Я принимаю тебя. И твою скрипку

      Дождь за окном 221Б барабанил по стеклу размеренной дробью, когда Шерлок Холмс оторвал взгляд от микроскопа и понял, что последние двадцать минут не видел ровно ничего из того, что рассматривал.       Причина сидела в кресле напротив.       Уильям Джеймс Мориарти, ныне просто — его Шерлока — самый невозможный человек на свете, листал книгу стихов Бодлера с таким видом, будто решал систему дифференциальных уравнений. Блондинистые волосы мягко светились в свете камина, длинные пальцы переворачивали страницы с той изящной ленцой, которая сводила Шерлока с ума ещё в те времена, когда они были врагами. Шерлок без тени смущения произнёс:       — Это криминально. Тебе стоит выдать ордер на собственный арест за незаконное воздействие на сердечный ритм.       Уильям наконец отложил книгу и посмотрел на него — тем долгим, изучающим взглядом, от которого у Шерлока внутри всё переворачивалось. Не из страха. Никогда больше из страха. А из того самого чувства, которое он когда-то считал помехой для работы.       — Ты становишься сентиментальным, Холмс.       — Ты становишься скучным, Мориарти. — Шерлок поднялся и, сделав два шага, буквально рухнул на подлокотник кресла Уильяма, свешиваясь вниз головой так, что их лица оказались на одном уровне, только вверх ногами. — Я требую развлечений.       Уильям едва заметно улыбнулся — той своей полуулыбкой, которую Шерлок за последние месяцы научился расшифровывать как «я тебя обожаю, но ни за что не скажу это прямо».       — В Лондоне за неделю не случилось ни одного убийства, достойного твоего внимания. Боюсь, тебе придётся развлекать себя самому.       — Жестоко, — простонал Шерлок, запрокидывая голову ещё сильнее, так что волосы рассыпались по обивке кресла. — Моя вторая половинка отказывается организовывать для меня преступления. Что за несправедливый мир.       — Твоя вторая половинка, — Уильям всё же коснулся пальцами его щеки, и от этого прикосновения у Шерлока перехватило дыхание, — слишком ценит покой, которого добивалась много лет.       Они замерли так на несколько секунд — Шерлок вниз головой, Уильям с рукой на его лице, и во всём мире не было ничего, кроме треска углей в камине и стука двух сердец, которые когда-то бились в смертельном танце, а теперь нащупали общий ритм.       — Знаешь, — сказал Шерлок совершенно серьёзно, — я всё ещё иногда просыпаюсь и проверяю, не сон ли это. Что ты здесь. Что ты со мной. Что мы...       Он не договорил. Уильям мягко потянул его за воротник, вынуждая сесть нормально, и тогда — медленно, давая возможность отстраниться — прижался губами к его лбу.       — Я здесь, — тихо сказал он. — И никуда не уйду. Даже когда ты играешь на скрипке в три часа ночи.       — Скрипка — это искусство.       — Это пытка. Вариации на тему «Боже, храни королеву» в до-миноре в четыре утра — военное преступление.       Шерлок фыркнул, а потом совершенно неожиданно схватил подушку с дивана и запустил ею в Уильяма.       Наступила тишина. Уильям посмотрел на подушку, потом на Шерлока, потом медленно, очень медленно взял вторую подушку.       — Ты понимаешь, что ты только что сделал? — спросил он голосом, от которого у преступников по всему Лондону подкашивались колени.       — Совершил акт объявления войны, — просиял Шерлок. — Вперёд, профессор. Покажи мне свою стратегию.       То, что произошло дальше, не поддавалось никакой логике. Великий детектив и бывший лорд преступности носились по гостиной, как двое детей, сбивая лампы (одну — к счастью, керосиновую — удалось поймать в воздухе), опрокидывая стопки книг и периодически падая на пол в клубке из рук, ног, подушек и абсолютно идиотского счастья.       — Сдаюсь! — выдохнул наконец Шерлок, придавленный к ковру Уильямом, который держал подушку прямо над его лицом. — Сдаюсь, ты победил, я твой пленник.       — Пленник? — Уильям наклонился ближе, и подушка исчезла, сменившись его лицом в опасной близости. — И что мне с тобой делать, Холмс?       — Обычно пленников... — Шерлок притворно задумался, проводя ладонью по спине Уильяма, — пытают. Я слышал, есть очень эффективные методы.       — Например?       — Например, ты можешь меня поцеловать. Это будет мучительно. Я буду страдать.       Уильям закатил глаза — жест, который он освоил исключительно за время жизни с Шерлоком, — а потом сделал то, о чём его попросили.       Поцелуй получился долгим, тёплым и совсем не мучительным. Руки Шерлока скользнули под его жилет, пальцы нащупали позвонки через тонкую ткань рубашки, и Уильям выдохнул ему прямо в губы — тихо, расслабленно, позволяя себе то, что никогда не позволял ни с кем другим: быть просто Уильямом.       — Я люблю тебя, — сказал Шерлок в паузе между поцелуями, глядя прямо в глаза. — Я знаю, что я говорю это слишком часто. И что это сентиментально. И что по утрам я невыносим. Но я люблю тебя так, что это, кажется, единственная вещь, которую я не могу разгадать до конца.       Уильям молчал несколько секунд, и Шерлок видел, как дрогнули его ресницы — тот самый тихий сбой в безупречной броне, который случался только рядом с ним.       — А я, — сказал наконец Уильям, — люблю тебя так, что готов терпеть твою скрипку. Что, как тебе известно, является высшим проявлением чувств.       — О, — Шерлок расплылся в улыбке, — ты романтик.       — Я практик. — Уильям легко поцеловал его в уголок губ и отстранился, убирая выбившуюся прядь со лба Шерлока. — И сейчас я практикую спасение моей книги стихов от твоего локтя.       Шерлок оглянулся: действительно, под ним лежал Бодлер, которого они в пылу битвы скинули на пол.       — О, прости. — Он поднял книгу, отряхнул её и протянул Уильяму. — Ты так и не дочитал. Что там дальше?       Уильям взял книгу, но не открыл. Вместо этого он придвинулся ближе, прижимаясь плечом к плечу, и положил голову Шерлоку на грудь — туда, где билось сердце.       — «Там всё — лишь строй и красота, покой и нега», — процитировал он тихо. — Помнишь?       — «В распутной роскоши наряда, в сиянье ласкового взгляда», — подхватил Шерлок, обнимая его свободной рукой. — Ты серьёзно сейчас цитируешь Бодлера, лёжа на полу в моей гостиной?       — А почему нет? — Уильям закрыл глаза. — Мир, наконец, стал местом, где можно позволить себе красоту.       За окном всё ещё шёл дождь. В камине догорали угли. А два бывших врага лежали в обнимку на ковре, и это был самый безопасный хаос, который Шерлок Холмс когда-либо знал.       — Уильям?       — Что?       — Ты будешь смеяться, но... мне не скучно. Даже без преступлений.       Уильям открыл глаза, посмотрел на него и улыбнулся — полно, открыто, без всяких «полу».       — Знаю, любимый. Знаю.       И Шерлок подумал, что ради этой улыбки он готов не расследовать убийства хоть целую вечность. Или, по крайней мере, до завтрака.