить всё это в любой момент. Не только связанное с Вадимом, а вообще всё. Иногда кажется, что это единственная мысль, которая действительно принадлежит ему самому, и от этого в предполагаемом месте нахождения предполагаемой души становится почти горячо. Вместе с холодными кистями и ступнями, до которых бесконечно ленивое сердце бесконечно долго догоняет кровь - Сережа тёплый и живой, потому что может себя убить. *** Олег громкий, яркий, пахнущий несвежей одеждой и поездом, отчётливый настолько, что на него больно смотреть, настолько, что воздух вокруг него рябит, искаженный массой его витальности. В Олеге наверняка столько всего, что хватит на три Сережи. Может, с половиной даже. Идут во вкусноточку, потому что у Олега при всех его возвышенных кулинарных замашках слишком болезненная привязанность к картонному хрючеву, которое он не мог позволить себе в детстве. Жует с жадностью, постоянно кидает на Сережу такие же жадные взгляды исподлобья: ты правда здесь? Ты настоящий и живой? Сережа тоже не очень уверен. Машинально кивать, вставлять уместные реплики. Поживу ведь у тебя? Ты не переживай, я не буду мешать учиться. Только если сам захочешь. Нелепая попытка многозначительно подвигать бровями. Серёжа хочет, чтобы ему было стыдно за собственное безразличие в этот момент. – Серый, у тебя точно всё хорошо? Серёжа улыбается настолько непринуждённо и НОРМАЛЬНО, насколько может. Губы начинает припекать, правый уголок рта покалывает намерением судороги. – Да, конечно. Заебался пиздец просто. *** Серёже снится, что его раздирает на части стая собак. Финский залив, холодный солоноватый ветер. Несвежее собачье дыхание, лай-смех, раздирающий барабанные перепонки наравне с клыками, освежевывающими Сережино лицо. Вместо боли Сережа чувствует парализующее возбуждение. Словно ему снова девять и – блять. фу. *** Олег действительно старается быть незаметным, насколько это возможно на двадцати квадратах. Готовит рано утром завтрак, вечером приползает раньше Серёжи, кулинарно выёбывается. Фальшиво завывает под гитару и постоянно заглядывает Серёже в рот. По армейской привычке структурирует пространство по факту присутствия. Резко начинает хватать чистых кружек. В квартире появляются намёки на уют. Вытаскивает безбожно рано на пробежку. Сомнительный способ отметить вступление в право употреблять алкоголь в Ам*рике, но чем бы не тешился. Для баланса всё-таки въёбывают по праздничному пиву. Две сотки за банку. Пиздец, говорит Олег. Пиздец, соглашается Серёжа и вспоминает moёt, который лакал из миски а потом – с пола, а потом Вадим уткнул его в миску лицом и трахал, натягивая поводок, и Серёжа задыхался и захлёбывался и был пустой-пустой. Возвращаются мокрые, и глаза у Олега слишком черные, и воду опять отключили, и поэтому он просто светит своим голым торсом “пока не обсохнет”, и всё так же бросает свои собачьи да-блять-сколько-можно взгляды исподлобья которые Серёжа считывает – компьютерным – зрением. Олег чего-то (кого-то) хочет. Хочет. Хорошо Олегу. Трение истрепаной хлопчатобумажки о кожу. Кажется, на простыни складки, а где-то ближе к подушке колет лопатку крошка. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Серёжино тело движется по инерции в такт толчкам. Спину печет. Сила трения, с днём рождения, и тд. Последний раз он оформлялся три дня назад, перцептивных симптомов из нервной системы не выдавить при всем желании, но если закрыть глаза, то можно поймать за хвост остатки ускользающей внутренней связности. Если закрыть глаза, то можно сойти за жмурящегося от блаженства. С днём рождения, Олег. Подставляться под поцелуи почти приятно. **** Кажется, ебаный май всё-таки сводит с ума всех окружающих. Всем что-то нужно от Сережи. Ультимативно ставит перед фактом скорого визита Марго. Вокзал, время, “встретишь”, знак вопроса риторический. Эту простую схему Сережа уже выучил. Приезжает, белоснежная, пахнет сахарно-сладко и немного гнилостно. Бьёт возвышенной нишевостью по всем каналам восприятия. Они идут в очень популярный бар, о существовании которого Сережа слышит впервые. зажатый в угол во всех смыслах, Серёжа вяло и, видимо, не очень убедительно рассказывает ей о своих сомнительных успехах. Она много цокает и щёлкает языком, гремит кольцами и матерится некрасивыми словами, которые ей очень идут. У неё там, в Питере, подружки, которых она наверняка страпонит по очереди, и успешная карьера творческого интеллигента (богемного алкоголика). Какая же она красивая, как же невыносимо от её белизны и вовлеченности в жизнь и в Серёжу. После двух безалкогольных мохито ткнуться лбом ей в колени и выть, содрогаясь в попытках вытрясти из головы бесконечно тяжелую вату. Без слов даже, потому что что скажешь, когда ебаный май забил лёгкие первым тополиным пухом. Я боюсь военных. Я не способен на любовь ни к человеку, ни к делу. Мне кажется, я хочу убить себя. Слепяще белая Марго берёт нерушимое обещание держать в курсе и уезжает обратно в красивый Питер, в существовании которого Серёжа с каждым днём всё сильнее сомневается. Остается неприятный осадок. Ей очень сильно не похуй, а Серёже – увы. Его участия к собственной судьбе и чужому сочувствию хватило только на вялую неубедительно истерику, и это неловко. **** Серёже снится, что он поджигает ребёнка лет пяти. Снится, как он сам сгорает в пожаре, пока кто-то стоит чуть поодаль и смотрит, не мигая, желтоватыми глазами Лица не разглядеть (зато глаза разглядеть как нехуй, ага), но это, наверное тоже какой-то Серёжа. **** Олег уезжает в лес с каким-то новым знакомым. Вадим ебёт недоделанных дипломантов. Хлипкие шторы не спасают от вездесущего солнца. Строчки опять пестрят красным. Нихуя не получается. Меня не существует. Меня не существует, меня не существует меня НЕ. Безвольную пустоту настолько хочется, нет, необходимо выблевать, что у Серёжи скручивает под солнышком и он закашливается. Закинуться всем, что осталось от скитаний по психиатрам. Немного, но это честная работа. Серёже должно хватить. Марке, некрасиво стащенной у Вадима в последнюю встречу, осталось ещё минут двадцать. Серёжи должно хватить. Свернуться на кровати, прижать колени к груди и выть, понемногу чувствуя, как всё тело охватывает судорога. Пока ещё от страха. Почти сразу же (время уже плывёт, впрочем) начинает спасительно тошнить. Серёжа чертыхается и, прихрамывая, ползёт в ванную. По непродолжительной дороге пару раз полуумышленно прикладывается головой о стены. Падает на кафель и продолжает биться. Когда это с ним делал вадим, было приятнее. Эта мысль вызывает приступ гнева. Хочется вырваться из себя, прыгнуть выше своей головы, хочется, чтобы стало резко холодно, или жарко, или больно. Хочется хотеть. Выломать лезвие из Олеговой (сука) бритвы получается не с первого раза. Моторика всё-таки сдается на милость тремора и идёт по пизде. Если резать по старым шрамам, то это почти не считается. Если ты не чувствуешь боли, то это не считается тоже. Хуёво. Прислониться спиной к стене. Два движения рукой – один удар головой. Повторить. Нужно больше боли. Кто-то большой и безграничный распахивает черные крылья, заботливо посылая в Сережину правую руку импульс, отводящий её от запястья левой. Только и остаётся, что едва заметная красноватая полоска поперек запястья. Мягкие перья щекочут лицо. О чем ты вообще думал? Внутри пульсирует сплетением смыслов и значений огненная, жгучая жизнь. Сережа (?) впечатан в реальность накрепко, он ее самый сильный воин и актант. Серёже – автомат. Он её, эту реальность, вы-е-бет. Серёже нужен автомат. *** Чтобы ответить "нет" на два сообщения, хватает пары секунд.