Ответственность

*⋆ ˚｡⋆୨୧˚ ˚୨୧⋆｡˚ ⋆*

Крошечная фигура младенца создавала возмутительно беззащитное ощущение в утешительных объятиях колыбели, когда она наконец-то уснула и спала глубоким, неприкосновенным сном. Мирный, едва слышный звук её сопения был слишком слабым, чтобы разорвать укрывшую дом шаткую, хрустальную тишину. Сквозь полупрозрачные шторы виднелось, как ярко-оранжевые сумерки затягивают побеждённое вечернее небо, и единственное, что препятствовало комнате утонуть во мгле, был только один матовый светильник в форме розового полумесяца. Неподвижно Чанбин, с глубоким вниманием, вглядывался в мягкие, плавные очертания детского лица, как если бы он пытался рассмотреть сигналы дискомфорта под оболочкой невинной младенческой безмятежности. Собственное тело перестало слушаться и налилось тяжестью в тот момент, когда он приподнялся, чтобы перегнуться через кроватку и деликатно, с родительской нежностью пощупать тонкую шею. До этого жар от воспаления казался огненным, но к сумеркам заметно поутих, хотя этого всё ещё было недостаточно, чтобы родительское сердце наконец освободилось от груза тревоги и уничтожающего беспокойства. — Горячая, — ответил он на не озвученный вопрос в глазах Чана. — Как же так… Чёрная тень от беспокойства глубоко залегла на его всё ещё молодом лице, оставляя на сердце озабоченного Чана кровоточащие рубцы. Утро началось с мягкого, бледного света, слабо проникающего сквозь белую корочку на слегка заиндевевших окнах. К полудню дыхание малышки потяжелело — вместо тихого лепета в детской стали раздаваться всхлипывания, а от молока грубо отказывались, что было практически невозможно. Пухлые ладошки сжались в кулаки, словно уповая на утешение, а из розовых губок вырвался влажный, дрожащий вздох. Прохладная и знакомая ладонь Чанбина в очередной раз коснулась лба и с чувством обречённости задержалась. Малышка слишком, не по-хорошему тёплая. Снаружи, за прозрачным стеклом, кружились в безмолвных плясках снежинки. Внутри воздух сгустился от громоздкого медового запаха, от угрюмого настроения и от тихого, неизбежного чувства вины за то, они не доглядели за тем, кто так в этом нуждался. Холода обрушились резко и непредвиденно, но во всей квартире, кроме новой отремонтированной комнаты, было по-летнему горячо, и на какие-то мгновения Чану показалось, что его задушит спёртый воздух, за ним тревога и Чанбин. Его запах обычно ласковый, облагораживающий и чуть заигрывающий, вдруг заискрился, как оголённый провод, и стал чужим. От него начало разить угрозой и предупреждением, затем он стал кусаться вместо того, чтобы вдохновлять, словно Чана пытались вытеснить из дома. Но если он мог судить по тому, что весь день ловил на себе извиняющийся взгляд Чанбина, тогда тот всё ясно осознавал, просто ничего не мог с собой поделать. В этом году зима обещала быть с ними грубой и недоброжелательной. — Я просто волнуюсь, — признался он тихо, вышагивая вместе в коридор и закрывая дверь в детскую. — Всё пройдёт очень быстро, если мы будем правильно о ней заботиться, но я не могу совсем не беспокоиться, Чан. Он поднимает на Чана большие, трепещущие глаза, и их взгляды встречаются на мгновение в тяжелой, молчаливой тишине. Всё, что Чан мог сделать в ответ, это покровительственно приобнять его за плечи, чтобы тот больше не чувствовал, что он в этом один. Нужно было донести, через прикосновения, через запах, что они разделяют родительскую ношу на равных, и что ничьей вины здесь нет. Поэтому он заставил Чанбина подойти ближе и нырнуть в собственный тёплый островок безопасности, в котором тот мог наконец-то расслабиться, потому что от него ничего не требовали — только глубоко дышать и просто быть. Он сразу тяжело уронил голову на широкое плечо мужа и выпустил долгий, дребезжащий вздох, за которым последовал ряд коротких, но глубоких вдохов. Он больше не говорил, а только цеплялся за Чана, как за единственное, что удерживает от падения, втягивая ровный, заземляющий запах густого мускуса, словно он изнемогал от жажды. Страх Чанбина прошёл через Чана трепетным, инстинктивным толчком, и он едва не заскулил тихо и с сожалением. Альфа в нём метался от потребности защитить и винил Чана в том, что тот не уберёг Омегу от гнёта собственных мыслей. Чан прижал его ближе, почти укрывая собой, как лавина, и медленно, ритмично провёл ладонью вдоль спины, как гладят испуганного зверя. Когда напряжение в плечах Чанбина немного спало, Чан прижался мягким утешительным поцелуем к его виску, чтобы закрепить жест, и про себя горько хмыкнул, ведь вместо маленького, упрямого, сильного Чанбина он словно держал в руках фарфоровую куклу. Он мог сказать, что в первый раз страшно всё, чтобы просто утешить. Первый раз за рулём ехать по сложному серпантину — страшно. Убраться из дома ради исполнения мечты в первый раз — страшно. Первая простуда у первенцев — просто ужасно. Но мимолётная тень воспоминания, в котором мать в немом оцепенении качала головой над колыбелью его младшего брата, заставила Чана осечься, до боли прикусив язык. Он вдруг понял, что родительство это не спорт, в котором можно просто закалиться, потому что тяжесть этой ответственности никогда не станет привычной. — Ты и так делаешь достаточно, — произнёс он тихо, но твёрдо, чтобы его уверенность передалась Чанбину не только через прикосновения, но и через слова. — Нам ещё повезло, помнишь? Всё могло быть хуже. Он почувствовал слабое шевеление головы на своей груди — это был кивок, знак хоть и прозрачной, но уверенности. Однако запах говорил за Чанбина больше, чем это могли сделать слова, и тот изменился. Что-то уютное и мягкое закружилось в воздухе, как тёплый розовый рассвет в окне маленькой провинциальной кухни. Обволакивающий, утешающий и влекущий, он почти вытеснил из коридора тот дымчатый тревожный шлейф, сохранив только едва различимые кислые нотки. — Дело в том, что это не просто — видеть, как ей плохо, и ничего не делать, — ответил Чанбин после затянувшегося молчания. — Чувствовать себя беспомощным это просто отвратительно. Широкая, согревающая ладонь легла на затылок, играя с почти чёрными волосами, и Чанбин почувствовал, как телесное тепло рвануло вниз по позвоночнику. — Не говори так, ты не беспомощный, — уверял он. — Ты уже сделал всё, что мог. Мы обязательно справимся с этой заразой. — Обещаешь? Вместо прямого ответа Чан улыбнулся краешками губ, но заложенной в неё искренности оказалось достаточно, чтобы облегчить лежащий на душе груз. Наконец, колючий запах перестал царапать Чану лёгкие. Вместо этого он приятно заскользил на стеночке горла так, что Чану захотелось облизнуться. Чанбин механически развернулся, словно кто-то окликнул его, и уставился на закрытую дверь детской, будто реально можно было увидеть их малышку лежащей в кроватке сквозь стены. Чан позволил себе пялиться. Задумчивый и серьёзный Чанбин всегда выглядел старше своего возраста, словно напряжённый взгляд и морщинка между бровей прибавляли ему непрожитых лет, и только искренняя улыбка, не обременённая тягостями их положения, могла снова омолодить его. — Знаешь, у нас есть немного времени, пока она спит, — тихого произнёс он, пытаясь облегчить напряжение в воздухе. — Пойди ложись и немного отдохни. Судя по мечущемуся взгляду, Чанбин явно колебался с решением, отчаянно цепляясь за край одежды Чана, как за единственную связующую его с реальным миром. В этом был весь Чанбин: самоотверженность всегда лежала в основе его личности, но после рождения малышки, она сильно разрослась, заслонив собой всё остальное. Он словно забыл каково это — заботиться о себе, считая, что экономия на собственном самочувствии поможет не тратить крупицы драгоценных сил, которые можно было посвятить Чану или дочери. В тот миг, когда Чан распознал этот страшный акт самопожертвования, внутри него что-то оборвалось, и он почувствовал себя худшим партнёром, которого можно было представить рядом с Чанбином. — …а вдруг она проснется и ей что-нибудь понадобится? — зашептал он, словно боялся чего-то. — Тогда я немедленно приду и всё улажу, — пообещал он, нежно обхватывая лицо Чанбина руками, бережно снимая напряжение на висках движениями больших пальцев. Его голос был тихий, спокойный и близко напоминал тон, которым Чан успокаивает их капризного малыша. — Тебе это нужно, хотя бы двадцать минут. Но если повезёт, сегодня ты поспишь целых полтора часа. Разнеженный теплом этих прикосновений, Чанбин окончательно и ощутимо размяк. Он буквально плавился, становясь податливым, словно мягкий пластилин в ладонях, и наконец едва заметно кивнул, принимая предложение Чана. Чан запечатлел на его лбу мягкий поцелуй и Чанбину пришлось через силу, словно нехотя выныривая из глубокого сна, покинуть своё безопасное укрытие. Его походка была неуверенной, а ноги казались ватными, когда он побрёл прочь по полутёмному коридору. Чан безмолвно смотрел ему вслед, и только когда дверь спальни отрезала его от Чанбина, он наконец выпустил из легких задержанный воздух. Тишина коридора перестала быть удушающей, но гнетущий запах всё ещё стоял невидимым облаком. Казалось, он пропитал собой штукатурку и древесину стен, сохраняя эффект присутствия Чанбина так ярко, будто тот никуда и не уходил. Снегопад за окном из лёгкого заигрывающего танца снежинок превратился в непроглядную белую стену, словно знакомый переулок внизу утратил привычные цвета, а город окружила плотная молочная дымка. Умиротворение момента почти заставило Чана забыть о тревоге, которая въелась во всю мебель в детской, а работающий без перерыва увлажнитель воздуха выгнал густой, опьяняющий запах Чанбина из комнаты полностью. Чан наконец-то понял, что может дышать. Холодная и обескураживающая зима осталась где-то там снаружи, когда Чан бесшумно подошёл к окну и зашторил его, отсекая их согретую квартиру от городского нещадного морозного пейзажа, перед этим ненадолго задержав взгляд на белых холмиках на дороге, которые выглядели как грубое напоминание, что зима действительно пришла и у неё серьёзные намерения. Ничего особенного, это происходит ежегодно, но дух почему-то всё равно захватывало. Теми же бесшумными шагами он подкрался к кроватке, осторожно заглядывая внутрь, как будто ему нужно было подтверждение, что малышка всё ещё там, и осторожно опёрся о её бортик. Крошка по-прежнему невозмутимо спала, словно её не беспокоила никакая простуда. С каждым неровным вздохом её покатая грудь подскакивала во сне и выглядела такой непозволительно уязвимой, что у Чана защемило между рёбрами. В этом моменте сохранилось столько умиротворения и незыблемой нежности, что он боялся пошевелиться, лишь бы не разрушить его. Поддавшись порыву, он опустил в кроватку руку и бережно подоткнул белую хлопковую простынку с незамысловатым узором, чтобы придать колыбели опрятный, уютный вид. В то мгновение это не было необходимостью, но ему просто захотелось ощутить согревающее тепло на кончиках пальцев и задержаться в этом моменте покоя, пока температура не поднялась снова. В последнее время такие моменты можно было пересчитать по пальцам одной руки. Через некоторое время стало проявляться, что чистое детское умиротворение обладает заразительным свойством. Чан затаился в мягком плюшевом кресле в углу комнаты. На его плечах лежал мягкий, приятный на ощупь плед смешного оттенка, который уютно согревал озябшую кожу, почти как объятия. Холодный свет ноутбука, покоившегося на коленях Чана, слабо озарял гладкие линии его лица, выдававшие тяжёлую степень усталости. Он сидел неподвижно, сдвинув край громоздких наушников, чтобы не пропустить ни единого вздоха в детской кроватке. Вязкая и глубокая тишина изредка прервалась лишь мерным гулом техники и сухим ритмом клавиш. Обладая пленительным голосом, она коварно убаюкивала, нашёптывала сдаться сладкому сну, пока Чан упрямо заставлял себя продолжать работу. Первыми стали тяжелеть веки. Затем текст на экране перестал быть похож на связанные по смыслу слова и превратился в обезумевшую бессмыслицу, будто собственная рукопись смела насмехаться над ним. Противостояние чему-то настолько естественному оказалось Чану непосильным, и в конце концов мир перед глазами затянула мягкая расплывчатая дымка и веки неизбежно сомкнулись. Резкий толчок вырвал его из забытья, стоило подбородку тяжело рухнуть на ключицы. Это было похоже на падение в бездну: Чан вздрогнул всем телом, и ноутбук на его коленях опасно пошатнулся, едва удержав равновесие. Сбившиеся наушники теперь криво висели на голове, и из них продолжал сочиться приглушенный ритм. Стряхивая сонное оцепенение, Чан с силой потёр лицо ладонями, пытаясь согнать липкий отпечаток сна, но быстро понял: этого недостаточно. Нужно средство посерьёзнее, и в сознании всплыло всего одно короткое, хлёсткое слово. Душ. Желательно холодный. Он старался уложиться в несколько минут — нужно было только взбодриться, не более. Напор врезался в кожу между лопаток ледяным кинжалом, заставляя каждую клеточку в теле Чана сопротивляться, но он оставался стоять под холодной струёй, пока в нём не прибавится бодрости. Вода шумела, приглушая оставленные снаружи звуки и запахи, и на короткое мгновение мир казался тихим и безмятежным. Колючие потоки воды постепенно вымывали из сознания въевшуюся серую пыль последней недели, слой за слоем заставляя отступить тени скопившейся усталости. Чан замер под этим холодным ливнем и не двигался до тех пор, пока холод не пропитал его насквозь и по его плечам и спине пробежала крупная, судорожная дрожь. Это был короткий, но понятный сигнал: с него достаточно. Даже когда грубый шелест бегущей воды резко стих, острая, отрезвляющая свежесть всё ещё оккупировала воздух, заставляла неугомонные мысли стекленеть и липла к коже, возвращая уму утраченную ясность. Обледеневшие пятки поцеловал твёрдый и влажный кафель, который в конце охлаждающей процедуры внезапно стал обжигать кожу. Но стоило Чану открыть дверь — и вся безмятежность куда-то испарилась, потому что ему вдруг стало нечем дышать. Голова пошла кругом в тот момент, когда его заволокла густая толща настойчивого, слишком знакомого запаха, в котором он узнал сладкий молочный дымок. Он замер на пороге ванной, сжимая в руках скрипучее полотенце, словно путь ему перегородила невидимая стена. Что-то всколыхнулось внутри, и словно на витрине, в глубине сознания засияло, закружилось одно-единственное, назойливое пульсирующее слово: Чанбин. Тени мыслей, что цикл течки нагонит Омегу в ближайшее время, висели над их домом грозным чёрным облаком всю последнюю неделю. Это не стало неожиданностью, потому что Чанбин подошёл, чтобы предупредить об этом ещё утром прошлой среды, произнося это слово тихо и немного с виноватым видом, будто это было чем-то, за что он должен извиняться. Становилось всё сложнее игнорировать то, каким сильным был этот запах, а был он сокрушающий, насыщенный, сладковато-острый, такой, от которого у Чана мгновенно сжималось горло в удушающих спазмах и сердце билось об рёбра. Некогда ласковый запах, прежде с нежностью успокаивающий его внутренних демонов, теперь исчез. Вместо этого Чану приходилось бороться за каждый вдох в попытках подчинить себе неукротимый нрав разбушевавшихся порывов. Медовый запах оказался чересчур влекущим и тянул его вперёд наперекор внутреннему протесту, как если бы между ним и Чанбином протянулась невидимая нить. Тогда Чан пытался дышать ровно, медленно, заставляя себя думать. В коридоре он перемещался осторожными, почти неслышными шагами, как на охоте, потому что тело одновременно было слишком тяжёлым и слишком напряжённым из-за того, что мышцы отзывались на запах быстрее, чем он успевал осмыслить это. Дверь детской была слегка приоткрыта, но образовавшейся щели оказалось достаточно, чтобы квартира мгновенно погрузилась в суровый водоворот лакомого, сдобного запаха. Чан толкнул её плечом чересчур небрежно, словно она была препятствием между ним и его Чанбином. Тот стоял у кроватки, склонившись над ребёнком, как бдительный, неусыпный сторожевой. Его тёмные локоны падали на лицо шёлковыми прядями, одна рука тяжело лежала на бортике, другая осторожно поправляла детское одеяло. Движения были медленные, аккуратные, выверенные, но слишком медленные касания выдавали чуждую неуверенность. Прежде чем Чан понял это, он это почувствовал. Запах Чанбина в комнате был почти оглушающим, обезоруживающим, как удар по голове обухом. Запах обволакивал всё пространство так, что от него было невозможно спрятаться. Он оседал на коже, проникал в лёгкие, словно Чан пытался глотнуть воздуха посреди пожара, и был густым, горячим, пропитанным отголосками подкравшейся течки. Сердце Чана затрепетало заточённой птицей и что-то внутри мгновенно завыло, а он почти до боли сжал челюсти. — Бин, — его тихий голос заставил Чанбина едва заметно вздрогнуть. Когда Чанбин выпрямился, по тому, как он держит себя, стало видно, насколько тяжело ему даётся просто стоять на ногах. Размашистые плечи заметно напряжены, дыхание чуть рваное, пальцы сжимали бортик кроватки так, будто без неё он просто рухнет на пол сразу, как только разомкнёт ладонь. Блаженный, паточный шлейф ударил в нос настолько сильно, что у Чана на секунду потемнело в глазах. Тело откликалось слишком быстро, мышцы напряглись, дыхание стало тяжёлым, и где-то глубоко внутри, как ветер перед началом шторма, поднималось первобытное желание защитить, пометить и спрятать там, где никто не найдёт. — Всё нормально, — пробормотал Чанбин хрипло, не оборачиваясь. — Мне нужно было проверить её. Чан подошёл ближе. Теперь он видел, как Чанбин постепенно теряет контроль над собственным телом. Как мелко, почти незаметно дрожат его плечи. Как сильно напряжены мышцы. Как он почти незаметно переносит вес с ноги на ногу, будто тело отказывается держать самостоятельно равновесие. В кроватке, под мягким одеялом, всё ещё тихо сопел их ребёнок — маленький, хрупкий, беспомощный комочек. — Её жар почти спал… — снова заговорил Чанбин, не отпуская бортик, как утопающий спасательный круг. — К-кажется… либо я настолько горячий. — Ты должен был позвать меня, — хрипло сказал Чан. Он видел, каких усилий для Чанбина стоило просто поднять голову, чтобы всмотреться в Чана. Взгляд его кукольных глаз был затуманен, словно он пытался смотреть сквозь два мутных стёклышка, пунцовые щёки пылали жаром, а дыхание срывалось короткими, неровными вздохами. Невыносимо было смотреть на него и даже просто находиться рядом, ведь этот запах, отравивший воздух, с новой беспощадной силой бил прямо по тому первобытному, что спало глубоко внутри. — Ты был в душе. — И что? Чан осторожно коснулся его локтя и одного прикосновения оказалось достаточно, чтобы Чанбин едва заметно вздрогнул из-за того, что через его тело ударил болезненно-сладкий разряд. — Пойдём, — тихо сказал он. — Ты сейчас упадёшь. — Я в порядке, — упрямо ответил Чанбин, но пальцы всё равно соскользнули с бортика. То, что произошло потом, случилось почти мгновенно. Чанбин пошатнулся, когда его ноги, ставшие вдруг ватными и непослушными, отказались держать вес. Казалось, что встреча с полом была неизбежна, но прежде чем он успел потерять равновесие, Чан уже был рядом. Он подхватил его за талию, на краткое мгновение прижимая к твёрдой груди податливое тело. Этой мимолётной близости оказалось более чем достаточно, чтобы аромат захлестнул сознание. Тёплый, плотный, Чан почти мог почувствовать его на своей коже. Он зажмурился, с трудом выдыхая, пока внутри него, сметая всякие остатки самообладания, поднималась глухая, губительная волна древнего импульса. Он не должен был допустить, чтобы его Омега мучился. Он сжал челюсти сильнее. — Нам нужно выйти отсюда, — хрипло сказал Чан. На этот раз вместо ответа Чанбин тихо выдохнул, уткнувшись лбом в его плечо, будто просто больше не мог держаться. Вид слабого, ранимого и такого беспомощного Чанбина толкал Чана за край, и он мягко провёл ладонью по его волосам, пытаясь успокоить не только его, но и себя. — Пойдём, — повторил Чан тише. — Я буду рядом. Он обнял его ещё крепче, рискуя сдавить все внутренности, пока тот окончательно не нашёл равновесие, и медленно повёл к двери, стараясь двигаться осторожно. Потому что позади них оставалась детская, а Чан не был уверен, что сможет продолжать бороться с голосами в своей голове, если они задержатся здесь ещё немного. Он довёл Чанбина до спальни почти на автомате, стараясь дышать медленно и не слишком глубоко. Тот плёлся рядом, тяжело опираясь на него и едва перебирая окаменевшими конечностями, дыхание становилось всё глубже и горячее, и каждый вдох приносил новую дозу густого, насыщенного, почти обволакивающего запаха. Спальня встретила их мягким полумраком и знакомым запахом — ткань, подушки, их особенное место, островок безопасности. Осознание обрушилось на Чана внезапно, лишая дыхания. За то время, что они провели по отдельности, Чанбин бережно возводил их общее гнездо. Огромное гнездо, раскинувшееся на добрую половину кровати, стало осязаемым доказательством того, что мысли омеги перестали быть чем-то рациональным. Пледы, мягкие толстовки, подушки, вещи с их запахами, всё было сложено так, чтобы Чанбин чувствовал себя в безопасности в своём уязвимом положении. Чан осторожно усадил его на край и тот почти сразу потянулся к пледу, неловко сжимая пальцами ткань, будто тело само, независимо от рассудка, искало место укрытия. — Ложись, — тихо сказал Чан. Чанбин не спорил. А даже, если бы он хотел, у него не было столько сил, чтобы тратить их на бессмысленный протест. Он медленно, не без посторонней помощи, забрался в гнездо, утопая в мягких слоях текстиля, и почти сразу свернулся в позу эмбриона, подтягивая к лицу одну из толстовок Чана. Его плечи всё ещё слегка дрожали. Стоя вплотную, Чан невольно впитывал аромат вокруг гнезда, который к тому моменту превратился в вязкую, обволакивающую дымку. Он оставлял на стенках горла сладкий, тревожный осадок, забирался под кожу и отравлял лёгкие, заставляя инстинкты сворачиваться в тугую спираль, готовую вот-вот лопнуть. Громче всех звучал голос, который умолял лечь рядом, прижать, укрыть собой. Но, наступая на горло своим внутренним побуждениям, Чан сделал шаг назад. — Я сейчас вернусь, — хрипло сказал он. Чанбин поднял на него мутный взгляд. На секунду в нём мелькнула тревога. — Чан… — его голос был едва различимым, почти жалким. — Ты уходишь? К ней? От этого становилось только хуже. Но Чан заставил себя подойти ближе и осторожно коснулся его волос, несмотря на обжигающий страх сорваться. — Я рядом, — снова тихо. — Просто… подожди минуту. Чанбин обречённо выдохнул и с видом полной покорности судьбе снова уткнулся лицом в тёплую ткань, притягивая плед ближе к лицу. Тогда Чан практически вынес себя из комнаты, охваченный единственным желанием — оказаться как можно дальше, забыв о хрупкой тишине, которой он обычно так бережно придерживался ради сна малыша. Балконная дверь распахнулась со слабым скрипом и холод ворвался внутрь, обдав Чана резким, чистым, морозный воздухом. Он сделал шаг наружу, лютая стужа ударила по коже, по лёгким, по разгорячённому телу. Снег лежал на бортике тонкой белой шапкой, и дыхание Чана вдруг стало выравниваться. Запах Чанбина здесь почти исчезал, растворяясь в морозном воздухе. Вместо него была только безмолвная иссиня-чёрная ночь, колючий снег и облагораживающая тишина. Сердце постепенно перестало бесноваться в груди, мышцы понемногу расслаблялись, Чан позволил себе опереться ладонями о холодные перила и закрыть глаза. Чан знает, что течка это не катастрофа, потому что они уже справлялись с этим раньше. Это просто период, который они должны переждать, и снова единственным их обязательством станет умиротворённо спящая за стеной крохотная душа. С ещё одним сделанным глотком морозного воздуха мир наконец-то стал медленнее вращаться. Стук отбойного молотка в ушах сменила расслабляющая тишина, пальцы закололо от холода, но Чан продолжал стоять, позволив чувству постепенного схождения с орбиты на землю захватить его разум и тело. Будто внезапным порывом ледяного ветра, краткий миг затишья внутри этой тихой гавани был небрежно сметён. Сначала Чан уловил краем уха назойливый, едва различимый звук, похожий на отголосок мигрени, а мгновение спустя он обернулся в детский дребезжащий плач. Он не прекращался, наоборот, становясь всё громче и настойчивее, пока Чан не почувствовал, как внутри всё снова болезненно сжалось. Мир перестроился за считанные секунды, а инстинкты оголились. Ребёнок сейчас совсем один. Чан сорвался с места быстрее, чем осознал это. Балконная дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, и он быстрым, размашистым шагом направился на этот волнующий звук рыданий. В пространстве коридора вновь начал густеть тяжёлый, обволакивающий, пропитанный горьким привкусом тревоги запах Чанбина, от которого Чан крепко сжал челюсти. У него едва оставались силы для сопротивления: рациональность рассыпалась, как стекло, осталась та незнакомая, нерациональная часть его, которая требовала принять древний неукротимый импульс внутри себя и перестать бороться против естественности. Однако стены всё ещё содрогались от детского крика, и это было единственным, что удерживало его от того, чтобы не сорваться. Когда он толкнул дверь, звук окончательно стал невыносимым. Нежный тёплый свет от ночника мягко разливался по комнате, вырывая предметы из тёмных лап сумрака, и в этом уютном полумраке их ребёнок лежал в кроватке, беспокойно двигая крошечными кулачками. — Тшш… — тихо выдохнул Чан, подходя ближе. Он наклонился и осторожно поднял малышку, как будто та была сделана из стекла. Горячая, сонная, она всё ещё пахла молоком, а от её ползунков веяло детским кондиционером для белья и Чанбином. Плач сразу из захлёбывающегося перешёл в тихий скулёж. Это можно было считать маленькой победой. Она неосознанно прижалась к отцовской груди, позволяя себе забыться голубым сном под мерный ритм отцовского сердца, а крохотные пухлые пальцы цепко схватились за ткань его футболки в поисках утешения, безопасности и дома. — Ну, ну… Всё хорошо, — прошептал Чан, мягко покачивая её. Тёплый молочный аромат, исходящий от волос и нежной кожи младенца, окутывал Чана ласковым, деликатным облаком, но за ним уже поднималась волна другого, более интенсивного запаха. Почувствовав его, Чан непроизвольно сделал глубокий, жадный вдох, словно пытаясь до краев наполнить лёгкие этим туманным коктейлем безмятежности и дисфории. Густой, горячий запах Чанбина не был прилипшим к одежде призраком, это был прямой, зазывающий свет маяка, который тянулся из глубины квартиры. Чан тихо выдохнул. Зверь внутри него заметался в агонии, требуя невозможного. Он чувствовал, как через него натянулась тугая струна, которую тянут в разные стороны ребёнок на его руках и омега в спальне, оставленный без присмотра. Напряжение было ощутимым и уже начало разрушать его изнутри. Тонко улавливая укол тревоги, который медленно начинал подниматься в воздухе, малыш снова тихо пискнул. Чан виновато провёл ладонью по детской спинке, аккуратно покачивая. — Нет, нет, нет, извини меня, всё хорошо, правда, всё хорошо, — тихо сказал он, больше для себя, чем для ребёнка. Со временем плач окончательно стих, оставив после себя звенящую пустоту, которая оказалась настолько хрупкой, что её мгновенно разрушил новый рваный, едва уловимый звук, доносящийся из глубины коридора. Это был Чанбин. Его короткие, неровные вздохи, переходящие в тихое, беззащитное скуление в момент, когда контроль над собственным телом рассыпается под тяжестью слепых потребностей чувствовать своих рядом, быть защищённым. Чан медленно закрыл глаза, выпуская из лёгких остатки спокойствия, прежде чем сдаться этому голосу. — Боже… Ребёнок, окончательно сморенный болезнью, доверчиво расслабился на руках Чана, делая мысль об уходе ещё более невыносимой. Но из спальни снова донёсся звук и в нём было столько неприкрытой беспомощности, что у Чана внутри всё болезненно затянулось тугим узлом. Он лишь теснее сомкнул руки вокруг ребёнка и основательно принял решение, в котором он не должен будет выбирать. — Ладно, — тихо сказал он. — Пойдём к папе. Он вышел из детской медленно, боясь разбудить малыша. Темнота коридора уплотнялась, а колючий и тревожный запах Чанбина за секунду обвил голову Чана, как тёплый пар. Дверь спальни неловко скрипнула, и Чан застыл: Чанбина почти не было видно в укрытии из пледов и вещей, которые он сжимал в руках. Он лежал на боку, и даже в полудрёме тело продолжало предательски дрожать, как во время лихорадки. Звук открывшейся двери заставил Чанбина мгновенно среагировать и он показал голову из убежища, глазами сразу нашёл ребёнка, и в этот момент его лицо смягчилось: напряжение спало, но не ушло из тела окончательно (запах всё ещё кусался). — Всё в порядке, она просто проснулась, — тихо сказал Чан, подходя ближе. — Но мне кажется, что у неё снова поднимается температура. Чанбин ничего не ответил, не в силах отвести взгляд, полный упоения и беспокойства, от ребёнка. Чан осторожно, стараясь не разрушить хрупкий идиллический храм, построенный омегой, опустился на край кровати возле самого гнезда. Младенец во сне едва заметно зашевелился на руках у Чана, инстинктивно потянувшись навстречу, будто его коснулся знакомый, родной, более крепкий аромат родителя. Эта реакция заставила пузырь напряжения внутри Чанбина лопнуть, его плечи опали, он выпустил из лёгких застоявшийся воздух долгим, судорожным вздохом. Он медленно вытянул руку из мягких складок пледа, ища знакомого тепла. Пальцы едва коснулись крошечной спинки, словно удостоверяясь, что она действительно здесь, живая, тёплая и ничего ей не угрожало. Малышка издала крошечный звук, будто собираясь снова зайтись в безутешных рыданиях, но вместо плача, она ещё плотнее прижалась к твёрдой груди. Комната наполнилась смешанным запахом: сладковатым молоком, мягким теплом детской кожи и густым, вязким омежьим ароматом Чанбина. Чан почувствовал, как внутри снова начинал подниматься шторм, но теперь он был другим: голос, который до этого хотел власти, требовал только оберегать любой ценой. Он аккуратно переложил ребёнка на мягкое углубление между слоями пледов, поддержав маленькую спинку ладонью. Чанбин инстинктивно подтянулся ближе, медленно, но уверенно обнимая малыша руками. Его движения были немного неуклюжими, но как только дыхание ребёнка наконец-то выровнялось, это перестало иметь значение. Дрожь, бившая Чанбина, становилась всё слабее, тело наконец начало поддаваться усталости, окончательно расслабляясь, пока сознание не рухнуло в блаженную пустоту. Чан сидел рядом, не осмеливаясь пошевелиться, заколдованно наблюдая за тем, как Чанбин осторожно, почти невесомо, прижался носом к мягкой, пушистой макушке и судорожно выдохнул. Впервые за долгое время тяжёлый, горький мускус омеги начал таять, уступая место чистым, ласковым, умиротворённым нотам, похожим на что-то, по чему он очень скучал. Он неуверенно протянул руку и медленно, с вибрирующим терпением, провёл ладонью по волосам Чанбина, чтобы это хрупкое мгновение покоя отпечаталось на его коже. — Вот так… Всё будет хорошо, — тихо сказал он. Малыш тихо сопел между ними, а её мягкие, ровные вдохи рассеивались в ночном покое. Страх потерять ощущение контроля над маленьким человеком оказался сильнее усталости, поэтому рука Чанбина всё ещё твёрдо лежала на её спинке, несмотря на то, что тот почти заснул. Малышка уже видела третий сон, уткнувшись лицом в плед, её крошечная ладошка лежала на груди Чанбина, а пальчики иногда едва сжимались в сладком небытие. Чан остался сидеть снаружи гнезда, пытаясь уместиться на краю кровати, но внутри всё равно было так жарко, что приглашающее тепло от их тел достигало и его, как будто кто-то хрустальный голосом продолжал звать его по имени. Чан коснулся волос Чанбина почти невесомо, лишь бы не потревожить его хрупкий покой, к которому они так тяжело шли. Пальцы легонько скользнули по мягкой, гладкой щеке и на миг замерли, запоминая линии его расслабленного лица. Тот едва заметно повёл плечом, но не проснулся, а лишь, находясь на грани сознания, сомкнул руки вокруг дочери. В груди у Чана защемило от чувств. Он поправил край пледа в каком-то непроизвольном акте преданности, хотя в этом не было необходимости, и замер, позволяя себе просто наблюдать сосредоточенную в этом импровизированном гнезде нежность. Внутри него самого наконец воцарился штиль. Тяжёлое, рваное напряжение, из-за которого он хотел уйти, растворилось, оставив после себя лишь чуткую бдительность. Осторожно откинувшись на изголовье, он так и остался снаружи гнезда. Ждать. Он запретил себе засыпать. Минуты текли, как вода, в вязкой тишине, пока Чанбин не издал во сне долгий, едва различимый выдох. В тот же миг Чан уловил медленные перемены в облаке запаха, окружившем спальню. С новой волной аромат стал глубже, в нём появилось новое осязаемое тепло, и по комнате поплыл первый сладкий, властный, оседающий в лёгких вал течки. Паточная сладость начала медленно отравлять воздух, вытесняя отрешённость и безмятежность, заменяя их первобытной жаждой. — Тшш… — почти беззвучно выдохнул он, сглатывая сладкую слюну. — Потерпи совсем немного. С губ Чанбина сорвался тихий, надломленный стон. Он ещё не проснулся, но его тело инстинктивно ринулось к краю гнезда в поисках защиты. Запах вскипел снова, как бульон, обретая пугающую, более глубокую концентрацию, которую становилось сложнее контролировать. Аромат сделался ещё тяжелее, а дурманящий, сладкий поток стал совершенно неотвратимым. Чан зажмурился до искр перед глазами и до боли впился ногтями в ладони. Каждой клеточкой своего тела он отчаянно сопротивлялся неумолимому побуждению смять в объятиях, как будто Чанбин ничего не весит, впиться в шею и задохнуться в медовом запахе его кожи, пометить, укрыть собой, пока он не пропитается этим дурманом насквозь, и никогда больше не выпускать из этого кокона. От этого рокового падения его останавливало только то, что это была точка невозврата. Стены спальни словно начали давить, не в силах сдержать этот концентрированный шлейф. Чан посмотрел на них ещё раз, чтобы убедиться, что этот островок безопасности среди пледов и толстовок, больше не защищал, но бурю нельзя было переждать больше нигде, кроме как там. Тело уже сотрясала мелкая дрожь, словно его одолел озноб, и бренное осознание окончательно обрело форму мысли. Он подобрался, напряженный как натянутая струна. Разум уже работал на опережение, просчитывая каждый шаг, каждое действие, которое выручит их в самые трудные первые дни. Снаружи бесшумно падал снег, его ледяное спокойствие ярко контрастировало с плавящей атмосферой, от которой в комнате становилось всё жарче, воздух становился горячим, раскалённым. Бессознательно Чан мягко, почти виновато, вновь провёл ладонью по волосам Чанбина. — Я рядом, — прошептал он. Чанбин не отозвался, но его пальцы судорожно, до побелевших костяшек вцепились в простыни, сминая мягкую ткань, словно пытаясь удержаться за остатки ускользающей реальности и опоры. Чан не шелохнулся, он остался сидеть рядом, прикованный взглядом к последнему мигу незначительного покоя, потому что путь до рассвета предстоял долгий. Эта ночь только начиналась.

*⋆ ˚｡⋆୨୧˚ ˚୨୧⋆｡˚ ⋆*