Одержимость: в самое сердце

      В полях уже начал таять снег. В парке обнажились тротуарные плитки, а дороги утонули в мутных лужах. По утрам иногда ещё подмораживало, а вот днём солнце пригревает так, что даже в лёгком пальто становится невыносимо жарко. Но стоит его снять, как тебя тут же прихватит холодный ветерок. Да, весенняя погода обманчива. Солнце греет, но земля ещё скована зимним холодом.       По утрам уже светлеет раньше.       Вот и сегодня я проснулся под пение птиц. С вечера окно оставил приоткрытым, оттого в комнате свежо. Я люблю спать под тяжёлым одеялом в прохладной комнате.       Сквозь неплотно сдвинутые шторы пробивался яркий луч утреннего солнца. Я потянулся и громко зевнул. Откинув одеяло, подошёл к окну и открыл, высунувшись из него по пояс и ёжась от пробирающего холода. Я, прищурив один глаз, улыбнулся весеннему солнцу, птице, беззаботно заливающейся на ветке тополя, и новому дню — новой маленькой жизни.       За спиной с тихим шуршанием открылась дверь.       — Встал? — Ба смотрела на меня внимательно, изучая моё состояние.       Улыбка медленно сползла: осознание, какой сегодня день, прошибло меня.                     Его не было в живых.              Сегодня его похоронят.                     Я повернулся: на дверце шкафа висел чёрный костюм, приготовленный ба вчера.       — Да, встал. — Я стыдливо отвёл глаза, понимая, что утренняя радость была не к месту.       — Хорошо. Завтрак готов. Я тебе оладушек напекла. Поешь перед уходом. Хорошо?       Я согласно качнул головой.       — Гуки? — Я поднял на неё глаза. — Ты обязательно поешь, слышишь? Надо есть. Иначе у тебя не будет сил справиться с этим.       Я согласно покачал головой:       — Хорошо, я поем, ба, обещаю.       Она лишь тяжело вздохнула и прикрыла за собой дверь. Я слышал, как тяжёлые шаги стихли за дверью её комнаты.              Через час я сел в такси и поехал проводить его в последний путь.       Погода резко испортилась и помрачнела.              Эти страшные дни для меня прошли как в бреду. Рядом была ба. Больше никого видеть я не желал. Первое время ей кто-то постоянно звонил и спрашивал обо мне. По началу она обращалась ко мне, не хочу ли я поговорить со своими школьными друзьями. Но я только сидел, глядя в окно, и молчал. Она боялась оставлять меня одного. Две ночи подряд спала в моей комнате.       Кто-то всё же приходил и уговаривал меня поехать к его семье, к нему. Я не соглашался, мыча нечленораздельные звуки и мотал отрицательно головой. Это оказалось выше моих сил. Я не мог представить его, молодого, красивого, полного сил, обаяния и любви к жизни, мёртвым. И в гробу.       Я отказывался верить в его смерть.       Я отказывался принимать его смерть.       Ба наблюдала за мной: моё отрешённое состояние её пугало. Но именно она вдолбила мне в голову, что его больше нет. Что больше я никогда не услышу его мелодичный голос и звонкий смех, не увижу его искреннюю улыбку и лучащиеся любовью глаза. Он любил всех и всё.       Но особенно он любил жизнь.       А её так бессовестно и нагло отобрали…                     Больше никогда…                     — И с этим надо смириться, сынок. — Её убаюкивающий голос потихоньку проник в мою голову, наконец достучался до моего сердца. И меня прорвало. Я проплакал на её коленях ночь, лишь под утро уснул. И проснувшись, первым делом порадовался новому дню. Новой маленькой жизни, в которой не будет его.                     Улица перед церковью сплошь оказалась забита машинами, поодаль на стоянке ждали два автобуса, рядом дежурила бригада скорой помощи. И если бы не огромный чёрный катафалк, то можно было предположить, что сегодня здесь венчание.       Церковь была набита желающими попрощаться с ним. Стоял мерный тихий гул. Люди толпились, проходили к скамейкам, усаживались и перешёптывались, но многие желали стоя проститься с умершим. Я поискал глазами кого-нибудь из знакомых, но толпа слилась в одно огромное чёрное пятно, и различить хоть одно лицо мне не удалось.       Я снял кожаные перчатки и расстегнул чёрное пальто. Сел на первое попавшееся свободное место недалеко от выхода и посмотрел вперёд.       Там, перед алтарём, стоял массивный лакированный гроб, обрамлённый венками из живых и искусственных цветов. Справа на постаменте стояла его фотография. Прищуренные от улыбки глаза смотрели на всех тепло, без упрёка. На этой фотографии он улыбался скромнее, чем в жизни: лишь растянутые губы и один уголок рта чуть выше. Я смотрел в его глаза, и мне казалось, что он в своей привычной манере повернёт ко мне голову, подмигнёт и скажет:       — Гуки, не вешай нос! Непременно всё будет отлично!       Родители сидели здесь же. По матери видно, что она не в себе: женщина прятала лицо на груди мужа, а тело содрогалось от непрерывного плача. Мужчина одной рукой обнимал её плечи, а другой время от времени вытирал со своих щёк слёзы. Рядом с ними всхлипывала девочка — его сестра. Он иногда в разговорах упоминал её, но имени её я не знал. Последним сидел молодой мужчина, лет тридцати, может, чуть старше.       К гробу всё ещё подходили прощаться.       Но я так и не решился. Я знал, что в нём лежит он, мертвенно-бледный, со сложенными на груди руками и закрытыми глазами. А мне так хотелось верить, что он улыбается. Это возможно? Я никогда не видел вблизи покойников.       Церковь оказала на меня потустороннее влияние, и пещерный страх овладел мною. Я в ужасе забегал глазами по толпе, вновь надеясь увидеть знакомых, но все сидели ко мне спинами. Я оглянулся назад, на высокие двери, и уже встал, намереваясь покинуть страшное место, но вдруг резко всё смолкло, и я оглянулся — вышел священник. Мне ничего не оставалось, как сесть обратно на скамью.       Началась служба.              Длилась она долго. Песнопения тянулись заунывно, кратко изображая всю судьбу человека, но всё свелось к тому, что за преступление заповеди человек снова обращается в землю, из которой взят:       — Сам Ты, Творец и Создатель человека, один бессмертен; а мы все земные, из земли созданы и в ту же землю возвратимся, как повелел Ты, Создатель: ты — земля и в землю возвратишься. Туда-то все мы, земнородные, и пойдем, с надгробными рыданиями, возглашая песнь: аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа.       Священник молил Владыку и Господа по Его неизреченной милости простить усопшему грехи и удостоить его Царства Небесного:       — Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, где нет болезни, скорбей и страданий, но жизнь вечно блаженная. Аминь.       Люди повторяли, крестились и склоняли головы.       Всё это слилось в долгую, нескончаемую скорбную песню. Стало нечем дышать. Кругом все всхлипывали. Я испугался, что сейчас грохнусь в обморок прямо в проход на каменный пол.       На словах «приидите, последнее целование дадим, братие, умершему, благодаряще Бога…» его мать зарыдала громче.       Я вздрогнул, глянув на неё. Её под руки держали муж и ещё один мужчина, поднимая со стула. Она медленно перебирала ногами, когда они повели её к гробу. Протянув руки к мёртвому сыну, она упала грудью него и завыла. Завыла, как раненая волчица. Я видел, как её руки щупали остывшее тело, тормошили его:       — Открой глаза, мой сыночек! Открой, молю тебя! Ты не должен меня оставить! Ты слышишь меня?       Она просила, умоляла, причитала, не прекращая рыдать. Её глаза не сходили с его лица. Я готов был поверить, что после такого он вправду услышит её и откроет глаза.       Но чудес не бывает.       Все потихоньку начали подниматься с мест. Родные и близкие пошли к гробу с телом, в последний раз целуя умершего. Потом от гроба потянули мать, но она, как умалишённая, металась по телу сына и не давала себя увести. Мужчины всё же отняли её от сына. Она только и видела, как его накрыли простынёй, и упала без чувств. Тут же к ней подбежали из бригады скорой помощи. Пока её уносили, священник крестообразно посЫпал его землёй:       — Господня земля и исполнение ея, вселенная и вси живущии на ней.       На этих словах гроб закрыли крышкой.       Его подняли и понесли к выходу.       Толпа тянулась, шаркала, кашляла, всхлипывала.       Я не помню, как оказалась в одном из автобусов.              Кладбище располагалось за городом, рядом с шоссе. Снаружи было черно и грязно. По одну сторону от нас ровненько стояли могильные плиты, а по другую — с шумом проносились автомобили.       Как только я ступил на землю, мои ноги увязли в грязи. Пронизывающий ветер подхватил полы моего пальто, растормошил концы шарфа, который я наспех повязал поверх пальто, когда выходил из автобуса, и разлохматил отросшие волосы. Он пришпоривал по серому небу мрачные тучи, кидался в спины людей, заставляя поторопиться, отчаянно путался в траурных платьях дам. Они то и дело оправляли трепещущие подолы, придерживали готовые слететь платки и шляпки. У одной женщины из рук вывернуло зонтик. Она всё ещё пыталась его удержать, пока он, как птеродактиль, хлопал перепончатыми крыльями, но она, вскрикнув, выпустила его из рук, и он взметнулся ввысь. Описав рваные дуги, зонтик застрял в ветвях дерева.       Мимо проехала скорая. Катафалк уже отъезжал. Я посмотрел на кладбище: среди молчаливых могил тянулась чёрная процессия. Я вытер ботинки об нерастаявший снег и пошёл за остальными.       Я миновал могилу молодого мужчины, на чьей плите золотым мутно поблёскивала надпись «Любимому мужу и папе». Я отвернулся. Но снова посмотрел на могилу, только в этот раз слева. На плите сидел грязный и потрёпанный суровой зимой плюшевый медведь. Мой взгляд метнулся к надписи: это была могила ребёнка, девочки.       — Боже! — я тихо простонал, прикрывая лицо рукой.       Мне становилось дурно. И чтобы позорно не упасть или, чего хуже, сбежать, стал смотреть только под ноги себе и впереди идущих людей.              Над могилой был натянут тент. Слева от неё возвышалась куча сырой земли, а справа уже установили закрытый гроб, около которого собрались родственники и близкие.       Священник продолжил монотонную молитву за упокоение души умершего.       Я затерялся в заметно поредевшей после церкви толпе, не рискуя подходить ближе.       Я смотрел на гроб и понимал, что там лежит он. И его уже я не увижу. У меня есть только один миг подойти и хотя бы просто постоять рядом с ним. С его последним пристанищем.       На глаза навернулись слёзы. Я заморгал и отвернулся. И в этот миг встретился с глазами Юнги. Они прожигали меня. Он не отвёл взгляда, но и не кивнул в знак приветствия. Его сосредоточенный взгляд сканировал моё лицо, считывал моё состояние. Юнги всегда скупился на эмоции, но насколько чутко относился ко всем — знали единицы, скорее, избранные.       Около гроба заволновались, и я отвернулся. Мужчины из ритуальных услуг вновь подошли к гробу и взялись за ремни.       Мать снова закричала, то заламывая руки, то протягивая их к гробу. Подойти ближе ей не позволяли: с одной стороны всё так же скалой стоял отец, с другой — врач. Я это понял по белому халату, выглядывающему из-под синей форменной куртки. Я слышал о случаях, когда матери бросались в могилы вслед за гробами с их детьми.       Бросив быстрый взгляд на Юнги, — он уже смотрел на гроб — я всё же решился подойти.       Когда я пробрался сквозь молчаливо стоящую толпу и приблизился к гробу, мать замолчала, увидев меня. В ней появились силы, и она резко вырвала руки из захвата и ринулась ко мне. Муж тут же подбежал следом и стал просить у меня прощения за её поведение. Она не слушала его и с неестественно лихорадочным блеском в глазах смотрела на меня. Вцепившись мёртвой хваткой в мою руку, она сбивчиво заговорила:       — Ты! Я помню тебя! Ты-ы-ы-ы! Ты же любил его! — Она вновь закричала, и слёзы из её глаза потекли пуще прежнего. Муж сильнее потянул её, но она выкрикнула, отчего остолбенели все, и я в том числе: — Вы же все любили его! Все! Так скажи! Скажи, что всё, что говорят о моём сыне, неправда! Скажи!       Она, скользя руками по моим рукам, животу и ногам, в ожидании ответа начала сползать передо мной на колени, причитая. Обхватив мои ноги руками, уткнулась в них и умоляла сказать ей правду. — Скажи, что это всё клевета! Скажи, что они очерняют его светлую душу!       Я оглянулся: собравшиеся с надеждой и укором смотрели на меня. Я отыскал глазами Юнги: он, бледнее обычного, смотрел прямо в меня. Секунды тянулись вечность, прежде чем он кивнул. Прикрыв глаза, я повернулся к убитой горем женщине и опустился на корточки, пытаясь её поднять. Сил ей не хватало, потому одной рукой упала в грязь, а другой схватилась за мою руку. Муж всё же поднял её. Я не обращал внимания ни притихших людей, не обращал внимания на грязные руки женщины, что блуждали по мне. Я видел только боль в глазах матери. Боль от несправедливо оборванной и оклеветанной жизни её сына.       — Неправда. — Я произнёс эти нужные слова настолько тихо, что их услышали только они, его родители. Она замерла на мгновение, всё так же глядя на меня с надеждой. И я чуть громче, но увереннее добавил: — Всё, что Вы слышите о своём сыне, неправда. В этих словах нет ни капли правды.       Она обхватила меня за предплечья и уткнулась лицом в мою грудь, громко плача. Её муж ждал, не решаясь притронуться к ней. Но она сама подняла опухшее от слёз лицо и глянула на меня снизу вверх:       — Идём, идём.       Неуверенной походкой вместе с ней я подошёл к гробу. Женщина, взяв мою ладонь, положила её на гроб, а сверху накрыла своей.       — Спи спокойно, мой сыночек. Мой светлый ангел.       За спиной ахнули и вскрикнули. Я в отрешении смотрел на её ладонь, заскользившую по моей руке, крышке гроба к стенке, а потом вниз. Её сердце снова не выдержало. Тело глухо ударилось о притоптанную землю. Муж попытался поднять её на руки, на помощь подоспела бригада из скорой помощи, и тело унесли в машину. Пошли другие к гробу. Я, бросив прощальный взгляд и погладив гладкий холодный гроб, вернулся в толпу. Мужчины из ритуальных услуг перекинули через плечи кожаные ремни и подняли гроб.       С веток с громким карканьем сорвалась стая ворон.       Его осторожно опускали в вырытую яму, когда за спинами раздался надрывный голос отца:       — Стойте! — Он бежал, прихрамывая и подволакивая ногу, и махал рукой. — Стойте! Погодите! Попрощаться! — Он тяжело дышал, опускаясь на колени перед могилой. Отец только и успел поцеловать свои пальцы и мазнуть ими по крышке гроба. Больше не смог дотянуться. — Спи спокойно, мой сын.       Крупные слёзы застучали по гробу. Мужчина больше не стал себя сдерживать: его плечи запрыгали с небывалой силой от боли, рвавшейся из груди. Никто не осуждал. Толпа стояла и глазела на чужое горе.       Ремни вытащили. Священник благословил могилу, окропив её святой водой.              Его отец так и сидел и всхлипывал, уткнувшись ладонями в лицо, когда лопаты вонзились в землю. Глухие удары комьев о крышку гроба отозвались во мне тошнотворным чувством невозвратности: это конец.              Его больше нет.              Вокруг меня всхлипывали люди. Над нашими головами тент трепыхался и рокотал на ветру, желая сорваться и улететь, как можно дальше отсюда. Я поднял к нему лицо: нет, накрепко приделан, не улетит.       Вереницей потянулись присутствующие, бросая в могилу землю — кто горсть, кто три.       Я не двинулся с места.              Гроб засыпали быстро. Лопатами обрубили ровно края. Большими комьями мёрзлой земли обложили могилу, соорудив подобие бордюра. Я поднял глаза на серебристый крест. Он возвышался над могилой, возвещая о новом вечном пристанище новоприставленного. Крест словно плыл по угрюмому небу. Голова закружилась, и мне показалось, что и я, и этот крест парим по небу над всей этой кутерьмой. Я заставил себя вернуть взгляд на могилу, чтобы не упасть.       С могилой покончили. Мужчины перекрестились и, облокотившись на лопаты, замерли. Людей осталось немного. Отец стоял в сторонке. Потом мужчины подхватили лопаты и зашагали вон от могилы.       Вскоре перед могилой стояли лишь я и его отец. Он поднял на меня потухший взгляд и, что-то бормоча себе под нос, тоже поплёлся прочь.       Я стоял.       — М-да. — Юнги поравнялся со мной, поднимая ворот пальто и пряча в нём нос. — Был человек, а теперь нет человека.       — Спасибо, что пришёл.       — Я не мог не прийти.       Он выглядел таким же разбитым, как и я.       Мы оба знали его лучше остальных. Он открылся нам совершенно с другой стороны, с такой, о существовании которой многие и не подозревали. Он был для нас всем.       — Его все любили, — горько прошепелявил Юнги.       В памяти невольно всплыли недавние стенания матери: «Ты-ы-ы-ы! Ты же любил его!»       — Да. Я любил его. И буду любить.              Мы недолго постояли на ветру у могилы человека, который всего несколько дней назад смеялся с нами на уроке литературы. Мы тогда всем классом обсуждали, кто же будет танцевать выпускной вальс на последнем звонке.              Теперь — никто.       Небо громыхнуло. Первый весенний гром. Что редко случается в апреле. Весна вступала в полноправное владение. Мелкая изморось посыпала сверху, омывая землю и пробуждая от долгой спячки.       Всё дышало, трепетало.       Оживало.       Только он не увидит пробуждения новой жизни.